Хранитель тела и души

(Арсений) Я не контролировал себя… Осознание этого факта всё дальше уводило меня от комнаты. Я не собирался кричать, обвинять. Чёрт, да я только что сломал всё то, что мы так кропотливо выстраивали не одну неделю! Просто в какой-то момент понял, что тело действует само, без моего на то желания и контроля. Это по-настоящему пугало! Будто бы своим телом управляешь вовсе не ты. Отвратительное ощущение… Придя на кухню, налил себе стакан воды и, когда часть из неё расплескал на себя, заметил, что руки до сих пор трясутся, горло пересохло так, что вода кажется божественной на вкус, а дыхание настолько громкое, что кажется, будто я только что пробежал не один километр. Засунув кровоточащую руку под кран и смотря на убегающую в слив розовую водичку, я с ужасом начал осознавать, что только что натворил… - Бл*ть. Антону и так было плохо, даже отвратительно, тяжело настолько, что он пытался всеми доступными ему способами заглушить боль, а я сейчас ему её только добавил. Почему же так тяжело?! Обмотав руку полотенцем, опустился прямо на кафельный пол и закрыл лицо дрожащими руками. Я обязательно приду к нему в комнату и извинюсь. Объясню, что причина вовсе не в нём и злился я не на него… да я вообще не злился, я, кажется, был напуган до такой степени, что потерял контроль… Перед глазами так и всплывали картины прошлого: бетонный пол, залитый лужей крови, раскинутые в стороны руки, бездыханное тело и беспомощный я, который не успел… В носу продолжал стоять этот противный, металлический запах. Врут те люди, которые говорят, что кровь не пахнет. Когда её много — запах забыть невозможно. Я обязательно вернусь к Антону и всё объясню, просто… мне нужна ещё минутка, чтобы собраться с силами, и я обязательно за всё извинюсь… Встать получилось далеко не сразу. Понадобилось гораздо больше времени, чтобы глубоко подышать, привести мысли и чувства хотя бы в относительный порядок, но я справился и теперь готов попытаться исправить всё, что натворил. Надеюсь, ещё не поздно… Я вернулся слишком тихо. Понял это, когда увидел, как он вздрогнул. Антон лежал на кровати, свернувшись клубочком, съёжившись, словно пытался уменьшиться, исчезнуть. Одеяло было натянуто до самой макушки, и только лицо высовывалось наружу, давая доступ к воздуху. Из-за его отчаяния внутри что-то болезненно хрустнуло. Я остановился у двери. Несколько секунд просто смотрел на него и не мог заставить себя сделать шаг. Казалось, если подойду ближе — окончательно сломаю то хрупкое, что ещё между нами оставалось. — Антон… — голос вышел глухим. — Можно? Он не ответил. Да и что он мог сказать. Я сел на край кровати, намеренно оставив расстояние. Сейчас нельзя к нему прикасаться, нависать. Главное — не напугать ещё больше… После того, что я устроил, это было меньшее, что я мог сделать. — Я… — начал было и замолчал. Слова не шли. Откашлявшись, попробовал снова: — Я напугал тебя, прости… Он вздрогнул, но на меня так и не взглянул. — Это неважно, — пробормотал он. — Ты не виноват, это я всё испортил. Его самобичевание причинило боль сильнее любого обвинения. — Я знаю, — продолжил он быстро, будто