Конец Уайлда

      Хадсон              Сегодняшний день начался просто потрясающе. Проснулся, услышав сообщение от Саттона, в котором он писал «Я возбужден, где ты?», и мне пришлось объяснять, что я действительно переехал, и это должно было стать самым худшим моментом дня, но потом начались разрушения. Даже прогулка до конца улицы и обратно не помогла избавиться от раздражения, которое бурлило во мне.       Эта неделя была просто катастрофой.       Хартвелл наблюдает за мной ленивым взглядом, потягивая кофе, а Кеннеди из-за своего беспокойства не может усидеть на месте. Он готовит завтрак на плите, которую мы приковали к столбу, и избегает разговоров с нами обоими. Из нас троих Кеннеди больше всех рад быть здесь, но после вчерашнего дня, проведенного за подкачкой шин, даже он начинает задаваться вопросом, зачем мы здесь остались.       Мой взгляд скользит по стеклу, сверкающему на лужайках перед домом, и я заставляю себя выдохнуть. Окна все равно пришлось бы менять. Конечно, они защищали от непогоды, и теперь нам придется и их забивать досками, но это не полная катастрофа.       Но что будет, когда их заменят? Уайлд разбьет и их? Он снова и снова будет уничтожать все наши достижения? А когда мы будем продавать дом, он появится во время показа и будет угрожать всем нашим покупателям?       Я подношу кулак ко рту и кусаю костяшки пальцев со всей силой, на которую способен. Крик умирает в моей груди, и мне требуется слишком много времени, чтобы выкинуть из головы всю эту хрень с Уайлдом. Что бы ни случилось, я приму это как данность. Я не отступлю.       Мой телефон вибрирует в кармане, и я вытаскиваю его, вспомнив сообщение от Саттона. Я здесь не только ради своих братьев, но и потому, что мне нужно было уехать. Его сообщение – прекрасный пример того, почему.       Если бы я остался дома, я бы точно проснулся от его звонка с предложением перепихнуться и точно переспал бы с ним. Потому что я не умею принимать решения, особенно когда дело касается моего члена.       Когда я открываю сообщение, которое прислал Саттон, до меня доносится запах яичницы. Мне нужна секунда, чтобы убедиться, что я читаю именно то, что читаю.              САТТОН:       Постой. Ты серьезно? Ты действительно там? Это самая тупая хуйня, которую я когда-либо слышал. Не пиши мне, когда вернешься. Ты и так был последним в моем списке.              Я так крепко сжимаю телефон, что, клянусь, еще немного, и экран треснет. Мы были далеко не моногамны, и я знаю, что он говорит это только для того, чтобы меня разозлить, но почему-то это все равно срабатывает. Я подумываю ответить ему тысячей и одним оскорблением, но беру себя в руки и вместо этого убираю телефон.       Игнорирование только еще больше его злит.       Я знаю. Мы уже играли в эту игру.       По крайней мере, находясь здесь, я не буду первым, кто сдастся.       Кеннеди протягивает мне тарелку, и я отбрасываю все, что уже произошло этим утром, чтобы присоединиться к ним.       – Что сказал твой дикарь? – осторожно спрашивает он.       – Как обычно. – Я беру пальцами жареное яйцо и откусываю кусочек. – Это его город, убирайся, бла-бла-бла.       Кеннеди бросает испытующий взгляд на Харта, но наш брат игнорирует нас обоих.       – Может, нам стоит его послушать.       – А может, и нет.       – Он разбил все наши окна. Что нам теперь делать?       – Забить их досками.       Я вижу, что Кеннеди разрывается между двумя чувствами. Он цепляется за любую малейшую надежду, которую я могу ему дать, и, к его счастью, я умею болтать как никто другой.       – Но это же очередная неудача? – Он не выглядит убежденным.       – И я сомневаюсь, что она будет последней. Послушай, я знаю, что это дерьмо. Я знаю, что эта ситуация – настоящая заноза в заднице, но он не имеет права нами командовать. Мы много работали для этого. Мы заслуживаем то, что имеем. Вспомни, как ты был взволнован, когда мы только приехали сюда.       Он тыкает в яйца.       – Может, мы могли бы завести своих кур?       Я совсем не это имел в виду, но это уже начало.       – Вот это разумная мысль. Мы построим курятник рядом с домом, и тогда у нас будет столько яиц, сколько нам нужно.       Харт стонет.       – Разве у нас и так не хватает дел?       – Если Кеннеди хочет кур, он может их завести.       – Круто, значит, ты хочешь быть здесь, Кеннеди хочет кур, а я хочу сброситься с крыши. Это значит, что я следующий?       Если бы я думал, что Харт настолько серьезно относится к этому, что действительно может покончить с собой, я бы отправил его к психиатру, прежде чем он успел бы понять, что происходит. Но он не склонен к самоубийству, он просто засранец.       – Ты всегда жалуешься, что у тебя нет цели в жизни. Ну, вот я здесь, пытаюсь дать тебе что-нибудь. Но я могу помочь тебе только частично. Остальное ты должен сделать сам.       – И тебе нужно потрахаться. Слышал что-нибудь от Саттона в последнее время?       Я чуть не бросил в него свой телефон. Почему я всегда знаю, когда люди специально пытаются меня вывести из себя, и им это все равно удается? Мне действительно нужно поработать над своим гневом.       – Слышал, на самом деле, – говорю я с улыбкой, которая причиняет мне боль и, вероятно, так и выглядит. – Мы потрахались, прежде чем я уехал, так что на время мне хватит. Спасибо, что беспокоишься обо мне, брат.       Кеннеди фыркает и запихивает в рот целое яйцо.       – Он засранец, – ворчит он с набитым ртом. – Он тебя не заслуживает.       – В том-то и дело, что он засранец. – Я машу рукой. – Я гей, помнишь?       От слабой улыбки у него подрагивают усы.       – Я не имею в виду буквально. Я имею в виду, что он ужасно с тобой обращается, и ты не должен это терпеть.       – Это секс, – говорю я, пытаясь отмахнуться. Вот почему я не говорю с ним о Саттоне. Мой брат романтик, и я не думаю, что он спал с кем-то, в кого не был безумно влюблен. – Неважно, как он со мной обращается. Важно только то, что я получаю удовольствие.       – Твоя жизнь меня огорчает.       – По крайней мере, я не пережил три разбитых сердца уже в этом году.       Улыбка исчезает с лица Кеннеди.       – Жестко, брат, – бормочет Харт.       Он прав.       – Прости, – говорю я Кеннеди. – Уайлд вывел меня из себя.       Кеннеди, который всегда был лучше меня и Харта, позволяет мне выйти из ситуации.       – Что мы с ним будем делать? Мы не можем позволить ему продолжать воровать наши вещи. Мы скоро обанкротимся.       – Можно нанять охрану, – говорит Харт.       – Можно, но это обойдется в целое состояние.       – Установить заборы, чтобы они не могли проникнуть? – предлагает Кеннеди.       Я провожу взглядом по периметру, от одного конца улицы до другого, затем вдоль домов, за которыми деревья поднимаются по склону холма.       – Тут никаких заборов не хватит.       Харт барабанит пальцами по холщовому стулу.       – И я сомневаюсь, что такая мелочь, как забор, остановит этого парня.       – Тогда вернемся к оружию? – Я наблюдаю за реакцией Кеннеди.       Он пинает землю, все еще думая.       – Откуда вообще взялся этот парень? А остальные? Я насчитал еще трех человек, кроме него, не говорите мне, что они все просто... просто... живут на деревьях или что-то в этом роде.       Я быстро соображаю.       – У них где-то должен быть дом.       – Вероятно, неподалеку, раз они каждый день наблюдают за нами.       Я смотрю сначала на Харта, потом на Кеннеди и снова на Харта. Если у них есть дом, они так же уязвимы, как и мы. Может, даже больше. Здесь нет наших личных вещей, только старые, изношенные здания, в которые мы пытаемся вдохнуть жизнь. Горный человек или нет, у него должны быть вещи. Вещи, которые он любит или которые ему нужны.       – Вот оно.       Кеннеди поднимает брови.       – Что?       – Если они хотят портить наши вещи, мы ответим им тем же.       – Я совсем не это имел в виду.       – Я за, – говорит Хартвелл, не дожидаясь, пока Кеннеди закончит говорить. – Давайте разнесем что-нибудь.       – Мы ничего не будем ломать. – Кеннеди пристально смотрит на нас обоих. – Мы пытаемся сгладить ситуацию, а не усугубить ее. Как ты думаешь, что они с нами сделают, если мы испортим их вещи?       – Понятия не имею. – Я смотрю на Харта, и на долю секунды в его глазах появляется жизнь. – Но мы это выясним.       – Нет.       Я вздрагиваю от резкого тона Кеннеди. Сначала я думаю, что он шутит, ведь он самый спокойный парень на свете, но выражение его лица соответствует тону.       – Прости?       – Пожалуйста, не делай этого. У нас все хорошо, и я устал просыпаться и гадать, что, блядь, сегодня нас подведет. Я хочу сосредоточиться на нас троих и наших планах на это место. И все.       Я не могу винить Кеннеди, потому что я тоже этого хочу.       – К сожалению, эти парни не дают нам такой возможности.       – Я не хочу усугублять ситуацию. Это должно было сблизить нас.       Харт хохочет.       – Это? Правда?       Мы оба игнорируем его. Но я не могу игнорировать то, что говорит Кеннеди дальше.       – Я так волновался за вас обоих. Дома нам везло, если Харт появлялся на работе, а ты, если не впадал в депрессию из-за того, что переспал с Саттоном, и не пил, чтобы забыть о нём. Я боялся, что ты... ну, знаешь, сорвешься.       Трудно винить его за эти мысли, когда у меня самого они были. Я совершенно не готов к тому, что он это заметил.       – Я перерос это. Это были недальновидные подростковые выходки. И все.       Его взгляд неожиданно проницателен.       – Неужели?       Мы не будем об этом говорить. Я беру шлем и протягиваю руку Харту.       – Ключи?       Он роется в кармане, прежде чем бросить их мне.       – Куда ты едешь?       – Найти Уайлда.       – Хадсон...       Я перебиваю Кеннеди, прежде чем он успевает забеспокоиться.       – Поговорить. Заключить перемирие. Ты прав, все это глупо и должно закончиться.       – Обещаешь, что не будешь ничего начинать?       – Обещаю. – Я искренне ему улыбаюсь. – Со мной легко поладить. Все, что нужно Уайлду, – это немного старого очарования Беллами. – И пинок под зад.       – Не заиграйся, – говорит он. – У тебя же включена геолокация на телефоне, да?       Я не напоминаю ему, как плохо здесь ловит сигнал.       – Конечно.       – Тогда будь осторожен. И, Хадди? Удачи. Нам это очень нужно.       Это и есть единственная причина, по которой я это делаю. Ради моих братьев. Двух людей, которые значат для меня больше, чем кто-либо в этом мире.