Небеса искажаются.

Тьма. Не та благословенная, уютная тьма его экранов, а липкая, всепоглощающая, пустая. Последнее, что помнил Вокс — это хруст собственной шеи под тяжестью тела, повисшего на проводах, свитых из собственных же антенн. И дикий, животный стыд. Стыд, перекрывающий даже боль. Его, Вокса, медиа-магната, короля эфира Ада, — вырубил на глазах у всего Пентаграм-Сити какая-то тварь в красном, под джазовую музыку, блядь! А потом — свет. Резкий, чистый, без единого пикселя шума. Вокс моргнул цифровыми глазами, пытаясь сфокусироваться. Он лежал не на осколках своего разбитого экрана, а на чем-то мягком и зеленом. Трава. Над ним сияло не кроваво-красное небо Преисподней, а бесконечно голубое, с пушистыми облаками. Воздух не пах серой, страхом и электричеством, а… черт возьми, ромашками и свежей выпечкой. Его тошнило. — Новенький? Приветствуем! — раздался бодрый голос. Вокс резко сел. Перед ним стояло нечто в белой мантии, с глупой улыбкой и крыльями. Ангел. Настоящий, ебучий, сияющий ангел. — Где я? — проскрежетал Вокс, его голосовый модуль работал со сбоями. — В Раю, сынок! — ангел сиял ещё ярче — Ты прошел! Искупился! Добро пожаловать в вечность! РАЙ. Слово ударило Вокса током сильнее любого его собственного разряда. Он, грешник, гордыня, зависть, гнев — в одном флаконе. Он, который последние семь лет только и делал, что пытался уничтожить Радиодемона, строил империю на пороке, выкачивал энергию из страха… Он в Раю? Это какой-то пиздец. — Ошибка, — прошипел он. — Здесь ошибка. Меня быть не должно. Я должен быть там, внизу, в своей башне, я должен… — Всё позади, — перебил ангел, не теряя улыбки. — Ты оставил свою гордыню в момент смерти. Осознал тщетность борьбы. Это и есть ключ! Осознал тщетность? Вокс захохотал, и его смех был похож на треск ломающейся антенны. Он не осознал тщетность. Он просто не вынес унижения. Не смог смотреть, как весь город будет ржать над поверженным «Вокс-Техом». Не смог жить в мире, где Аластор снова на вершине. Это был не акт искупления. Это был акт слабости. Паническое бегство самого последнего сорта. Ангел, не обращая внимания на его истерику, вручил ему листовку. «Экскурсия для новоприбывших! Поля блаженства, река забвения, хор серафимов в 15:00!» Вокс встал, его ноги (ноги? У него снова были ноги, а не основание-колонна?) подкашивались. Он пошел. Куда угодно, лишь бы прочь от этого сияющего идиота. Рай был отвратителен. Всё было слишком идеально, слишком тихо, слишком… довольным. Демоны (бывшие демоны?), теперь с румяными щеками и глупыми улыбками, прогуливались, держась за руки, пели хором, собирали чертовы яблоки с чертовых деревьев. Никакого адреналина. Никакой конкуренции. Никаких новостей, рейтингов, соревнований. Вечная, тупая нирвана. Он наткнулся на кафе под вывеской «Облачная чашечка». И там, за столиком, с бокалом небесного нектара, сидела она. Эмили, серафим. Та самая, что приезжала в Ад на проверку отеля этой розововолосой выскочки Чарли. Она что-то оживленно обсуждала с другим ангелом. Взрыв ярости, белой и горячей, как этот ебучий свет, сжёг Вокса изнутри. Эта тварь! Она смотрела его трансляцию! Она видела его поражение! Видела, как он стал посмешищем! И теперь она здесь, в своем безопасном, сияющем мирке, попивает нектар! Без мысли, на чистой злобе, Вокс рванулся вперед. Его пальцы (пальцы, блять, не провода!) сжались в кулаки. — ТЫ! — его голос, обычно такой отточенный и убедительный, сорвался на визгливый скрежет. Все в кафе обернулись. — Ты видела! Ты всё видела, сука! И ты здесь сидишь! Ты и все эти сияющие уёбки! Вы смотрите на нас, как на шоу, да?! Ад — это ваше ебучие развлекательное шоу! Эмили вздрогнула, её глаза округлились не от страха, а от сочувствия. Это было хуже всего. — О, Вокс… Я так сожалею о том, что с тобой случилось. Но ты здесь теперь. Ты в безопасности. — БЕЗОПАСНОСТИ?! — он заорал так, что у него на дисплее пошли артефакты. — Я не хочу вашей безопасности, вы все меня не понимаете! Я проиграл! Меня вынесли в прямом эфире! Моё поражение — это блядский мем, позорная картинка для всех этих счастливых, довольных придурков! Я должен быть там! Я должен был сжечь его, сжечь дотла, я должен был… Он задыхался. Физически. У него не было легких, но он задыхался от невыносимой правды. Он сбежал. Он повесился, как трус. И за это его наградили. Это был самый изощренный пиздец, который только можно было придумать. — Здесь нет боли, Вокс, — мягко сказала Эмили. — Здесь можно забыть. Река забвения… — Забыть?! — Вокс захихикал, и звук был отвратительным. — Забыть, что я — неудачник? Что меня сломала старая запись? Нет, дорогая. Нет. Я не забуду. И знаешь что? Твой ебучий Рай — это хуже, чем самый глубокий круг Ада. Потому что в Аду есть хоть какая-то честность! Там есть борьба! А здесь… здесь просто счастливое дерьмо, плавающее в сиропе! Мне здесь хуже, чем когда я висел на этих проводах! Он оглядел их всех — ангелов с их вечными улыбками, бывших грешников, ставших овощами. Это и был конец. Не уничтожение, не забвение. Это была победа системы. Его сломали и поместили в красивую, золотую клетку, где он должен был благодарить за это. Вокс посмотрел на свои руки. Они не били током. Они не могли посылать сигнал. Они могли только держать ебучий бокал с ебучим нектаром. — Нет, — просто сказал он. — Не принимаю. Он развернулся и пошел прочь от кафе, от сияния, от этого кошмара благополучия. Он не знал, куда идти. В Аду была его башня. Здесь не было ничего его. Только бесконечное, давящее совершенство. И тогда Вокс увидел его. На самой окраине небесного поля, у границы, где яркий свет начинал меркнуть, стояло одинокое, высохшее дерево. Не плодоносное, не красивое. Просто дерево. И на нем была крепкая ветка. Ирония была настолько чудовищной, что Вокс снова засмеялся. Тише, на этот раз. Почти с облегчением. Система дала сбой только один раз. Привела сюда того, кто не хотел спасения. Кто предпочел бы вечность в аду славе неудачника в раю. Он подошел к дереву. Материя его новой, «небесной» одежды оказалась прочной. Он сорвал пояс. Его движения были спокойными, выверенными. Никакой истерики. Только холодное, цифровое принятие. Петля. Взлёт. Хруст. Тьма. Снова. Но недолго. Свет. Тот же самый, блядский, безжалостно-ласковый, режущий дисплей. Вокс открыл глаза. Он лежал на той же траве. Тот же ангел-регистратор (или его клон) сиял над ним, не теряя ни капли бодрости. — Ох, ну вот! Снова здравствуй! — ангел радостно хлопнул в ладоши. — Случаются у новеньких рецидивы! Ничего, мы всё понимаем. Адаптация! Вокс не двигался. Он просто смотрел в сияющую синь неба, ощущая холодок внутри своего ядра процессора. Он всё ещё был телевизором. Просто в Раю. С петлей на шее, которая уже растворилась. — Я повесился, — ровно сказал Вокс. Без эмоций. Констатация факта. — И был прощён! — пропел ангел. — Самоповреждение — это крик о помощи! А здесь помощь повсюду! Ты просто должен её принять, сынок. — Я не хочу её принимать. Я хочу прекратить существование. Исчезнуть. Перезагрузиться в формате NULL. — О, это просто твоя гордыня говорит! Она уже не имеет силы здесь. Теперь ты в безопасности. Навеки! Навеки. Слово прозвучало не как обещание, а как приговор. Вечность в этом… в этом концлагере