боялся, что я перебью. — Ты увидел ЭТО и понял, какой я. Все понимают. Рано или поздно. Я сжал пальцы в замок, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая, глухая волна. — Всё не так… Антон, посмотри на меня. Он покачал головой. — Не могу. Если посмотрю, ты тоже всё поймёшь и окончательно уйдёшь, а я… — он зажмурился, но потом открыл глаза, и они будто бы стали ещё тусклее, насколько это вообще возможно, — эгоистично не хочу тебя отпускать, но должен это сделать. Для твоего же блага. Я резко вдохнул. В груди стало тесно, будто воздуха вдруг перестало хватать. — Ты правда думаешь, что это твоя вина? Что я злюсь на тебя? Он пожал плечами. — Это очевидно. Вот оно. Он меня просто сейчас не слышит. — Я не злюсь, — сказал тихо. — Я… — голос сорвался, пришлось сделать паузу. — Я просто сильно испугался. Антон наконец поднял взгляд. И в его глазах я увидел лишь вину. Глухую, чёрную, всепоглощающую. Ту самую, что не оставляет места ни оправданиям, ни надежде. — Значит, я всё-таки сломал тебя, — прошептал он. Это было последней каплей. — Нет, — резко ответил я, качнув головой. — Нет, чёрт возьми. Ты не имеешь к этому отношения. Он нахмурился, будто не поверил. — Тогда почему ты кричал? Я открыл рот… и понял, что не знаю, как ответить коротко. Как объяснить, что причиной потери контроля был не он, а моё прошлое. Что это был мой собственный ад, вылезший наружу в самый неподходящий момент. — Потому что я не справился, — сказал честно. — Потому что должен был быть для тебя опорой, а вместо этого… — я горько усмехнулся, — сам рассыпался. Он молча слушал, но я видел по его выражению лица и глазам, что винить себя он так и не перестал. — Ты думаешь, что если мне больно, значит, ты сделал что-то ужасное, — продолжил я медленно. — Думаешь, что если бы ты был другим: «нормальным», «сильным» — этого бы не случилось? Не выдержав, я отвёл взгляд и, наклонившись вперёд, упёр локти в колени. Что бы я сейчас ни сказал, как бы ни пытался ему доказать, что в произошедшем нет его вины, он меня не услышит, а если услышит, то всё перевернёт с ног на голову и всё равно выставит себя виноватым. — Я сижу и понимаю, что не могу до тебя достучаться. Что ты берёшь на себя то, в чём не виноват. Особенно сейчас. Он сжал одеяло сильнее. — Я сорвался не из-за тебя, Антон, — сказал я тише. — Но ты задел то, что у меня до сих пор не зажило. Я заставил себя замолчать, потому что если продолжу, обратного пути уже не будет… – Пожалуйста, расскажи, — раздался тихий голос, так сильно напоминающий мой собственный годы и годы назад, но тогда я не был услышан… Кажется, у меня не осталось выбора… Выдохнув, решился сказать правду: — Я не хотел рассказывать тебе это так. Только не сейчас. Не после крика. Но… — вздохнув, продолжил, — если я не скажу правду, ты так и будешь думать, что во всём этом виноват. Я поднял на него взгляд. — Когда я был младше тебя, — начал я, чувствуя, как внутри всё снова сжимается, — был один дорогой мне человек… И в этот момент я понял: я рассказываю эту историю не только ради него. Я рассказываю её потому, что больше не могу носить её в себе в одиночку.

