Конец Уайлда

      Хадсон              Не знаю, когда мой разум онемел, но хотелось бы, чтобы остальные части тела последовали его примеру. В груди ощущается глубокая боль, будто сердце пожирает само себя, и я не уверен, связано ли это с Уайлдом или с моими братьями, но, по крайней мере, если оно будет съедено, эта блядская боль прекратится.       Вчера казалось, что в моей жизни снова появился смысл. Исчезла та постоянная тревога, что я заблудился, и впервые, когда я смотрел вперед, меня не ждала изнурительная борьба.       Сейчас я сижу сгорбившись на диване, замерев с телефоном в руке, в то время как имя Саттона на экране словно издевается надо мной. Я могу выдерживать это лишь до определенного предела. Я не сильный парень, и после всего, что случилось с Уайлдом, уже не уверен, что хочу им быть.       Было бы так просто разблокировать Саттона. Позвонить ему и сказать, что я дома, чтобы он приехал и помог мне на время забыть об этой глубокой тоске. Мне пришлось бы выслушивать его язвительные замечания и напоминания о том, что мои планы провалились, как он и предсказывал, но оно бы того стоило. Мне нужно хотя бы на минуту перестать что-либо чувствовать.       Единственная искра надежды, которая у меня осталась, заключается в том, что даже в этой буре дерьма, в которую я попал, у меня нет желания навещать маму. Мне не интересно выпрашивать у нее пару таблеток или искать что-то покрепче. Я пытаюсь вспомнить, почему это казалось таким важным и значительным, прежде чем я уехал, и единственное объяснение, которое я могу придумать, – это то, что тогда это казалось простым.       Легкий побег.       Но сейчас единственное, чего я хочу, – это заросшие тропы, зеленые деревья и густой пот, наполняющий мои поры после тяжелого рабочего дня. Ливень, проносящийся днем. Каменистый берег, прижимающийся к моей обнаженной спине.       Я вздыхаю, бросаю телефон и протираю глаза, как будто стряхиваю с них пыль. Там, в прошлом, для меня ничего не осталось. То, что мне казалось началом отношений с Уайлдом, было лишь плодом моего воображения, а все надежды на то, что я смогу наладить отношения с братьями, оказались напрасными. Мы слишком дисфункциональны. Наше прошлое слишком сильно нас испортило, чтобы мы смогли двигаться к чему-то лучшему.       Я действительно назвал Кенни неудачником? Мне что, пять лет?       Боже, от того, как это воспоминание щекочет глаза, я чуть не теряю самообладание снова. Я думал, что я – тот, кто держит все под контролем, но оказывается, проблема во мне.       Может, Кеннеди и Хартвелл будут чувствовать себя там лучше без меня, и, по крайней мере, если я вернусь к управлению нашим бизнесом, то все равно буду вносить свой вклад. Своим скромным трудом.       Моя квартира осталась точно такой, как я ее оставил. Срок аренды Кеннеди и Харта истек еще до нашего переезда, но мы договорились продолжать платить за эту квартиру, чтобы было где остановиться, когда мы вернемся домой.       Дом.       Я живу здесь уже много лет, но даже когда я оглядываюсь на паркетные полы, полусовременную кухню, относительно новую мебель и все эти чертовы лампы, бессмысленно сияющие на фоне утреннего солнца, я не чувствую той связи, которая должна была бы быть.       Мне хочется грязи под ногтями, запаха сосен, забивающего нос, жаркого солнца и пыли, покрывающей кожу.       Я был прав насчет Уайлдс-Энда. Как только мы закончим восстанавливать город, люди станут охотно покупать там жилье. Может быть, Кенни и Харт даже смогут договориться с Уайлдом. Огородить землю, которую они используют, и отвести остальную часть под наши планы. Думаю, это то, что называют компромиссом, и он мог бы отлично сработать для нас.       Когда я буду готов извиниться перед Кеннеди, мне придется упомянуть об этом.       