Оболочка

—Может перестанешь задерживаться на работе до утра? Такими темпами и в больнице оказаться не сложно… —Я скоро уволюсь. За окном уже наступал рассвет, от этого в глазах у Кевина рябило. Слишком ярко, смотреть невозможно, от солнца в последнее время хотелось спрятаться. И он прятался, проводя в темноте большую часть свободного времени. Жаль, темноту нельзя было обеспечить и в офисе. Он берёт из чужого бардачка солнцезащитные очки, разрешения не спрашивает. Ему в любом случае можно. Справа доносится раздосадованный вдох. Су выключает радио, которое до этого и так ничем не отвлекало. Играющие в эфире песни было трудно заметить, настолько они были непримечательные. Казалось, что они и так всю дорогу ехали в тишине. В последнее время из музыки он только тишину и слушал. —Как это… — тихо спрашивает Су, останавливаясь на светофоре, — уволишься? Кевин молча склоняет голову на бок, скрещивает руки на груди. Удобная поза для сна. Он слишком устал, чтобы отвечать на чьи-либо вопросы. Казалось, что он всегда был таким. Слишком уставшим и слишком молчаливым. Не без изменений, конечно. Бессонница пришла к нему в первую же ночь, когда ему пришлось засыпать без Мей. Он впервые зашторил окна в то же утро, которое пришлось встречать без неё. Отросшие кончики волос появились с первым неотвеченным звонком. Привычка убивать себя переработками пришла под руку с неожиданным для него чувством одиночества. Привычка звонить Су с просьбой забрать его к себе тоже была совсем новой. Он никогда не сможет в этом признаться, но возвращаться к себе он не хотел. Смог прожить у себя неделю, привыкая к её отсутствию рядом, но привыкнуть так и не смог. Оставаться наедине с собой было невозможно. Он думал даже переехать к Су. Только вот у Кевина совершенно не осталось вещей. Мей до сих пор не забрала свои, ими был забит весь его шкаф. Почему-то ему казалось, что будет правильным хранить их именно там. И поэтому свои он свалил на пол, а её оставил на вешалках внутри. Кевин постарался аккуратно сложить всю свою одежду на книжные полки, даже рабочий стол, развесить по спинкам стульев. И находиться в собственной комнате стало почти невозможно. Поэтому он в свои выходные приезжал на работу, от незнания, чем себя занять. У него не было никаких увлечений, помимо офиса. Никаких хобби. У него была только Мей. Они привыкли делить между собой и ванную комнату. Поэтому на его стеклянном стеллаже лежали её уходовые средства. Шампуни, гели для душа, маски для лица, скрабы, соль для ванны, крема для рук, тела, лица. У неё была электрическая зубная щётка, розовая и мягкая. На вид совсем не такая резкая и шумная, как на звук. А его зубная щётка была обычной. Синей. Щетина у той была очень твёрдой, ему давно пора было купить новую. Поэтому он её выбросил, оставив у зеркала только её щётку, резинки для волос и старую тряпку от очков. Он перенёс свои полотенца к себе на кровать, развесив её на сушилке. Они тоже всё ещё пахли её шампунями, гелями для душа, всеми уходовыми средствами. Но запах постепенно начинал выветриваться. Или Кевин просто перестал ощущать какие-либо запахи. На холодильнике висели их совместные фотографии. Он, конечно же, спрятал их в ящик, на случай, если она всё-таки захочет их забрать. Но на случай, если они навсегда останутся у него, он хотел бы вырезать себя оттуда. Как-нибудь аккуратно, чтобы ножницы не задели даже контура её волос. Так на этих фотографиях была бы изображена одна Мей. А себя бы он выбросил в мусор. И тогда бы он снова убрал их в ящик. Наверное, в этом не было никакой логики. Отчего-то он мог заснуть только на её половине кровати, он это проверял, потому что не раз был утомлён настолько, что даже бессонница была не в силах удержать от сна. И в то же время на её половине спать он боялся – боль оттого, что это неправильно и ненормально становилась только весомее. Рядом с ним здесь должна спать Мей, по-другому и быть не могло. Он всё чаще и чаще стал терять счёт времени, поскольку подаренные ей часы