***

(Антон) Упоминание кого-то близкого Арсению болью резануло по душе. У него кто-то есть, и этот кто-то не я. Конечно же, не я. Как я вообще могу быть кому-то близок? Это невозможно. Арсений же продолжил рассказ: – Мой отец — военный, с огромным багажом за плечами и очень непростым характером, — поморщился Арсений. — В его жизни существует только его мнение и неправильное. Третьего не дано. Мы с ним очень разные, и моя жизненная позиция, мой характер, выбор жизненного пути, да и сам я в целом, — хмыкнув, он печально добавил, — всегда относились к категории неправильного. От отца я никогда не удостаивался поддержки, теплоты, да и банальную похвалу получал всего пару раз в жизни, и то в юности. Как ты сам понимаешь, жилось мне тяжело, — Арсений вздохнул. Я же заочно возненавидел его отца. Арсений прекрасный человек! Добрый, чуткий и вообще самый лучший на свете! Как с ним можно было так поступать?! – Не подумай, что я жалуюсь, это вовсе не так. Я лишь делюсь с тобой своим прошлым, рассказываю о том, что сделало меня тем, кто я есть сейчас. Так вот, к чему я вообще клоню. В подростковом возрасте, когда каждый начинает осознавать себя, проходит через буйство гормонов и старается самоутвердиться, я постоянно натыкался на стену абсолютного непонимания, а порой и полного непринятия меня как личности. Я начал часто уходить из дома, ввязывался не в самые лучшие компании, а по вечерам, когда меня наказывали и запирали в комнате, душил внутреннюю боль порезами, а порой и таблетками. Я в неверии уставился на своего телохранителя, который уже давно отвёл в сторону глаза и не желал встречаться со мной взглядом. Как такое может быть? Почему? Неужели Арсений тоже?.. Да быть такого не может! Только не он! Или всё же… Но тогда как… Мысли хаотично метались в голове, мешая сосредоточиться на дальнейшем повествовании. – Я даже наедине с собой поплакать никогда не мог, ведь всю жизнь мне в голову вбивали, что не по-мужски это, — невесело усмехнулся Арсений. — Как-то раз на одной из заброшек я встретил парня. Он был худенький, щупленький и болезненный на вид, но именно он и стал моим первым настоящим другом, — Арсений как-то по-особенному улыбнулся, а у меня сдавило грудь. — Он показал мне, что не обязательно всё время ввязываться в драки, ссориться с учителями и убегать из дома. Он показал, что бывают люди, на которых можно положиться, которым можно рассказать о своих проблемах и что вовсе не обязательно причинять себе вред, стараясь удержать всё внутри, — чем дольше продолжался его рассказ, тем больше в душе поднималась злость и обида. — Можно просто довериться другу и выплеснуть всё наружу. Арсений замолчал, и я решил, что он закончил своё повествование. – Это всё очень здорово! — нарочито радостно ответил я. — Если у тебя есть такой друг, то и никто другой больше не нужен! Не заставляй себя открывать передо мной душу! Не знаю, что на меня нашло и почему я захотел сделать Арсению больно, но я действительно больше не мог слушать о том, как всё замечательно складывалось у него и у какого-то неизвестного парня. Арсений будто бы меня не услышал и продолжил, как ни в чём не бывало. — Мы дружили с ним несколько лет. Закончили среднюю школу и перешли в старшую, но на выпускном я был уже один. Моего друга к тому времени уже не стало. От этого заявления я замер. Не ожидал такого развития событий. — Что с ним произошло? — сам не заметил, как с губ слетел этот вопрос. — Самоубийство, — сказал Арсений. — Он перерезал себе вены. Последовала долгая пауза, за время которой я тысячу раз успел обругать себя последними словами, ведь именно из-за меня Арсению вновь приходится вспоминать и переживать всё это. — Он умер у меня на руках, — глухим голосом добавил Арсений. Вздрогнув, я уткнулся в подушку, пытаясь переварить услышанное. Теперь понятно, почему он так остро отреагировал на следы на моих руках. — Это произошло, когда нам было по восемнадцать лет. Он