Конец Уайлда

      Уайлд              Я едва могу соображать от захлестнувшего меня облегчения. Никакого Саттона, никакой необходимости рвать кого-то на части – только я и Хадсон, и то, как он смотрит на меня… точно так же, как в ту ночь.       Но в отличие от той ночи, я не боюсь. Не после того, как я так паниковал, боясь, что он ускользнет из моих рук.       С тех пор, как мы встретились, Хадсон был рядом. Раздражающая проблема, которую нужно было решить. Препятствие на пути к моему счастью. Неотступная неприятность, милое лицо, любопытный характер и, наконец, назойливая иголка, пронзающая мое влечение.       Я принимал его присутствие как должное и полагал, что он всегда будет рядом.       – Мне нужно, чтобы ты это сказал. – Он демонстрирует уязвимость, о существовании которой я и не подозревал, и у меня так и чешутся руки, чтобы дотронуться до его лица и обхватить ладонями. Я держу их на месте, крепче сжимая дерево, заставляя сердце перестать выпрыгивать из груди, чтобы я мог сосредоточиться.       Я не могу снова все проебать.       – Я развалина.       – Ладно…       – В эмоциональном плане не думаю, что могу многое дать человеку. Не то чтобы я когда-либо вообще пытался. Понимаешь… – Горло словно сжимается, пытаясь сдержать эти слова, – настолько сильно я их ненавижу. Ненавижу находиться здесь, вне своей зоны комфорта, буквально отдавая Хадсону в руки свой страховочный трос и полностью доверяя ему свою жизнь.       Но если ему нужны слова, он услышит их все.       – Когда мне было семнадцать, мой мир рухнул.       Хадсон отодвигается в сторону, распахивая дверь, чтобы пропустить меня, и я без колебаний принимаю его предложение. Квартира больше, чем весь мой дом, но я не обращаю на это внимания, отворачиваясь от вида и сосредоточиваясь на единственной вещи, которая меня сейчас волнует.       – Расскажи мне, – шепчет он, и я поворачиваю руку так, чтобы неровный шрам оказался между нами.       – Мы с братом играли в группе. Она очень быстро набирала популярность, и мы оказались в Лос-Анджелесе после того, как подписали крупный контракт на большие деньги. Мы начали записываться и благодаря этому познакомились с несколькими людьми… Была вечеринка, и хотя мне было всего семнадцать, я… я, блядь, напился. – Слезы наворачиваются на глаза, но я не даю им пролиться. – Я почти ничего не помню, кроме того, как Киран посадил меня в машину и сел за руль. Не знаю, о чем он, блядь, думал…       Хадсон обхватывает мою руку, и его поразительное тепло вытаскивает меня из ледяного холода воспоминаний.       – Ты не обязан мне рассказывать.       – Я знаю. – Я закрываю глаза и подавляю эмоции.       Он едва умел водить, и на незнакомых дорогах, в темноте, превышая скорость почти на тридцать километров в час, с кокаином в крови…       – Ему было шестнадцать, – это все, что я могу сказать.       Мой младший брат не заслуживал такого. Если честно, я тоже. Родители постоянно подталкивали нас к тому, чтобы мы добивались большего, шли дальше, и, наверное, они думали, что тем самым нас поддерживают. Но как только мы потеряли Кирана, я для них тоже как будто умер – настолько они растерялись. Вся моя семья исчезла в мгновение ока из-за несчастного случая.       В зеленых глазах Хадсона блестят слезы.       – Мне так, так жаль.       – Это было давно. – Время, когда я был совсем другим человеком, не таким, какой я сейчас. Я больше не узнаю своего юного «я», но тот парень, который сбежал из Лос-Анджелеса, застрял в Олд-Энде и решил никогда не уезжать… он все еще похоронен глубоко там, где я больше не могу до него дотянуться.       – Если бы это был Кенни или Харт… никакого времени не хватило бы.       