блаженства. Вокс медленно поднялся. Ангел, довольный, сунул ему в руку новую листовку. «Группа поддержки для тех, кто скучает по старой жизни! Понедельник, среда, пятница. Печенье включено». Вокс пошел. Не к дереву. Он шел по идеальным дорожкам, мимо идеальных домиков, мимо бывших грешников, которые теперь улыбались, вязали свитера из облачной шерсти и обсуждали достоинства разных сортов небесного мёда. Он нашел то, что искал. Строительную зону. Рай тоже, видимо, расширялся. Ангелы-рабочие в касках что-то строили из светящихся блоков. Лежали инструменты. Вокс, не скрываясь, взял бензопилу, работающую на святой энергии. Она гудела тихо и мелодично. Он направился к самому большому, самому красивому дереву в центральном парке — Древу Познания Добра (Зло, видимо, было в отдельном зале). Под ним медитировал бывший латиноамериканский наркобарон, теперь поэт-любитель. — Эй, ты, — сказал Вокс. Поэт обернулся, улыбка не сходила с его лица. — Привет, брат! Хочешь послушать сонет о благодати? Вокс включил бензопилу. Священный мотор взревел, нарушая идиллическую тишину парка. — Знаешь, что такое настоящая благодать? — спросил Вокс, подходя. — Это когда всё это кончается. Он вонзил пилу в ствол Древа. Посыпалась светящаяся щепа. Поэт вскрикнул (но даже вскрик звучал вежливо). Сбежались ангелы. — Стой! Что ты делаешь?! Это же историческая ценность! — Я делаю рейтинги, — процедил Вокс, вгрызаясь пилой глубже. Дерево закачалось. — В аду я уничтожал конкурентов. Здесь буду уничтожать декорации. Посмотрим, что веселее. Он успел сделать глубокий надрез, прежде чем ангелы обезвредили его каким-то сияющим нейтрализатором. Бензопила выпала из рук. — Ох, ну и непоседа! — сказал главный ангел-надзиратель, качая головой. — Вижу, ты выбрал путь буйного отрицания. Это этап. Мы подготовили для тебя специальную программу реабилитации. Его отвели в идеально белую комнату без углов. Посадили в мягкое кресло. Напротив появился ангел-терапевт с планшетом. — Давай поговорим о твоей потребности я весь во внимании, Вокс. И о твоей нездоровой фиксации о Аласторе. — Заткнись, — сказал Вокс. — Я чувствую твою агрессию. Она тебе больше не нужна. Давай попробуем трансформировать её. Может, ты хочешь вести уютный блог о ремонте старых радиоприёмников? Вокс попытался разрядиться. Ничего. Его силы были заблокированы. Он был просто говорящим телевизором в клетке. Его выпустили через неделю. Он вышел и сразу попытался броситься в «Реку забвения» с целью утопиться. Река выплюнула его на берег, чистого и сухого. Он попытался спровоцировать на конфликт огромного ангела-охранника. Тот обнял его и сказал, что любит его таким, какой он есть. Это был ад. Самый изощренный из всех возможных. Однажды, сидя на лавочке и наблюдая, как бывший тиран печет кексы для птичек, Вокс почувствовал что-то новое. Не ярость. Не отчаяние. Холодную, четкую мысль. Если они не дают мне исчезнуть… Если они превращают любое разрушение в «этап исцеления»… Значит, система неуязвима для прямого насилия. Значит, нужно играть по их правилам. Чтобы сломать игру. На следующий день Вокс пришел на группу поддержки. Он сел в круг, взял печенье. — Меня зовут Вокс, — сказал он, и его голос был тихим, сломанным. — И я… я скучаю по аду. Все закивали с пониманием. — Но я понимаю, что это неправильно. Я хочу… выздоравливать. Ангел-ведущий прослезился. — Вот и первый шаг! Вокс стал образцовым грешником. Он посещал все семинары. Учился вышивать крестиком. Помогал раздавать манну небесную. Он улыбался. Его улыбка была немного деревянной, пиксельной, но ангелы списывали это на остаточные явления. Он завел