был твоим ровесником, — продолжил тяжёлый рассказ Арсений. — Он начал постепенно от меня отдаляться, замыкаться в себе. Перестал разговаривать и вновь стал ходить по разным заброшкам, но на этот раз уже без меня. — Как-то резко вздохнув, он продолжил. — Всё произошло за несколько месяцев до экзаменов. Мы с ним тогда здорово повздорили: я наговорил ему всякого, да и он в долгу не остался… Мы разошлись, но к вечеру того же дня я почувствовал неладное. Шестое чувство, не иначе, во всё горло вопило о неправильности происходящего, и, поддавшись порыву, я выбрался через окно своей комнаты — благо мы жили лишь на втором этаже — и поспешил в сторону одного из недостроенных зданий. Арсений опёрся локтями на колени, скрестил пальцы и опустил на них голову. Его голос зазвучал ещё более глухо: — Поднявшись на самый верхний этаж, я стал бесцельно прогуливаться, но внезапно взгляд зацепился за что-то неправильное. Кто-то лежал на полу и не двигался. Я решил было уйти и не мешать человеку спать, но мой взгляд наткнулся на рюкзак. Точно такой же был и у моего друга. Всё ещё не до конца осознавая происходящее, поспешил к неподвижному человеку, но стоило подойти поближе, я понял, что он лежит в луже крови. — Арсений сжал свои волосы в кулак. — Его глаза были закрыты, а руки раскинуты в стороны и залиты кровью. Я тогда впервые увидел столько крови… даже и не подозревал, что в человеке её может быть так много. Не выдержав, выпутался из одеяла и, беззвучно роняя слёзы, подполз к Арсению, чтобы обнять его со спины. То, как он вздрогнул, болезненно отозвалось в груди. – Я помню, что мои ноги подкосились и я упал. Помню, что к другу подползал уже на четвереньках, пачкая руки и одежду в крови. Помню, что перед глазами всё расплывалось от слёз, но я всё равно пытался зажать его страшные раны, — повернув голову, он мельком взглянул мне в глаза. — Знаешь, он ведь и правда всерьёз был настроен покончить с собой. Его порезы не были показными, чтобы взволновать родителей или притвориться бедным и несчастным. Нет, это были глубокие, длинные разрезы, чуть ли не от запястий до локтей. Трясущимися руками я тогда вытащил телефон и набрал номер скорой. Помню, что получилось у меня это сделать не сразу. Из-за крови телефон постоянно выскальзывал, а экран не хотел реагировать на мокрые прикосновения. Да и к тому же я еле цифры набрать смог: из-за следов на экране ничего разглядеть не получалось. Когда я наконец-таки дозвонился до скорой, мне начали рассказывать, что я должен сделать до их приезда. К своему ужасу я понял, что пульс уже практически не прощупывается, а дыхание очень слабое… Он так и не пришёл в себя, а к моменту приезда машины я уже делал ему непрямой массаж сердца и искусственное дыхание… — Арсений будто споткнулся на слове, но продолжил. — Спасти его не удалось. Из моих глаз продолжали течь слёзы, а сердце сжималось от жалости. — Он оставил предсмертную записку для родителей, а мне же… мне же он оставил свой дневник. Только читая его, я стал в действительности понимать, насколько же ему было плохо и насколько он отчаялся. — Арсений ненадолго замолчал. — Когда мы с ним только познакомились, он уже давно глушил свою боль, причиняя себе вред, но, встретив меня и увидев во мне отражение самого себя, он решил помочь мне, спасти, считая, что ещё не поздно. Он взял на себя роль старшего брата, хоть сам и был младше меня на несколько месяцев. Он меня опекал, поддерживал, заботился обо мне, а сам же… сам в действительности забирал мою боль и копил её в себе. Я не знаю, почему он в ответ не смог довериться мне. Этого я так и не смог понять. Не знаю, чего он опасался, но, увидев, как я встал на ноги, перешёл в старшую школу и стал сильной личностью, он почувствовал, что нужда в нём отпала и если он исчезнет из моей жизни, то это уже ничего не изменит… — судорожно вздохнув, Арсений припечатал: — Он ошибался. Это изменило всё. То, каким я стал, то, как я