Учитывая, что я чувствую, будто мое сердце снова разорвано на части, он прав.       – Я отгородился от всего этого. Или, по крайней мере, пытался. Я изменил свою жизнь, сменил имя…       – Как тебя звали?       – Курт. Блэквуд. Я назвал себя в честь Уайлдс-Энда, потому что искренне считал, что жизнь там станет моим концом.       – Курт…       Это имя уже не вызывает тех же чувств, что раньше.       – Уайлд. Просто Уайлд. Я просто хочу сказать, что последние двадцать лет я учил себя игнорировать свои эмоции. Чувства возвращают меня в прошлое. Я не могу испытывать счастье без чувства вины. Не могу испытывать гордость без боли. Не могу смотреть на тебя и чувствовать все, что хотелось бы, не вспоминая, что у него никогда не было шанса испытать это. Я не знаю, как быть нормальным. Я не знаю, как сказать тебе, чего я хочу, потому что я перестал хотеть чего-либо давным-давно. Но… все, что я знаю, – это то, что в ту секунду, когда я пришел тебя искать и услышал, что ты уехал, мне показалось, что что-то внутри меня умерло. Твое место в Энде, и я думаю, что, возможно, твое место рядом со мной.       – Я же говорил тебе, что я не романтик, – говорит Хадсон, отпуская мою руку, чтобы обхватить мое лицо ладонями, как я хотел сделать с ним. – Мне не нужны грандиозные жесты. Мне не нужно, чтобы ты осыпал меня лаской или без конца говорил о чувствах. Мне нужно только знать, что я что-то значу для тебя. Потому что я никогда ни для кого ничего не значил.       То, с какой убежденностью он это говорит, – для меня почти невыносимо. Когда я смотрю на Хадсона, он кажется мне воплощением полноты жизни. В его душе горит огонь, который притягивает меня, и я не могу держаться подальше. Ни от его поддразниваний, ни от его смеха, ни от его решимости добиться успеха даже в том, чего я ему не желаю. Этот огонь горит так ярко, что, клянусь, иногда я чувствую его внутри себя, и если Хадсон способен вернуть к жизни даже мою мертвую душу, он стоит всего на свете.       Медленно, словно я почти боюсь его реакции, я поворачиваю голову и прижимаю губы к его ладони.       – Вернись со мной, – шепчу я. – Я не могу дать тебе никаких обещаний, кроме того, что хочу попробовать. Ты заслуживаешь всего мира, и я не могу дать тебе это, но я могу дать тебе мой мир. Потому что он вращается вокруг тебя с того дня, как мы встретились.       Я словно задерживаю дыхание в ожидании его ответа. Он вглядывается в мои глаза в своей излюбленной манере, и мне остается лишь надеяться, что они выдают, насколько я серьезен. И то, что в случае его отказа я, кажется, никогда уже не смогу оправиться.       – Хорошо, – соглашается он. – Но сначала мне нужно, чтобы ты пошел со мной.       Он идет впереди по короткому коридору, а я следую за ним, словно он держит меня на поводке. Если Хадсон зовет меня, я тут же появляюсь, и сейчас не исключение.       Он входит в спальню, и как только я оказываюсь внутри, он закрывает дверь и прижимает меня к ней.       Его губы встречаются с моими – теплые и страстные, – и я таю от его поцелуя. Все, что я держал в себе, рвется наружу, когда я позволяю себе погрузиться в этот момент, где есть только он и я, а все остальное может подождать. Я поднимаю руки, чтобы охватить его голову, и мягкие пряди волос скользят сквозь мои пальцы. Язык Хадсона касается моего, и я отвечаю ему с той же страстью. Он целуется так, как живет: не сдерживаясь, с полной самоотдачей, так, что я теряю голову.       Мой член твердеет с каждой секундой, но я не хочу отпускать его из своих объятий. Этот момент скоротечен и драгоценен, и хотя мне хотелось бы верить, что это лишь начало многих других, нам еще предстоит пройти долгий путь.       – В постель, – бормочет он, увлекая меня за собой, не отрывая своих губ от моих. Мы спотыкаемся, пересекая его комнату, по пути сбрасывая с себя одежду. Когда я оказываюсь обнаженным, Хадсон замедляет шаг, и его взгляд опускается на мой торс. Жгучее тепло его взгляда вызывает привычное чувство неловкости от того, что все внимание сосредоточено на мне, но я не готов к тому, насколько глубоким оно становится, когда он поднимает руку и проводит большим пальцем по одному из моих шрамов.       – Что ты делаешь?       Он не отвечает. Его пальцы скользят дальше по моему торсу, задерживаясь на старых шрамах и прослеживая остатки воспоминаний, от которых я так долго убегал. Он наклоняется, губы касаются моего плеча, и я едва могу дышать, не говоря уже о том, чтобы реагировать на него.       – Твоя кожа зажила, – шепчет он, и его губы скользят к моей шее. – Теперь я собираюсь провести остаток своей жизни, помогая зажить и шрамам внутри тебя.       – Хадсон…       – Все в порядке. – Он притягивает меня к себе. – Тебе пока не нужно об этом думать. Я с тобой.       Обнаженное тело Хадсона, прижатое к моему, – это знакомое ощущение, от которого я никогда не устану, и когда мы добираемся до кровати и он падает на нее спиной, я быстро забираюсь на него.       Мои губы снова прижимаются к его, а я провожу рукой по его груди. Мягкие светлые волоски, которые только начинают отрастать, щекочут мою ладонь, и я замираю, чтобы провести большим пальцем по его соску. Глубокий стон, то, как он твердеет под моим прикосновением… Я никогда не насыщусь Хадсоном и тем, как он реагирует на меня.       Его бедра приподнимаются навстречу моим.       – Мне нужно, чтобы ты избавил меня от этих мучений, – говорит он, запуская пальцы в мои волосы. – Мысль о том, что все закончилось, только усилила мое желание.       Как будто он вытащил эти мысли прямо из моей головы. Такая страсть для нас не в новинку, но сейчас она приобрела новую остроту. Словно наши тела отчаянно хотят, чтобы мы воплотили в жизнь все те слова, которые мы сказали друг другу.       Я наклоняю голову, чтобы поласкать его шею, и Хадсон выгибается навстречу мне.       – Блядь, да, – хрипит он, и от этого низкого, хриплого звука у меня в паху все наливается тяжестью. Сладкий аромат почти ошеломляет, но я вдыхаю каждую его частицу, стараясь не думать о том, как я чуть не потерял его, а сосредоточиваясь на том, что мне удалось его сохранить.       Я ловлю каждый стон, каждый вздох, каждое прижатие его бедер к моим, пока спускаюсь поцелуями по его шее к плечу, а затем ниже – к соску, который до этого был незаслуженно обделен вниманием.       Я зажимаю его зубами, языком скользя по твердому кончику, прежде чем засасывать его целиком в рот. Хадсон так охуенно совершенен, когда извивается подо мной, твердый до предела, задевая мой член своим при каждом толчке бедер вверх.       Желание вжиматься в него бедрами, пока мы оба не кончим, невероятно сильно, но сегодня ночью мне хочется другого. Чего-то, для чего прежде я использовал только пальцы, и теперь готов сделать это по-настоящему.       – Знаешь, – говорю я, отстраняясь, чтобы снова провести языком по нему, прежде чем опуститься между его ног. – Я действительно хочу это… – Я проглатываю его член до самого горла, прежде чем отпустить его. – В мою задницу.       Хадсон резко открывает глаза.       – Да?       – Если ты хочешь.       – Очень, очень сильно. – Он указывает на место рядом с кроватью. – Смазка там.       Я тянусь к ящику, достаю смазку и презерватив, которые бросаю на кровать рядом с нами, а потом замираю, прежде чем снова посмотреть на него.       – Я никогда раньше этого не делал. Так что будь нежен, ладно?       То, как он на меня смотрит, заставляет меня опасаться, что он попытается отговорить меня, скажет что-нибудь нежное или даст мне больше, чем я готов принять, но это проходит через мгновение, и Хадсон снова закидывает руки за голову.       – Здесь ты главный. – Он непристойно выпячивает бедра. – Буду готов, когда ты будешь готов.       Он не врет. Его член твердый и покрасневший, кончик все еще блестит от моей слюны. Чувствовать его во рту так приятно, и я могу только надеяться, что так же будет, когда я оседлаю его.       Я смазываю пальцы лубрикантом, затем наклоняюсь и снова целую его, пока разминаю свою дырочку. Ничто не сравнится с хорошей дрочкой в душе, когда я насаживаюсь на собственные пальцы, так что, полагаю, это будет в тысячу раз лучше. Вместить его в себя, чувствовать, как мое тело растягивается вокруг него, знать, что я доставляю ему удовольствие, и подарить нам обоим разрядку в максимально возможной близости — вот чего я хочу. Охуенно сильно хочу.       Я сдерживаю стон, вводя палец внутрь.       – Скажи мне, что ты делаешь, – шепчет он у моих губ.       Я игнорирую просьбу. Не уверен, что смог бы выразить эти мысли словами, даже если бы захотел.       Его губы приподнимаются, прижавшись к моим.       – Дай угадаю… ты трахаешь эту сексуальную дырочку пальцами?       Желание скручивает мне живот, и было бы достаточно легко сказать «да», но я не могу заставить себя это сделать. Он снова скользит своим членом по моему, посылая прилив нервного возбуждения к моим яйцам, что расслабляет меня настолько, что я могу добавить второй палец.       – Сколько их у тебя там? – спрашивает он. – Один? Два? У тебя такие толстые пальцы, что я почти завидую, что не я их принимаю.       Я не могу играть в эту игру, не тогда, когда слова – моя слабость, а он возбуждает меня так сильно, что я не могу думать, но я могу дать ему кое-что.       – Два.       – Два… – Его губы касаются моих. – Готов поспорить, ты сможешь принять три. Готов поспорить, три сделают твою дырочку такой расслабленной, что мой член легко в нее погрузится. Я чуть не кончил, представив, как тепло и уютно в тебе будет.       Рука, на которую я опираюсь, дрожит от желания, проникающего глубоко в мою душу, и даже если я еще не готов, я пробую ввести третий палец. Я делаю это медленно, позволяя себе привыкнуть к нему, смазка облегчает процесс, но не делает его легким.       – Хей… – шепчет Хадсон. – Все в порядке. У тебя получается. Просто сосредоточься на мне и дыши.       – Я дышу.       Он даже смеется надо мной.       – Тогда дыши лучше. Расслабься. Я знаю, что тебе это трудно понять, но так действительно гораздо легче.       Я инстинктивно бросаю на него гневный взгляд, но это только заставляет его улыбаться еще шире. А когда он так на меня смотрит, трудно даже притвориться, что я злюсь.       Я расслабляюсь.       Три пальца погружаются до суставов.       – Ладно. Может, ты и знаешь, о чем говоришь.       – Профессиональный наездник. Не волнуйся, я научу тебя всему, что нужно знать.       Мои губы мягко прикасаются к его, потому что с ним я совсем не волнуюсь. По крайней мере, не о сексе. Что будет дальше, после секса, совершенно неизвестно, но я не хочу забегать вперед. Я только что смог признать, что не ненавижу этого мужчину, так что мне понадобится некоторое время.       Но глядя на него, пока он смотрит на меня, ненависть – последнее, о чем я думаю.       Хадсон возвращает мне способность чувствовать. Как будто он завел внутри меня скрытый механизм – и теперь это напряжение прорывается наружу, подталкивая нас к неизбежному.       – Ты готов? – спрашивает он.       – Готов.