Ветер и солнце

На кухне шумно гремят посудой. Саша слышит этот звук сквозь сон, пытаясь максимально абстрагироваться, но даже одеяло, под которое он укрывается с головой, не помогает. Переворачиваясь на спину и открывая глаза, Романов недовольно утыкается взглядом в светлый потолок, освещенный солнцем, чьи лучи пробиваются сквозь тюль. - Проснулся? – Миша выглядывает из-за двери, проходя в спальню. Саша не отвечает, вместо этого Москву с ног до головы осматривает, чувствуя, как один его вид медленно успокаивает Романова от резкого пробуждения. У Миши волосы растрепаны. Будто укладку пытался сделать, но гелем для волос не воспользовался. Часть пшеничных волосы зачесана назад, но большая часть прядей ниспадает ему на лицо, попадая в глаза. Миша забавно волосы пытается сдуть, фыркая и дуясь, когда ничего не получается. - Может, тебе подстричься? – вдруг предлагает Саша в шутку. Миша останавливается на пути к окну, вновь пятерней пытаясь убрать волосы назад, но все безуспешно. - Мне пойдет? – спрашивает он так, будто действительно задумался об этом. Романов почти испугаться успевает, будучи слишком влюбленным не только в Мишу, но и в его длинные волосы – совсем не такие, как в Советском союзе. - Нет, - быстро отвечает он, - даже не думай. - Зачем тогда предложил? – Миша плечами пожимает, задавая этот вопрос себе под нос. Наконец доходит до окна, распахивая деревянные ставни. – Погода сегодня хорошая, на удивление. Действительно. Саша с наслаждением глаза прикрывает, ощущая прохладный ветерок на своей коже. Он поднимает тюль, принося с собой пение птиц и жаркие лучи солнца. Петербург радует голубым небом и перистыми облаками, медленно плывущими своей дорогой. Романов голову на бок поворачивает, устремляя взгляд на молодую крону растущих рядом с окнами деревьев. Почки уже раскрылись, являя миру светло-зеленые листья. Они колышутся на ветвях под нежными порывами ветра, на что Саша засматривается с особым удовольствием. Ощущение тяжести рядом на матрасе заставляет отвлечься от вида за окном. Романов поворачивается обратно, натыкаясь на Мишу в одной белой футболке, пахнущей свежестью после стирки, и шортах, которые он откапал в шкафу Саши невесть откуда. - Хорошо поспал? – у Миши лицо словно светится. Губы расплываются в улыбке от глупой мысли, что Сашу окружает солнце. Солнце на улице, которое так неожиданно навестило Петербург, и солнце в собственной постели, которое наконец соизволило приехать на несколько дней. - Ты меня разбудил, - слегка упрекает Саша, но поддается поцелую в щеку. Подставляется с колющим чувством нежности в груди, которое заполоняет его изнутри с каждым ощущением губ Миши на своем лице. - Прости, - в конце концов просит он, - я уронил некоторую твою посуду, - Миша губы поджимает, ожидая реакции, но Романову, кажется, все равно. Он смотрит на освещенное лучами лицо Миши, замечает проявляющиеся с приходом весны веснушки, ведет взглядом по легким морщинкам вокруг глаз и, словно забываясь в собственных накатывающих волной чувствах, кладет ладонь ему на щеку, поглаживая большим пальцем скулу. - Не поранился? – все, что спрашивает он. Ни о посуде, которая, вероятно, разбилась, ни о том, убрал ли Миша осколки, ни о деньгах, которые были отданы за узорчатые тарелки и кружки. - Нет, - Миша к ладони жмется, глаза прикрывает, - Москву и Неву сразу прогнал, чтобы тоже не поранились. Саша спавшую на лоб прядь убирает, запоминая этот домашний и уютный образ Московского. Только в этой кровати Миша выглядит так растрепано и расслабленно. Нигде иначе. И это особенно сильно согревает душу, заставляя смотреть и смотреть на тонущее в ласках лицо перед собой. - Молодец, - у Романова голос приглушенный и спокойный. Говорит медленно, будто лень произнести и слово, но на деле не хочется нарушать их приятную тишину, когда слышится только утреннее пение птиц, шелест листьев прямо за окном и тихий стук коготков о паркет. Саша слегка голову приподнимает, краем глаза замечая два пушистых комочка, пробравшихся в спальню. – Если они сейчас начнут грызть цветы, то прогонять будешь ты. - А ты вставать вообще не планируешь? – ухмыляется Миша, отрываясь от руки Саши, чтобы окончательно