живу… я всем обязан этому человеку. — Арсений сжал край моей футболки и, развернувшись, стал смотреть прямо в глаза. — Именно поэтому, Антон, именно из-за того, кто я есть, я не позволю тебе быть одному. Пусть это и эгоистично с моей стороны, пусть я тиран и деспот, но я не позволю тебе страдать в одиночестве. — Он выпустил мою футболку и стал гладить по спине. Его руки были мягкими и горячими. — Я хочу, чтобы ты знал, что я не брошу тебя, что ты не один, что я никогда не осужу тебя и не посмотрю сверху вниз. Я не считаю твои проблемы несерьёзными и детскими. Я хочу показать тебе, что ты не один проходишь через всё это. Многое из того, что ты испытываешь сейчас, я испытывал годами, а с чувством вины… с ним я не справился до сих пор. Антоша, милый, ты должен знать, что на свете есть люди, которым не всё равно, жив ли ты, здоров ли. Я и твой отец искренне переживаем за тебя. Сегодня ты поступил плохо и необдуманно. Я знаю, что тебе сейчас очень больно, ты одинок, твоя душа рвётся на мелкие кусочки, и кажется, что ничто не сможет это заглушить, лишь хоть чуть-чуть притупит боль. С каждым словом Арсения мне становилось только хуже. Его рассказ затронул какую-то струну в душе: лишь от жалости к этому никем не понятому парню и бедному Арсению, у которого на руках умер лучший друг, я был готов рыдать в голос. А уж после того, как с лёгкостью смог перенести эту ситуацию на себя и представить, как Арсению вновь придётся пройти через подобное, но уже из-за меня, и вовсе захлебнулся в рыданиях. Ещё хуже стало после того, как Арсений начал описывать в точности то, что испытываю я сам. — Ты себя чувствуешь одиноким, покинутым и непонятым. Тебе кажется, что все люди вокруг лицемеры. Они смотрят тебе в глаза, улыбаются, но на самом деле за спиной лишь осуждают и насмехаются. Тебе кажется, что ты заперт в клетке, что у тебя нет свободы воли, что тебя постоянно заставляют что-то сделать, принуждают, эмоционально ломают. Ты будто бы загнанный зверь. Хочется кричать, плакать и лезть на стену, но ничего не помогает, и даже если приходит облегчение, оно временное. Твои эмоции выходят из-под контроля. Порой накатывает веселье, ему на смену приходит гнев и самобичевание. В твоей жизни преобладает апатия: зачастую не хочется даже с кровати вставать, не говоря уже о том, чтобы хоть что-то сделать. Ты постоянно злишься на себя, разочаровываешься в себе. Ты себя не любишь, часто ненавидишь и в зеркале уже давно не видишь молодого, привлекательного и счастливого юношу. И если уж такое описание и применимо к тебе, то лишь на короткие отрезки времени, а затем кажется, что и вовсе такого не было и быть не могло, а в зеркале была неправда. В самые тяжёлые дни из-за какого-то пустяка, над которым в другое время ты вполне мог бы посмеяться, тебя выбивает из колеи. Ты вновь начинаешь уходить в себя, и вылезти на поверхность стоит невероятных усилий. Именно в такие моменты и хочется причинить себе боль, хочется заглушить эту чёртову боль… Арсений замолчал и лишь продолжал гладить по спине. Меня же уже вовсю сотрясали рыдания. Не могу сказать, что он попал в десять из десяти, но большая часть его слов действительно соответствовала моему внутреннему состоянию. – Я тебя понимаю, потому что сам проходил через подобное, и как человек, что смог справиться со многими демонами, хочу сказать, что ты не один и никогда больше не будешь один. Я тебя не брошу. Его слова всё ещё звучали у меня в голове, будто эхо в пустом помещении. "– Ты не один. Ты никогда больше не будешь один. Я тебя не брошу." И от этого становилось только хуже. Я сидел, уткнувшись лицом в его грудь, и чувствовал, как часто он дышит, как крепко обнимает в ответ. Такой живой, такой настоящий, самый лучший. Что же такой, как он, забыл рядом с таким, как я? Я — ошибка. Я опять всё испортил. Если он узнает, какой я на самом деле, то пожалеет о каждом сказанном слове. Я вновь причиню ему боль, а затем он