Конец Уайлда

      Зигги              Непритворный смех Кеннеди разносится по обветшалому дому, и мое внимание невольно обращается к нему. Он без рубашки, весь в поту, и мой разум не выдерживает, если я смотрю на него слишком долго.       Вот почему я стараюсь избегать этого, насколько могу.       Потому что, как только он привлекает мое внимание, вернуть его обратно почти невозможно.       Он дразнит Харта по поводу чего-то, что меня совершенно не интересует – не то чтобы можно было чем-то интересоваться, когда его мышцы на спине так перекатываются под кожей. У меня очень, очень большая проблема, и я не собираюсь ничего с ней делать.       Присутствие Кеннеди причиняет мне боль, словно в моей груди вырезали бездонный колодец страданий. Я истязаю себя, находясь здесь, но меня тянет к нему, и я не могу с этим бороться, потому что, хотя это и больно, я не испытывал таких чувств уже много лет.       Я знаю, что Кеннеди, наполненный светом, улыбками и добротой, и не взглянул бы дважды на такого гремлина, как я, но это не имеет значения. Я буду восхищаться им издалека. Желать. Тосковать. Сводить себя с ума. Это стоит тех маленьких лучиков солнца, которые он направляет в мою сторону.       Я сердито фыркаю, заметив, куда унеслись мои мысли, и с усилием возвращаюсь в реальность. Я здесь, чтобы работать. А не подглядывать. Сосредоточиться не должно быть так сложно.       Слабак.       Неудачник.       Урод.       Эти старые голоса досадно близки к правде, и в последнее время они звучат громче, чем когда-либо. Это одна из многих причин, по которым я продолжаю ходить на работу с братьями, ведь альтернатива – сидеть дома в одиночестве и позволить этим голосам одержать верх.       По крайней мере, когда я зацикливаюсь на Кеннеди, я не зацикливаюсь на своих недостатках, так что я считаю это победой.       Наверное.       – Хей...       Я поднимаю глаза на знакомый голос и вижу, как Уайлд подходит ко мне. Он выглядит таким же настороженным, каким я себя чувствую, находясь здесь, но в его выражении лица есть какая-то легкость, которой я раньше не замечал. Его обычно темные и бурные глаза больше похожи на облака прямо перед тем, как сквозь них пробьется солнце.       – Хадсон говорит, что ты часто бываешь здесь, – говорит он мне, и я не знаю, как на это ответить. Я ничего не скажу, уж точно не при братьях. Обычно Уайлд умеет читать выражения моего лица, а я даже не знаю, какое из них мне сейчас надеть.       Да, Уайлд, я знаю, что часто бываю здесь.       Забавно, но работа тем и отличается, что на ней надо работать.       Я нездорово одержим идеей мучить себя, спасибо, что заметил.       Вместо всего этого я смотрю на него бесстрастно, как будто не понимаю, о чем он говорит.       Он почти улыбается, бросая взгляд в сторону Хадсона, который присоединился к своим братьям. То выражение, с которым он смотрит на Хадсона, бросает тень на пустоту в моей груди, и я не могу удержаться от мысли о том, каково это – когда на тебя смотрят именно так.       – Еще он говорит, что ты исчезаешь, как только он появляется.       После того как он набросился на меня за то, что я вернул их инструменты, остается загадкой, почему я не хочу проводить с ним время.       Уайлд улавливает мое недоверие к Хадсону.       – Ага, я понимаю. Его трудно полюбить.       Но, судя по всему, не Уайлду. Я ищу в его глазах ответы на вопрос, почему он его любит.       Уайлд пожимает плечами, переминаясь с ноги на ногу, как будто ему неудобно от того, в каком русле пошла наша беседа.       – Я вижу сквозь ту маску засранца, которую он пытается надеть. И я понимаю. То, как события нашего прошлого формируют то, кем мы становимся.       Я знаю об этом не хуже других.       Уайлд замолкает, покачав бородатой головой.       – Да хуй с ним, давай не обо мне. А ты… – Он оглядывается, убеждаясь, что нас никто не подслушивает, и я ему благодарен, учитывая его следующие слова. – Все еще сохнешь по тому другому?       Меня сразу же охватывает сожаление о том, что я вообще заговорил с Уайлдом о своем увлечении, и щеки у меня загораются. Я сердито смотрю на него, и это вызывает у него короткий смешок.       – Значит, это «да».       – Это «заткнись», – шиплю я так тихо, что Уайлд – единственный, кто может меня услышать.       Он снова смеется, и на этот раз это привлекает внимание братьев.       Харт хмурится, глядя на нас обоих.       – Я не думал, что тебе разрешено так делать.       Мы с Уайлдом обмениваемся недоуменными взглядами.       – Делать что? – спрашивает он.       – Смеяться. Быть счастливым. Перестать хмуриться. Выбирай сам.       – Не будь придурком, – резко говорит Хадсон, толкая его плечом.       – Ай... – отвечает Харт. – Но я просто пытаюсь походить на своего старшего брата, которым я так восхищаюсь.       – Ты кое-что забыл. – Хадсон делает вид, будто достает средний палец из кармана.       – Поверь, я не забыл. – Голос Харта полон насмешки. – Ты никогда не даешь мне забыть.       – Я пойду на улицу, – ворчит Уайлд.       Он уходит, а Харт и Хадсон продолжают переругиваться, но я не могу сосредоточиться на них, потому что Кеннеди направляется ко мне.       Он показывает большим пальцем через плечо, и на его губах появляется небрежная улыбка, которая слегка сдвигает усы.       – Эти двое, да? Никогда не успокоятся.       Он прав.       – Если хочешь, мы можем пойти работать в соседнюю комнату. Там будет тише.       Это типичная ошибка, которую совершают люди. Они думают, что раз я молчу, то мне нравится тишина. Нет ничего, что я ненавижу больше.       Мой взгляд скользит к его братьям, и, на самом деле, есть одна вещь, которую я ненавижу еще больше. Крики и сопутствующий им гнев. К счастью, его братья просто подтрунивают друг над другом, но после того, как Хадсон в тот день кричал мне в лицо, я не думаю, что когда-нибудь смогу выкинуть этот образ из своей памяти.       Кеннеди все еще ждет ответа, поэтому я качаю головой. Вблизи он кажется еще больше, чем обычно. Мы примерно одного роста, или, может быть, он немного ниже меня, но он коренастый, с мускулистыми руками и грудью и округлым животом. Меня охватывает желание прикоснуться к нему, но вместо этого я засовываю руки в карманы.       Он потирает грудь, словно вдруг почувствовал неловкость.       – Да… немного вспотел. Сегодня жарко.       Только тогда я осознаю, что бесстыдно пялюсь на него, и он это заметил. Я спешу сделать вид, будто мое внимание привлек именно его пот – а не кожа, мускулы или соски.       Действительно жарко. Я знаю, ведь на мне джинсы. Я делаю вид, что вдыхаю воздух рядом с ним, и падаю в обморок, но, к сожалению, это только наполняет мой нос его ароматом, и этот мускусный, мужественный запах лишает меня сил.       – Хей. – Он смеется, шутливо ударяя меня ладонью по животу. – Хотелось бы посмотреть, как ты таскаешь всю эту древесину и не воняешь.       Я зажимаю нос.       – Придурок.       Я прикрываю лицо ладонями, как будто дышу через противогаз, но это его не отпугивает – наоборот, в его глазах загорается огонек.       – Что это значит? Тебе нравится, как я пахну? Хочешь еще?       И прежде чем я успеваю понять, что он делает, его руки обнимают меня. Жар устремляется от пальцев ног к макушке, когда Кеннеди прижимается ко мне всем телом.       – И кто теперь пахнет? – смеется он, плотно прижимая грудь к моей спине. – Ах, Зигги, ты весь в поту. И от тебя воняет. Я сейчас упаду в обморок!       Я сейчас упаду в обморок, если он не перестанет меня трогать. От его прикосновений все мои нервы трепещут, а его запах заставляет меня терять сознание. Свежий пот и кожа, нагретая солнцем – это сочетание, о котором я никогда не думал, что оно мне необходимо, но оно окутывает меня теплом и...       Дерьмо.       Мой член встал.       Повезло, что он стоит за мной и не чувствует этого, но теперь мои щеки горят по совершенно другой причине. Я заставляю свой член опуститься, но тут Кеннеди прижимается лицом к моей шее, и его обнаженная кожа соприкасается с моей, мурашки от его усов бегут по моей шее и по плечу, наполняя мои вены вожделением с такой отвратительной скоростью, что я чуть не стону.       Я шутливо отталкиваю его от себя и хватаю ящик с инструментами, чуть не опрокинув его при этом.       Потом я выхожу прямо за дверь.       Мое ебаное сердце готово выскочить из груди, и тот факт, что Кеннеди вообще не в курсе, что такое личные границы, меня просто прикончит.       – Зигги?       Я не оборачиваюсь. Отчасти потому, что боюсь: какими бы мешковатыми ни были эти джинсы, они ни черта не скроют тот «флагшток», которым я тут перед ним размахиваю; а отчасти потому, что я, черт возьми, понятия не имею, что я ему скажу? У меня горят щеки, а значит, они будут ярко-красными, да и в лучшие дни я с трудом выдавливаю из себя слова, когда он рядом.       Возбуждение и страх выпалить, какой он сексуальный, определенно не подходят для такой ситуации.       Мне суждено с позором уползти домой и провести остаток дня в одиночестве.       Как и множество дней с тех пор, как я приехал в Уайлдс-Энд.       Здесь я чувствую себя в безопасности, но более одиноким, чем когда-либо.       Эгоистичный.       Нетактичный.       Избалованный.       Да, мам, я знаю.       Я закрываю глаза, чтобы не слышать голоса, и мой член наконец начинает опускаться. Забавно, что могут сделать с парнем плохие воспоминания.       Уайлд стоит, прислонившись к своему пикапу, просто глядя в небо, и его взгляд падает на меня, когда я выбегаю из-за угла дома.       – Ты в порядке? – рычит он.       Со мной никогда все не в порядке.       Я так и не смог сказать ему этого.       Но я заставляю себя улыбнуться и поднимаю ящик с инструментами.       – На сегодня все.       Потом я отворачиваюсь от него, не дав ему прочитать правду, и спешу домой.       Я справлюсь с этим.       Я всегда, блядь, справляюсь.