с математическими формулами уже давно остановились. А телефон он обычно забывал в сумке. На ней ещё висел маленький брелок. С её любимой цитатой Эйнштейна. Она должна приезжать на обед к нему в квартиру, они всегда договаривались провожать его вместе. Завтрак не успевали, Мей уже нужно было на работу, ужин тоже, Кевин всё ещё был на работе. А в обед они тихо обсуждали коллег, чаще всего просто молчали. Было приятно вырваться из рабочей рутины и провести некоторое время в компании друг друга, дома. Иногда Мей была так занята, что покупала супы в столовой напротив, ела и вносила правки в свои нескончаемые распечатки. Старалась несмотря ни на что быть в обеденный перерыв вместе. Когда так происходило, она обычно не доедала, и Кевин убирал всю еду ей в контейнеры, чтобы она смогла поесть где-нибудь в перерыве чуть позже, но уже без него. “Я не хочу ломать тебе больше жизнь, Кевин…” —Ты сразу спать? —Да. Спасибо… Су, — Кевин мягко улыбается. —...Конечно. До вечера. Су уходит на работу, закрыв за собой дверь. Кевин обессилено доходит до дивана в гостиной и падает на постельное бельё, на котором он спал уже неделю. Наволочка уже давно начала слезать с подушки, но поправлять её он не хотел. Он вешает помятый пиджак на спинку дивана, стягивает с себя брюки. Кажется, он умудрился собрать с улицы всю возможную пыль. На самом деле, выглядел он не очень. Да и отданную ему гостиную он превратил во что-то неопрятное и меланхоличное, хотя Су с такой бережностью следил за своей квартирой. Он должен будет это исправить. Как-нибудь потом, точно. У Су в квартире тоже было много воспоминаний. Большая часть висевших здесь фотографий была с пациентами. Несколько уставших на вид детей радостно улыбались в объектив камеры, обнимая своего лечащего врача. Здесь были также фотографии с выпускного, фотографии с коллегами на корпоративах, много-много совершенно незнакомых Кевину лиц. И когда только они успели так сильно друг от друга отдалиться? И даже фотографии со школы у Су были. На одной из которых был изображён и сам Кевин. С баскетбольным мячом в руках, такой счастливый и яркий. “Это… это потому что я такой эмоциональный?” Наверное, того Кевина в школе было даже больше, чем нынешнего. От него подростка было не спрятаться, парень слабо улыбается, он был таким навязчивым и таким громким. Мельтешил всегда перед глазами, проходу не давал в коридорах. Всех всегда куда-то звал. Ему было нужно сделать столько всего, и он ни с чем не успевал, так мало в одном дне было времени. Он планировал съездить вместе в Европу. Завести щенка, или кого интереснее, сразу охотничью собаку или льва. Овечку или козлика? Мей предлагала начать хотя бы с попугая. Ни раз повторяла, что ей страшно брать ответственность за что-то энергичное, прыгающее, бегающее… Вдруг заболеет или ещё что? А Кевин шутил про то, что она, как учёный, должна и в животных разбираться. В Европу она приезжать не хотела. Она её нисколько не вдохновляла, даже если так вдохновляла Кевина. Но он не обижался, в конце концов, Европа была не так уж и важна. “Нет, нет, Кевин, это потому что… мне часто кажется, что кроме меня у тебя больше совсем нет целей, и если… если я вдруг пропаду, что у тебя останется?” Хотя он мечтал об утренних прогулках с огромным белым псом по утрам. А ещё о том, чтобы показать Мей свою любимую Германию. В столице было так много ресторанов, в которые он хотел бы её сводить. Достопримечательностей. Ей бы точно понравился Кёльнский собор, особенно их там поцелуй. Она всегда интересовалась стилем высокой готики, он помнит, она приглашала его на цикл лекций по готической архитектуре. Ну а ему больше всего нравилось… “Что это вообще значит?.. К-куда ты планируешь пропадать и…” Каждый раз он возвращался к тому, что ему просто нравилось всё то, что нравилось Мей. Засыпать не получалось. Совсем как в собственной квартире. Но у Су было менее пусто, не так одиноко, и здесь он мог ощутить множество вещей. Лёгкое постукивание падающей с крана воды на