разговор с Эмили. Не срывался, а вежливо спрашивал о механизмах Рая, о критериях, о философии всепрощения. Она, сияя, всё объясняла. Он кивал, делая вид, что впитывает. И затем, на творческом вечере «Вырази себя через искусство!», Вокс представил свой проект. Он подключился к небесному проектору (техника здесь была, но только для созидания) и запустил ток-шоу. — «Спасённые и Упокоенные». В прямом эфире, — сказал он в камеру, и в его голосе вернулись бархатные, продающие нотки. На первом выпуске его гостем был бывший диктатор, который теперь разводил орхидеи. — Скажите, Агафон, — спрашивал Вокс, сцепив руки, — когда вы поливаете свои цветочки… вы иногда вспоминаете, как топили в крови восстание в долине Х? Не возникает ли чувство… диссонанса? Между тем, кем вы были, и тем пуфиком, в который вас превратили? Диктатор замялся. Его вечная улыбка дрогнула. — Я… я стараюсь не думать о плохом. — А должно ли хорошее строиться на забвении плохого? — мягко настаивал Вокс. — Или это просто… удобная ложь? Выпуск произвел эффект разорвавшейся бомбы. Но святой бомбы. Ангелы обсуждали: «Какой глубокий вопрос! Вокс помогает им проработать травму!» На втором выпуске он пригласил бывшую аферистку, обокрадавшую сирот. — Люсиль, ваше нынешнее блаженство… оно искреннее? Или это просто реакция на вечный сытый покой? Что осталось от вас, от той хищной, живой, жадной Люсиль? Может, её убило не раскаяние, а этот… вечный свет? Он не ругал. Не орал. Он задавал вопросы. Точные, как скальпель, попадающие в самые больные, самые человеческие места, которые они пытались замазать небесной глазурью. Его шоу стало популярным. Грешники смотрели его тайком. Ангелы — с одобрением. Он будил в душах то, что Рай стремился усыпить: тоску по подлинности. По борьбе. По ошибкам. По всему тому, что делало их личностями, пусть и грешными. Рай начал меняться. Не разрушаясь. Но в нем появилась… трещина. Сомнение. Кто-то перестал улыбаться 24/7. Кто-то начал вспоминать. Кто-то затосковал по своему греху не как по пороку, а как по части себя. Вокс стоял перед камерой, готовя новый выпуск. К нему подошел главный архангел. Его сияние было чуть менее ярким. — Вокс, твоё шоу… очень провокационно. Оно вызывает беспокойство. — Разве исцеление не должно быть болезненным? — спросил Вокс, его экран излучал фальшивое смирение. — Я просто задаю вопросы, которые помогут нам всем стать… чище. Истиннее. Архангел смотрел на него. В его взгляде впервые появилось нечто, похожее на… растерянность. Система, пожирающая грешников любовью, столкнулась с вирусом. Вирусом, который использовал её же язык спасения, чтобы сеять сомнение в самом спасении. Вокс повернулся к камере. На его дисплее загорелась та же старая, фирменная, неестественно широкая улыбка. Но теперь в ней была не ярость, а холодная, бездонная, райская месть. — Добро пожаловать на шоу, дорогие грешники и ангелы, — прошелестел он в микрофон. — Сегодня мы поговорим о самом сокровенном. О скуке. О том, как вечный покой убивает душу куда вернее, чем любой адский огонь. Готовы ли вы к этой беседе? Реклама — потом. Он был в ловушке. Навеки. Но теперь это была не только его ловушка. Он превратил весь Рай в студию для своего финального, бесконечного шоу. И его прямой эфир шёл в вечность. Без возможности выключить. Это была не победа. Это была патовая ситуация. И для Вокса, чья натура — борьба и эфир, это было, возможно, единственно возможной формой существования. Вечность ток-шоу о несовершенстве совершенства. Его личный, особенный, сияющий белыми стенами ад. этот раз — тихий, без аудитории. Тьма. Настоящая. Без последующего света.