уйдёт. Они все уходят… Грудь сдавило так, что вдох давался с трудом. — Я… — голос сорвался, и мне пришлось сглотнуть. — Прости меня. Я так виноват… Он что-то ответил, но я уже почти не слышал. В голове билась одна-единственная мысль — липкая, навязчивая, пугающе знакомая. Я виноват. Я виноват. Я виноват. Я не могу. Не вывожу. Я не справляюсь. Если не облегчить эту боль, меня, кажется, разорвёт на части. Мне надо заглушить эту боль! Я отстранился. Медленно. С трудом. Будто между нами натянули тугую нить, и каждый сантиметр давался через сопротивление. — Антон? В голосе Арсения прозвучала тревога. И в этом виноват только я. Мне не хватало духу поднять на него глаза и попросить о том, что больше всего мне нужно на данный момент. — Антон, — тихо позвал Арс, — скажи мне, что ты сейчас чувствуешь? Могу ли я тебе чем-нибудь помочь? — Ты… — пальцы сжали простынь. — Да, но… неважно. Отвернувшись, понял, что моя просьба глупая, неуместная и вообще: с этого все проблемы и начались. – Говори, дорогой, доверься мне, — тихо попросил этот невозможный человек и легонько погладил по руке. — Я не подведу тебя. Позволь мне помочь. Умоляю, не отталкивай меня. Я наконец поднял взгляд. Сердце колотилось так, будто сейчас вырвется из груди. — Когда я делаю что-то неправильно… — слова не желали складываться в предложения, — когда я причиняю себе боль… Не могу объяснить… Я почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Стыд, страх, вина — всё смешалось. — Мне нужно, чтобы это… — я зажмурился. — Чтобы это закончилось. Он напрягся, и так как его рука всё ещё находилась на моей, я отлично смог это почувствовать. Я коротко выдохнул. Почти всхлипнул. — Я не выдерживаю, — зажмурившись до боли, до звёздочек в глазах, признал правду. — Мне слишком плохо. Мне нужно с этим справиться и заглушить эту душевную боль. Горло сжало. — Если ты мне с этим не поможешь, то я опять сделаю какую-нибудь глупость и сделаю это сам. Сейчас я по-другому не смогу. Мне это нужно. Пожалуйста, вытесни эту душевную боль физической. Я наконец-то это произнёс. — Пожалуйста, — голос стал тише, — помоги. В комнате повисла тишина. Я весь сжался и ссутулился, боясь посмотреть в голубые глаза напротив. Я ждал чего угодно: крика, отказа или даже того, что он сейчас встанет и уйдёт от меня. Ведь тогда это будет окончательным доказательством, что со мной что-то не так. Ждал, что он отвернётся с отвращением, но никак не спокойного голоса, что тихо спросит: — Я правильно понял, что ты хочешь, чтобы я причинил тебе боль? Не найдя в себе сил поднять голову, просто кивнул и сильнее зажмурился, в ожидании реакции. Арсений помолчал ещё несколько секунд, а потом шумно выдохнул, но свою тёплую руку с моей ледяной и вспотевшей так и не убрал. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спокойно спросил он. — Сразу предупреждаю: резать, пичкать тебя таблетками или причинять какой-то другой физический вред я не буду. Мои плечи поникли. Конечно же, он ничего такого не сделает. Я же знал, что глупо было просить. О чём я только думал… идиот. — Да, конечно, прости… — договорить мне не дали. — Антон, я не сказал «нет», — сжал мою руку Арсений, — просто… — вздохнув, он продолжил, — просто нужно сделать всё правильно. Я не хочу навредить тебе. Я не мог поверить своим ушам. — Ты… ты правда это сделаешь? Ты не считаешь, что я сошёл с ума и со мной определённо что-то не так? — Эй, — воскликнул он и мягко потянул за подбородок, встречаясь с моим взглядом. — Я правда готов помочь тебе во всём, и я правда считаю, что с тобой всё в порядке. Ты — это ты. С тобой не может быть что-то не так. — Но моя просьба… — Совершенно нормальна. Отвернув голову, не мог поверить, что он это говорит всерьёз. — Я бы предпочёл поговорить, — начал было Арсений, но, увидев, как мои плечи вздрогнули, спросил: — Но ты ведь к этому не готов? Грустно улыбнувшись, я покачал головой. — Тогда у нас, видимо, не остаётся выбора.