кухне, раковина была старая, перекрыть воду до конца никогда не получалось. Раз-два. Раз-два. Этот звук начал отбивать ритм его мыслям. Здесь они у него выходили на удивление спокойными. Статичными. У Су было много старых пластинок, но не было винилового проигрывателя, он забирал их с собой и уходил слушать их музыку в гостях у Эден. На пыльных упаковках всё ещё проигрывался звук – потрескивание одной из пластинок. Именно такая музыка пыталась связаться с Кевином здесь в лучах мягкого солнечного света, рассеянного занавесками. Мир без неё казался совершенно неподвижным. Вся его квартира теперь была заставлена только её вещами, словно он пытался окружить себя всем, чем она только была в его руках. Быть может, он просто надеялся, что чем больше оставит вокруг себя частиц её быта, тем легче ему будет чувствовать её присутствие рядом. Одна лишняя вещь, и всё рухнет. Одна лишняя инициатива, ещё один неуместный знак внимания, лишняя минута, в которую он становился особенно навязчивым – он боялся пошевелиться, чтобы не разрушить тот мир, что выстроил вокруг Мей. Но мир рухнул, быть может, ему просто было суждено рухнуть. Рухнул с грохотом в тихой неподвижности. “Я больше так просто не могу. Ты во мне словно растворился, ты даже не представляешь как это тяжело – наблюдать за тем, как твоего любимого человека становится всё меньше. У тебя совсем не осталось предпочтений и даже мнения своего больше нет, ты говоришь моими фразами, моими интонациями, и иногда я… словно в отражение своё смотрю.” Он был в квартире Су лишь потому, что больше не ощущал её присутствия. Перестал в первый же день. В квартире Кевина её становилось даже в разы меньше, со всеми этими оставленными бездушными и замолчавшими для него навсегда вещами. В них её нисколько не было. “Я скучаю по тебе, Кевин. И поэтому нам нужно заканчивать это всё. Пожалуйста…” На самом деле, она обвиняла его вовсе не в излишней эмоциональности. Никогда не обижалась на то, что его было слишком много в её жизни. Он постоянно интересовался её планами, просил проводить с ним каждое событие её жизни. Безрассудно жертвовал своими планами и деньгами ради неё, когда она об этом даже не просила. И пусть даже они часто об этом разговаривали, дело, на самом деле, было далеко не в этом. И даже эти разговоры ему было тяжело понять. Сейчас он тоже с трудом соединяет пазлы рассеянных где-то в просторах памяти диалогов в единую картину. Кевин задёргивает шторы, морщится от резкого машинного гудка. Он потерял её только потому, что не заметил, как потерял самого себя. Он никогда не представлял свою жизнь без неё, помнил всё своё прошлое, проведённое с Мей. А теперь был не способен больше осознавать своё настоящее. Кевин снова ложится на твёрдый диван, проверяет телефон. Палец застревает на контакте Су, без фотографии – одно имя и цифры номера. Он никогда не представлял свою жизнь без неё, и поэтому ему было трудно представить, чтобы он мог построить что-то новое в своём будущем. Он провёл пальцем по краю дивана, почувствовал тонкий слой пыли. Су был таким аккуратным, а этого, наверное, даже и не заметил. Потому что этим диваном никто не пользовался. Быть может, он на самом деле пустовал и сейчас. Если Кевина и вправду больше не существует. “Верни себе себя.” Но как она себе это представляла? Неужели решить, какую зубную щётку купить, будет достаточно? Какую-нибудь не похожую на её, чтобы доказать ей, что он никуда не исчезал, что он вовсе не растворялся в ней, что у него тоже есть интересы, к примеру, работа в офисе… Было бы гораздо проще, если бы только она стёрла ему память. Он знает, в том исследовательском центре, в котором работала Мей, это было особо актуальной темой. Быть может, без памяти о прошлом у него бы и вправду был шанс построить новое будущее. Но в этом будущем он смысла не видел. Кевин засыпает, чувствуя слабое прикосновение нежных рук, обнимающих его сзади. Именно так обнимала его Мей, подшучивая над его стеклянными от сонливости глазами. Так зачем ему это?