прижаться к нему ближе. Забирается под одеяло, заваливая Романова на спину и голову тому на грудь кладя, глаза прикрывая. - Мне слишком хорошо, - шепчет он. Москва запрыгивает на кровать, находя свое место на животе у Саши. Топчется, заставляя того морщиться от щекотки, но в конце концов укладывается клубочком, тихо мурча и своими глазами сверля лицо Романова. - На мне две Москвы, - глупо замечает Саша, одну из своих ладоней кладя Мише на макушку, а вторую – на Москву. – У нее шерстка мягче, - вдруг замечает он, прыская со смеху от собственной шутки. - Прошу заметить, что у меня шерстки нет, - Миша приподнимается на локтях, с презрением смотря на свою кошку, - Ты перетаскиваешь одеяло на себя, - говорит он ей, со всей нежностью, на которую способен, почесывая ее за ушком. - Меня на вас двоих хватит, - сквозь сон говорит Саша. Он все еще старается бодрствовать, но окружившие его Московские создают слишком комфортную атмосферу, мурча и что-то говоря ему под ухом. Благо, приходится распахнуть глаза, когда слышится тихий скрежет. До боли знакомый и заставляющий подскочить сразу же. Москва с Романова скатывается на кровать к Мише, возмущенно мяукая, но Саше все равно – он ловит горшок с фикусом, который так старательно пытался спихнуть Нева с подоконника. - Ой, - слышит Саша за спиной и глаза закатывает. - Ни на секунду без присмотра не оставить, - бурчит он, ставя горшок на место к остальным цветам, которые, на удивление, стали ему слишком дороги. В попытках найти какое-то новое увлечение, помимо зависимости, Романов увлекся готовкой и выращиванием. Растения спустя несколько лет стали огромными, правда, некоторые до сегодняшнего дня не дожили, умерев от пропущенных поливов. Неву поймать не удается. Кот виляет между другими горшками, трется мордой об их края, обнюхивая некоторые особо заманчиво выглядящие листья. - Кыш! Нева, уйди! – Саша со страхом за растения кота пытается выгнать, пока тот прогладывает себе путь к открытому окну. – Только не в окно! – испуганно кричит Саша, уже ни капли не чувствуя сонливости. Нева спрыгивает на пол, убегая куда-то в коридор. Вздох (то ли облегчения, то ли возмущения) раздается на всю квартиру, и наступает тишина. Миша с Москвой все еще с опаской поглядывают на Сашу с кровати, будто ожидают от того хоть какую-то реакцию. Но Романов молчит, смотрит на цветы, пытается расставить их по прежнему – аккуратно и красиво, чтобы его небольшой зеленый сад в керамических разноцветных горшках продолжал радовать глаз. Миша босыми ногами направляется к Саше, со спины его обнимает, забираясь ладонями тому под футболку и мягко целуя в шею. - Все обошлось, - зная, как легко выводится на эмоции Романов, пытается он его успокоить. – Цветы так сильно выросли, пока меня не было, - вдруг замечает он. Крупные листья, зеленые и насыщенные под лучами солнца, кажутся больше, чем когда-либо были. Стебли стали толще, а самих горшков, кажется стало больше. - Тебя просто давно не было, - упрекает Саша, но без капли злобы. Скорее, с грустью и унынием, которое он испытывал, находясь здесь в одиночестве, - Василиса Ярославовна дала мне несколько ростков, вот посадил. Саша поднимает два маленьких горшочка. Керамика, облитая лаком, переливается на солнце, отдавая оранжевыми и янтарными цветами, Романов демонстрирует два стебелька, уже окрепших и достаточно длинных, будто это его дети, которыми он особенно сильно гордится. - Это лимон и антуриум, - Миша понимает только первое слово, но вместо расспросов покорно кивает. Романов бережно ставит горшки на подоконник, занавешивая их узорчатым тюлем. Миша не двигается. Глаза прикрыв, он кладет подбородок Саше на плечо, вдыхая аромат утренней свежести и тела Романова. От него пахнет привычным стиральным порошком, его легким и почти не ощутимым парфюмом и запахом его кожи. Московский не препятствует, когда Романов в его объятиях разворачивается, чтобы обвить шею Миши руками, оставляя легкий, неощутимый, словно ветер, проникающий через открытое окно, поцелуй, и отстраняется. - Пойдем завтракать. *** Москва и Нева мешаются под ногами, когда Саша пытается пройти на кухню. Та наполнена светом еще больше, чем спальня. Приходится