Пока что я слишком смущен, слишком измотан, слишком чертовски подавлен, чтобы общаться с кем-либо. Сегодня я позволю себе погрустить, а завтра вернусь к работе. Не пройдет много времени, как это место снова станет для меня привычным, и как только я начну работать до изнеможения, то быстро забуду и об Уайлдс-Энде.       К сожалению, думаю, забыть Уайлда займет немного больше времени.       Саттон может в этом помочь.       Я снова бросаю взгляд на телефон. День бесконечного, унизительного секса может сработать, но… боль в груди усиливается. Похоже, это чувство впервые в жизни как-то переплелось для меня с сексом, и мысль о мимолетной интрижке, чтобы забыться, кажется изнурительной.       Мало того, это кажется неправильным.       Как бы я хотел никогда не попадать в Уайлдс-Энд.       Внезапный стук во входную дверь заставляет меня застыть.       Может, Саттон прослушивает квартиру? Это не могут быть мои братья, ведь я их как бы бросил посреди нигде, да и у них есть ключ. Мама никогда не навещала меня, а значит, это должен быть он, и даже после того, как я все утро обдумывал ситуацию, глядя в телефон, сама мысль о встрече с ним вызывает у меня тошноту.       На этот раз стук громче. Уверенный и более настойчивый. Когда я не встаю сразу, он раздается снова, а затем еще раз, давая мне понять, что кто бы это ни был, он не собирается сдаваться.       Хватит ли мне удачи, чтобы это оказалось путаницей с адресами?       Вчера вечером, едва вернувшись домой, я сразу принял душ: вода помогла сделать вид, будто я не плачу. По крайней мере, теперь я не пахну как дохлая тварь, даже если так себя и чувствую. Как только я отделаюсь от этого человека, я с радостью рухну лицом в подушку и буду отчаянно надеяться, что мне удастся хоть немного вздремнуть.       – Да? – резко говорю я, открывая входную дверь, но все, что я собирался сказать дальше, застревает у меня в горле.       Потому что последний человек, которого я ожидал увидеть, – это Уайлд.       Он выглядит так странно не к месту в чистом, белом коридоре.       И он выглядит готовым убить.       Ярость кипит в каждом напряженном мускуле.       – Где, блядь, он? – каким-то образом выдавливает он сквозь стиснутые зубы.       Я все еще пытаюсь осознать, что его огромная фигура заполняет мой дверной проем, не говоря уже о том, что он говорит.       – Если Саттон дотронулся до тебя…       – Постой, что?       – Я сказал…       – Я слышал тебя, но почему, черт возьми, ты думаешь… – Мой мозг включается. – Ты разговаривал с Кеннеди.       Он с трудом сглатывает, но я отказываюсь смотреть, как движется его горло.       – Да.       Кеннеди пришел к нему? Вот почему он здесь? Вопрос за вопросом всплывает в моей голове, когда я встречаюсь с гневом, пылающим в его глазах.       – Саттона здесь нет, – наконец говорю я. – Я сказал это только для того, чтобы разозлить брата.       С каждой секундой Уайлда отпускает, и в итоге остается только его рука, крепко сжимающая дверной косяк, и боль в моей груди, которая вгрызается все глубже.       Воспоминание о том, как я целовал его, выжжено в моей памяти. Мне до сих пор не верится, что на какое-то короткое мгновение я мог прикасаться к нему так, как мне хотелось, – просто потому, что мне этого хотелось. А теперь сама мысль о том, чтобы протянуть к нему руку, кажется невозможной.       Шок от того, что он появился здесь, – единственное, что удерживает боль на терпимом уровне, и как бы я ни пытался игнорировать ее, мои чувства продолжают терзать меня, будто оставляя внутри кровоточащие раны.       Он здесь, и я не знаю, почему он здесь, но я отчаянно хочу воспринимать это как хороший знак. Потому что когда дело касается Уайлда, я не готов довольствоваться крохами, которые я принимал от всех остальных.       Поэтому я заимствую вопрос, который он всегда задает мне, и отчаянно надеюсь, что он смелее, чем любой из нас был в прошлом.       – Почему ты здесь?       – Ты знаешь почему, Хадсон. – Его голос срывается от эмоций, созвучных моим.