Конец Уайлда

      Хадсон              Уайлд снова пытается уехать без меня, но ему уже давно пора понять, насколько я настойчив. Судя по всему, он не уступает мне в этом, потому что категорически отказывается позволить мне сесть за руль. Мы подъезжаем к его дому, и он выходит из машины, не дожидаясь, пока я открою ему дверь, но для меня это не имеет значения. Только когда он поднимается на крыльцо, а я иду прямо за ним, он замирает в нерешительности.       Ему требуется мгновение, чтобы принять решение, прежде чем он поворачивается и протягивает мне ключи.       – Возвращайся сам. Зигги может взять пикап, чтобы доехать до дома, и зайти ко мне завтра.       – Ага, нет.       – Ты не можешь идти пешком под дождем.       – Я и не собираюсь.       У Уайлда уходит постыдно много времени на то, чтобы понять, к чему я клоню.       – Ну, ты не пойдешь внутрь.       – Да, пойду. Я должен устроить тебя.       Он воспринимает это как личное оскорбление.       – Я сам могу устроиться.       – Можешь, но не будешь.       Он сжимает челюсти, словно молясь о терпении.       – Никто не имеет права входить в мой дом.       – Но я уже бывал там.       – И я не разрешал этого.       Я поднимаюсь на последнюю ступеньку, и мы оба оказываемся на маленькой веранде.       – В чем дело?       – Ну, единственный гость, который побывал в моем доме с момента его постройки, разбил одну из немногих вещей, которые мне особенно дороги. Так что, возможно, это как-то связано с этим.       Я… что сделал? Чувство вины пытается сжать мне желудок.       Но хотя я и чувствую себя виноватым – даже если он и повредил наше имущество – это правило явно существовало задолго до моего появления.       – Обещаю больше ничего не трогать. Доволен?       Он не отвечает, а это значит, что я его сломил. Проверяя эту теорию, я подхожу к его входной двери и кладу пальцы на ручку. Уайлд не пытается меня остановить, так что я поворачиваю ручку и вхожу внутрь.       Здесь так же тесно, как кажется снаружи. Одна комната, в которой находятся кухня, гостиная и небольшой обеденный столик. Напротив меня две двери, которые, как я предполагаю, ведут в спальню и ванную.       Место может быть и маленькое, но я удивлен тем, насколько здесь уютно. У него есть чайник, накрытый чем-то вязаным, а на спинке дивана лежит лоскутное одеяло. Я подхожу ближе и провожу пальцами по стежкам. Оно мягкое и, судя по всему, очень любимое.       – Здесь мило.       Он, прихрамывая, подходит ближе.       – Нана сделала.       – Где она?       – Умерла.       Ну, вот это веселый ответ.       – Моя тоже. – И раз уж мы уже здесь, я решаю, что могу и рискнуть. – А твои родители?       Взгляд Уайлда приковывается к одеялу.       – Не знаю.       – Иногда я жалею, что знаю, – признаюсь я. Гром подчеркивает эти слова, но звучит он дальше, чем раньше. – Папа трахается по всей Канаде. Думаю, он пытается переспать со всеми женщинами Северной Америки. – Уайлд не реагирует на это. – Мама половину времени настолько под кайфом, что действительно не имеет ни малейшего представления, где она находится.       – Под кайфом?       – Никто не заметил, что она злоупотребляет бензодиазепинами, пока не стало слишком поздно. В мой выпускной год она оказалась в больнице, и это напугало меня настолько, что я сам решил что-то изменить. – Это почти милая семейная история – как мы вместе пошли в реабилитационный центр. Я вернулся в норму, но когда мы вышли, и папа оказался в другом штате вместо того, чтобы ждать и забрать нас, я думаю, в тот момент она потеряла всякую мотивацию. Она не хочет выздоравливать. – В любом случае, дело дошло до того, что всякий раз, когда она пыталась бросить, это доставляло больше страданий, чем пользы, поэтому она перестала пытаться. Она счастлива, живя в этом тумане. Или, по крайней мере, я так предполагаю. – То, как она рассеяна и невнятно говорит во время любой беседы, заставляет меня даже не хотеть находиться рядом с ней. Не то чтобы я ее не любил, но, учитывая, как я был слаб в последнее время, она заставляет меня чувствовать вину за то, что у меня вообще возникают такие мысли.       – Если она настолько погрязла, – говорит Уайлд, – почему у тебя возникает соблазн вернуться к… – Он с трудом выдавливает каждое слово. – К этому?       – Большинство людей думают, что все наоборот. И, может, для некоторых это и так, но в моей голове мои проблемы и ее проблемы всегда были разделены. Хотя мы оба просто хотим сбежать.       Я ожидаю, что он спросит об этом, но он не спрашивает. Уайлд медленно снимает джинсы и бросает их через один из открытых дверных проемов.       – Моя любимая пара, – бормочет он. – Как всегда.       – Купи себе новые.       – Городской мальчик… – отзывается он, но на этот раз в его голосе нет язвительности. – Большинство людей здесь умеют шить. Кто-нибудь их зашьет для меня. Просто сначала нужно отстирать с них кровь.       – Разве тебе не стоит сделать это сейчас?       – Наверное, но это придется отложить до утра. – Он морщится, опускаясь на край дивана. – Вождение меня вымотало.       – Я же говорил, что могу сесть за руль.       – А я сказал тебе «нет».       – Но ты с радостью отдал мне свой пикап… – Я пытаюсь понять, в чем разница. – Значит, ты защищаешь не свой пикап… а себя?       – Нет.       – Тогда…       – Я больше никому не доверяю за рулем. А теперь забудь об этом.       Я отпускаю эту тему, хотя мне очень, очень не хочется. Я постепенно узнаю Уайлда по кусочкам, о существовании которых и не подозревал, и уверен, что однажды их наберется достаточно, чтобы сложить цельную картину. Его недоверие, то, как он ненавидел, когда я обращал внимание на его бороду, но все равно побрился. И я знаю, почему он побрился. Потому что я сказал, что ненавижу его бороду. Так что он сделал что-то, чтобы произвести на меня впечатление, не желая, чтобы я был впечатлен.       Если я буду стоять здесь еще долго, я буду продолжать выпытывать у него ответы, а это быстрый способ оказаться за дверью. Он уже дал мне гораздо больше, чем обычно, и у меня возникает ощущение, что когда дело касается Уайлда, я должен быть терпеливым. Поэтому я оставляю его и иду вслед за брошенными джинсами в другую комнату. Я автоматически нажимаю на выключатель, хотя и не ожидаю, что что-то произойдет, и когда над головой мерцает маленькая лампочка, я пристально смотрю на нее.       – У тебя есть электричество? – кричу я.       Уайлд хмыкает, что, как я полагаю, означает «да». Просто идеально. Все это время я думал, что здесь ничего нет, а они жили в комфорте, пока мы мучились под холодным душем или ездили в Уэйворд и снимали номер в мотеле, только чтобы привести себя в порядок.       Этот засранец.       Я сердито поднимаю с пола его джинсы и оглядываю маленькую комнату. Здесь есть туалет, раковина и стиральная машина, но это все.       – Где у тебя душ? – спрашиваю я. – Ванна? Неважно.       – Снаружи.       Конечно же, снаружи. Я вешаю его джинсы на раковину, беру мыло и приступаю к делу, стараясь вывести как можно больше крови. Наверное, стоило оставить их Букеру, так как у меня есть подозрение, что ему бы понравилась эта работа.       – Что ты делаешь? – кричит он, словно не может сдержаться.       Я высовываюсь из дверного проема, чтобы посмотреть на его озадаченное лицо.       – Смываю кровь, пока она не засохла. Не могу же я позволить ей испортить твои любимые джинсы. – То, что у него есть любимые джинсы, странно. Я этого не ожидал, и то, что Уайлд привязан к чему-то, вызывает у меня еще большее любопытство. У него не так много вещей, поэтому я полагал, что для него они ничего не значат, но, судя по всему, это не так.       У меня появляется ощущение, что то, что я разбил, было куда важнее каких-то старых окон.       Я перекрываю воду, когда она становится чистой, а затем перекидываю джинсы через край, чтобы они высохли. Пока что так сойдет.       Я мою руки, прежде чем выйти обратно, и вместо того, чтобы усадить его и уйти, присоединяюсь к нему на диване.       – Что я разбил, когда был здесь в прошлый раз?       Наступает тишина, и я понимаю, что нужно дать ему время, чтобы он решился ответить. Это личный вопрос, а Уайлд не любит личных вопросов.       – Горшок. Ваза. Что-то такое.       – Ты даже не знаешь, что это было?       – Неважно, что это было. Грейси сделала это в подарок мне. Мне нечасто дарят подарки.       – Кто такая Грейси? – спрашиваю я, представляя себе какую-нибудь длинноногую девушку из гор.       Уайлд, должно быть, уловил что-то в моем тоне, потому что смеется.       – Она ребенок. Одна из немногих, кто здесь живет. – Он откидывается на спинку дивана, и через секунду я повторяю его жест.       – Сколько здесь детей?       – Сейчас семеро, хотя Мэтту скоро исполнится восемнадцать.       – Ты всех знаешь?       – Да. – Он вытягивает свою пострадавшую ногу. – Мэтт был первым ребенком, родившимся после того, как я переехал сюда. Мы – большая неблагополучная семья, но у нас все получается.       – Даже Линкс?       – Даже он. У каждого есть свое место.       Я знаю, что не должен спрашивать, но все равно спрашиваю.       – А как же я?       Его стальные глаза встречаются с моими, и в них читается сожаление, когда он отвечает.       – В любой общине есть свой разрушитель.       Я отвожу взгляд. Я сижу здесь и говорю себе, что как только дождь прекратится, я уйду, но этот разговор не кажется законченным. Я просто не знаю, как его продолжить.       – Хочешь с ними познакомиться? – спрашивает он. – С остальными?       Вопрос настолько неожиданный, что сначала я не могу поверить, что это спросил Уайлд. Он всегда старался скрывать от меня все, а этот вопрос – полная противоположность этому. У него что, личность поменялась?       – Когда?       – Сегодня? Сейчас?       – Ты же ранен.       Он с трудом сдерживает явное раздражение от того, что я указал на это.       – Ладно. Тогда утром.       Сам факт, что он вообще предложил это, кажется поворотным моментом. Знаком того, что он прилагает усилия, так что я тоже приложу их в ответ.       – Ты покажешь мне все здесь? Я хочу узнать больше.       – Зачем? Чтобы ты увидел, что разрушаешь?       – Чтобы я понял, почему ты любишь это место.       – Почему? – тихо спрашивает он после небольшой паузы.       – Не знаю. Просто хочу.       Он в растерянности, но когда он снова смотрит на меня своими серыми глазами, в них нет настороженности. Они почти уязвимы.       – Не заставь меня об этом пожалеть.       Хуже всего то, что я не могу дать такого обещания.