щуриться, чтобы привыкнуть к весеннему солнцу, которое светит так ярко, но почти не греет, набирая силу к лету. - Я сделаю нам чай, - Миша наливает воду в чайник, ставя его на газовую плиту. – Я приготовил сырники. Саша присаживается за стол, подгибая ногу и кладя подбородок на колено. Смотрит на Мишу с нежностью, которая вот-вот в любой момент физически окутает Московского, словно одеяло. Романов улыбку подавить не может, когда перед ним на скатерть с узорами из цветов ставят тарелку сырников, все еще горячих. - Даже не остыли, - восторженно заключает Московский, снимая с огня свистящий чайник. Наливает кипяток в заварочный чайничек, наполненный мятой и душицей, - это тебе тоже Тверь передала? - Ага, - кивает Саша, полной грудью вдыхая аромат трав, - говорит, со Святогором Рюриковичем в поле ходили, вот и на меня трав набрали, - улыбается он. - Ну, хоть что-то полезное от Твери, - фыркает Миша и затыкается, замечая нахмурившегося Сашу. - Не груби, Миш, - тот чашку ставит перед Романовым, садясь напротив и лишь слегка кивая, - они мне не чужие люди. От чая исходит пар, красиво развевающийся в воздухе под лучами солнца. - Тебе воды холодной долить? - Не нужно. Нева и Москва мяукают в унисон, прося еды. Миша хозяйствует на кухне Романова, выдавливая им из пакетика жидкий корм, наливая воды и одновременно поглаживая их между ушей, когда те подходят к мискам. Саше кажется, что он в раю. Спокойствие и умиротворение, которые его окутывают, кажутся оглушающими. Миша копошится в его квартире, ухаживает за котами, готовит ему завтрак и будит по утрам поцелуями. Об этом он даже задуматься не мог 10 лет назад, погрязнув в пучине зависимости. Пять лет назад он мог лишь мечтать о таком, а сейчас это происходит наяву. Миша окно открывает, впуская свежий воздух. Усаживается напротив Саши, который слегка ежится от прохлады. - Закрыть? – вдруг беспокоится Миша. - Нет, приятно, - Романов жмурится, но улыбка трогает его губы. Плечи почти к ушам прижимает, слегка вздрагивает, а потом расслабляется, - давно такой хорошей погоды не было. - Как ты себя чувствуешь? – Миша кажется серьезным, а Саша совсем не понимает, к чему это. - Все хорошо, - он плечами пожимает, позволяя Москве запрыгнуть к себе на колени. Та на стол поглядывает, вынюхивая что-нибудь вкусное и наслаждаясь ласковыми поглаживаниями от рук Саши. Кажется, руки Романова слишком полюбились и Мише, и Москве, которые к ним с удовольствием ластятся и тянутся в любой удобный момент. - Я не об этом, - Мише словно дискомфортно становится. Саша замечает легкое напряжение в его теле, сжатую челюсть, неотрывный взгляд, готовый столкнуться с чем-то плохим и поджатые губы. Романов хмурится. Ветерок колышет его непослушные кудрявые волосы, будто просит оставаться здесь и не начинать волноваться. Они только начали выстраивать доверие. Шаг за шагом они продвигаются все дальше и дальше, вспоминая, какого это - касаться друг друга, разговаривать и просто быть вместе. Не вычеркивать друг друга из собственной жизни, стараясь забыть, как страшный сон, а прорабатывать. Рассказывать о причиненной в прошлом боли, извиняться и принимать извинения. - А о чем? – Саша напрягается, ожидая вновь серьезного разговора. Он устал от них, но они необходимы. Обеспокоенный тем, что скажет Миша, он уже не чувствует приятную прохладу и теплые лучи солнца. Засевшее внутри волнение тисками сжимает грудь, пока Московский молчит, будто пытается слова подобрать. Миша, справедливости ради, тоже взволнован. Мнется, плечами ведет, волосы постоянно поправляет, из-за чего они переливаются на свету, выглядя почти белыми. Он кажется маленьким и совсем беспомощным, будто провинился в чем-то, но никак не человеком, который страну после разрухи восстановить пытается. Его выдают только залегшие синяки под глазами, легкая бледность, которую Романов искоренить мечтает, лишь бы снова наслаждаться постоянным здоровым румянцем и куда более заметными веснушками. Миша должен быть солнцем, а не тем, что он сейчас из себя представляет – уставший, ссутулившийся и мнущийся из-за откровенных разговоров. - Вчера все было в порядке? Я про секс, - говорит он тихо. Настолько тихо, что Саша мог бы его не услышать из-за шелеста листвы на улице, если бы не его чуткость и внимательность. - Миш... - Романов почти выдыхает. Почти, потому что он все еще обеспокоен тем, что Миша слишком переживает. Они поднимали эту тему, кажется, тысячу раз. Примерно столько раз у них и не случалась близость, что заканчивалось долгими разговорами и откровениями о прошлом. Саша боялся - он не скрывает, Московский начал бояться тоже, обретя свой главный страх - навредить. - Все хорошо, - старается убедить его Романов, но Миша, кажется, уже погряз в пучине своих мыслей. - Ты выглядел напуганным, - припоминает ему Московский, а в глазах его читается извинение, которое Романов даже видеть и слышать не хочет. - Разве? - Саша не уверен, о чем сейчас говорит Миша, помня лишь волны удовольствия, которые накатывали на него с головой, и собственные стоны, слишком громкие и частые, чтобы заглушить их подушкой. Романов уверен, ему снова будет стыдно перед соседями, он снова будет выходить на лестничную клетку, стараясь не столкнуться с другими жителями этого старого дома, а потом краснеть, когда с ним поздороваются. - Я забылся, - стыдливо произносит Миша, - и только утром осознал, что ты просил остановиться, плакал и трясся. Сашу, если честно, слышать этого не хотел. Да, было. Однако ему не нужно знать, как он выглядит со стороны, находясь в предоргазменной неге. Стыд накрывает его с головой, несмотря на то, что это все сказал ему Миша – по сути, самый близкий человек, которому и позволено видеть Романова в таком состоянии. Которому позволено доводить его до исступления, моля не останавливаться или, наоборот, сжалиться. - Опустим момент, что я плакал и трясся, - неловко говорит Саша, отводя взгляд. Миша поначалу возмутиться хотел, но потом, кажется, сопоставил что-то очевидное в своей голове и кивнул. - Ты просил остановиться, - акцентирует внимание Московский. - Я… - Саша задумывается. Сказать неловко, а промолчать еще хуже, иначе Миша совсем загоняться начнет. – Я не помню, - наконец выдыхает он. - А я не остановился, - неутешительно заключает в ответ. Повисает молчание. Романов может только разглядывать поникшего Мишу перед собой. Саша отпивает теплый чай, уже не чувствуя прежнего аппетита. Губы поджимает, задумываясь. Московскому ведь это действительно важно. Это Саша не понимает, что такого произошло. Ему было хорошо, он был на пике своих эмоций, возможно, ощущал слишком много, чтобы вынести это. Наслаждение, а вместе с ним и буря чувств охватывала его в моменте, и то, что он просил остановиться, совершенно нормально. Романов уверен, он говорил куда больше. Он нес полную чушь, он был не в себе, когда Миша глубоко вбивался в него, втрахивая в кровать. Он был в полном беспорядке, и, конечно, Миша выцепил только одну фразу из всего потока слов, которые Саша выкрикивал. Они ведь только пробуют. После Советского Союза и 90-х они пытаются снова узнать друг друга. И это был их первый раз, когда они позволили себе страсть, грубость и резкость. Когда Миша не осыпал поцелуями его лицо во время процесса, когда позволил себе положить чужие ноги себе на плечи, когда двигался глубоко и быстро, каждый раз попадая по простате и наполняя комнату шлепками кожи о кожу. - И не нужно было, - пытается вразумить ему Романов, но Миша, кажется, не слышит. Он уже убедил себя в чем-то, уже разочаровался в самом себе. Саша бы хотел, чтобы Московский иногда был таким же грубым, как в прошлую их ночь. На утро слегка болит поясница, засосы, алые и местами совсем темные, рассыпаны по коже, но все это сопровождается приятной негой, разливающейся по телу. - Мне было не больно, мне не было страшно, я не хотел, чтобы ты останавливался, - убеждает его Саша, слегка наклоняясь вперед над столом. Пытается опущенный вниз взгляд поймать, чтобы Миша хотя бы в его глазах прочитал, что не врет. - Даже если так, - Московский губу закусывает, подбирая слова, - я должен был остановиться. Я должен был тебя услышать и убедиться, что все в порядке. Саше ответить нечего – он знает, что Мишу не переубедит. У того свои тараканы по этому поводу, и с ними Романов бороться не в силах. - О каком твоем доверии ко мне может идти речь, если я снова могу причинить тебе боль? – сокрушается Московский. - Ты не причинишь мне боль, - уверенно произносит Романов. Еще около полугода назад он бы такое не сказал. Доверие между ними действительно выстраивается медленно, но верно. Саша чувствует, что именно на этом этапе он уже может почти полностью довериться Мише, его рукам, его действиям, его словам. Он убедился за столь долгое время вместе, что это уже не тот Московский, который одними своими красными глазами вгонял в страх, а его Миша, который сейчас, ссутулившись, не может места себе найти. - Откуда ты знаешь? – противится он. - Я тебе верю, - просто и легко произносит Саша. Плечами пожимает, будто это что-то обыденное, а не то, чего они добивались так терпеливо и долго. – Хорошо, - вздыхает он, - веришь ли ты мне? - Да, - без сомнений кивает Миша. – Я себе не доверяю. Они смотрят друг на друга. Миша - с сожалением, Саша - с непониманием. Утренняя прохлада позволяет оставаться в реальности, мяукающие под ногами кошки напоминают о том, что они все еще здесь, они вместе и это лишь еще одно испытание на пути к их комфортному будущему друг с другом. - Но я тебе доверяю безоговорочно, - снова пытается Романов. - Ты еще ни разу не сделал мне больно. - Потому что я боюсь сделать тебе больно, - шепчет Миша. Саша открывает рот, чтобы попытаться успокоить Московского, но ему не позволяют. - Я могу это сделать, ты сам рассказывал. Я боюсь себя, потому что именно я причинял тебе боль и я все еще тот, кто может это сделать. - Ты хочешь это сделать? - Нет, - без сомнений и колебаний слышится в ответ. - Тогда я не вижу проблемы. Ты никогда намеренно не причинишь мне вред, - убеждает его Саша. - А вдруг- - Это будет не специально, - заканчивает Романов. - Ты сам себе веришь, что можешь нарочно сделать мне больно? - Я бы никогда. - Этого достаточно, чтобы я тебе верил. И чтобы ты верил себе, - просит Саша. Он устал от этого разговора, он просто снова хочет отмотать время на час назад, когда Миша излучал свет и тепло, развалившись рядом на кровати и ни о чем не переживая. - Я... Мне нужно подумать, - кивает Миша. Он не убежден. Он все еще в своих мыслях, но Саша готов дать ему столько времени, сколько понадобится. - Неужели ты все утро думал об этом? - взволнованно спрашивает Романов. - Да, и тарелку разбил, потому что задумался, - признание, которое заставляет Сашу мягко улыбнуться. - Ты можешь сделать мне больно случайно, - напоследок говорит Романов, - как и я тебе. Никто от этого не застрахован. - Я бы не хотел делать тебе больно. - И это главное. Взгляд, который Миша на него бросает, переполнен любовью и благодарностью. - Я снова боюсь все разрушить. - Я знаю. Ты не разрушишь. Миша вздыхает шумно и судорожно. - А если… - Нет, - Саша головой и стороны в сторону мотает. Он не хочет слышать ни один плохой вариант развития их отношений, - не думай о плохом. Кажется, в последний раз Миша был настолько откровенным в 90-е. Саша плохо помнит те моменты – он был слишком пьян и несерьезен, чтобы даже вслушаться, но сейчас он впечатывает это в память. Ему важно помнить, насколько Миша бережет его, как тому важна его безопасность и комфорт. Романов взгляд к потолку поднимает, не моргая, когда ощущает, как влага наполняет его глаза. - Ты плачешь? – Миша, кажется, совсем пугается. - Нет, - звучит неубедительно, однако Саша сдерживает слезы. – Обними меня. Тепло окутывает Романова, когда Миша, не задавая вопросов, поднимается и заключает Сашу в свои объятия. Такие бережные и аккуратные, защищающие от любых напастей. Романов раствориться в них хочет, чтобы Московский не отпускал. Саша цепляется пальцами за его футболку на спине, кладет подбородок на плечо и глаза закрывает, вздыхая. С улицы пахнет цветущей природой, слышатся голоса детей, играющих во дворе, но это все кажется таким далеким. Здесь и сейчас только они вдвоем, весеннее солнце и теплый ветер, раздувающий тюль у окна. - Можем попробовать снова, - вдруг предлагает Саша, - сделаешь это так, как тебе хочется. Возможно, они перешли на новый уровень слишком рано. Им не стоило торопить события, и инициатором этого был Саша. Нужно просто вернуться на шаг назад – у них еще все время мира впереди, чтобы избавиться от собственных страхов. Миша из объятий его не выпускает, и Романов может чувствовать, как быстро бьется его сердце. - А вдруг я, - начинает Миша, но его прерывают. - Я тебе доверяю, пусть все будет под твоим контролем, - просит Саша, - сделаешь все так, чтобы ты сам был уверенным в себе. *** Саша не думал, что его искупают в нежностях. Он мелко дрожит от каждого поцелуя, который Миша оставляет на его коже. Кажется, Миша пока что дальше заходить и не планирует, насыщаясь возможностью оставлять на коже Саши тысячу мурашек вместе со своими засосами. Нежно прикусывает под ключицей, слыша тихий вздох сверху, оставляет влажную дорожку языком к соску, губами охватывая ореол. У Романова пальцы дрожат, путаясь в волосах Миши. Он даже направлять его не пытается, позволяя контролировать абсолютно все. У Миши словно белый холст перед глазами. Хочется раскрасить его, и он в праве это сделать. Романов тает от каждого касания губ, извивается под горячими руками, скользящими по его талии и бедрам, хнычет, когда не получает большего. Миша знает, как измучить его до беспамятства. Чтобы Саша мог произносить только имя Московского, словно мантру, прося, умоляя о большем. Саша его за шею обнимает, не сдерживаясь и к себе притягивая. Поцелуй глубокий и влажный, но неторопливый. У них все утро, весь день, вся их жизнь, чтобы насладиться друг другом. Миша устраивается между его ног, раздвигая их шире и накрывая горячую головку губами. Ему совершенно все равно на пальцы, крепко сжимающие его пряди на затылке, на стоны, срывающиеся с губ Романова и становящиеся все громче и громче. Изнеженный и расслабленный до предела, Саша ощущает, насколько быстро приближается к краю от горячего языка, ведущего по его стволу от основания. Голову назад откидывает, сжимая Мишу между своих коленей. Ноги то ли свести хочется, то ли шире раздвинуть, ощущения слишком манящие и мучительные одновременно. Московский удерживает его на грани, замедляясь и останавливаясь каждый раз, когда Саша дрожать особо сильно начинает. - Я растянут, - напоминает Саша сквозь стоны. Он не хочет тратить время на растяжку, ему нужен Миша, который больше не будет оттягивать его оргазм и сжалится, позволив кончить. - Хорошо, - Московский смазку на пальцы выдавливает, на пробу входя двумя. Медленно, аккуратно, но сразу глубоко, находя кончиками простату. Надавливает слегка, но этого достаточно, чтобы перед глазами темно стало, а узел внизу живота сжался особенно крепко. - Пожалуйста, - хнычет Саша, вцепляясь в руку Миши и прося обратить на него внимание. Чтобы взглянул ему в глаза, увидел, насколько Романов нуждается и больше не может ждать. Миша входит медленно. Нависает над Романовым, оставляя поцелуй на его губах. Ловит каждый его вздох, внимательно следит за эмоциями на его лице и видит только одно – наслаждение. Тот навстречу двигается, ощущая, как горячо и жарко становится внизу. Сжимается вокруг члена, слыша тихий, надрывный стон, будто Миша совсем этого не ожидал, будучи слишком сосредоточенным на самочувствии Романова. - Расслабься, пожалуйста, - Саша ладонями его щеки обхватывает, заставляя в глаза себе посмотреть, - получай удовольствие со мной, - просит он, встречаясь с Мишей губами. Миша двигаться начинает медленно, будто только пробует. Каждая фрикция переполнена нежностью и чуткостью, с которыми Миша смотрит на Романова. Смотрит, ищет любую неприязнь или намек на боль, но находит лишь прикрытые глаза, выгнутые домиком брови от удовольствия и приоткрытый рот. Все в Саше кричит о наслаждении: то, как он за Московского хватается, сжимая его плечи, то, как трепетно и нежно он его имя произносит, прося продолжать. Миша двигается глубоко и медленно, чтобы Саша сходил с ума от того, как долго и мучительно Миша держит его на краю между реальностью и забытьём. Все тело переполняется накопленным возбуждением, которое вот-вот грозится вырваться наружу. Романов с влагой на глазах Мишу затуманенным взглядом находит, рукой надавливая тому на затылок. Прижимается лбом ко лбу, заглядывает в глаза – в самую глубину души – и шепчет почти не слышно, но Миша по одному движению губ понимает: - Я люблю тебя.