Небеса искажаются.

В Аду всё было... предсказуемо. Пентаграм-Сити отстраивался после недавней чистки. В воздухе витал запах пепла, страха и новых возможностей. Аластор, Радиодемон, стоял на балконе своей новой радио-вышки — куда более высокой, чем прежняя «ВАП»-башня, — и смотрел на городские огни. На его лице играла неизменная, растянутая улыбка, но в глазах — тех узких, радио-диодных щелочках — светилось нечто, отдаленно напоминающее скуку. Победа над Воксом была... удовлетворительной. Мгновенно. Сокрушить того, кто семь лет ныл у него на пятках, кто пытался заменить его настоящую, живую магию эфира своими пиксельными поделками — это было сладко. Как раздавить назойливого, жужжащего жука под каблуком. Но потом жук перестал жужжать. И Аду не хватало этого жужжания. Этого постоянного фонового шума конкуренции. Без Вокса, без его истеричных новостных выпусков, без его рекламных билбордов, на которых тот пытался выглядеть угрожающе, Пентаграм-Сити стал... прилизанее. Слишком комфортным для Аластора. Не на кого было свысока смотреть. Не с кем было вести эти забавные, полные скрытых угроз, словесные дуэли. Веллингтон с его казино был скучным проходимцем, а Кармилла Кармине — слишком здравомыслящей. Аластор потягивал из бокала что-то темное и шипучее. Его тень, обычно такая резвая, лениво виляла по стенам, как сонный пес. И тут в его радио-кабинете, среди вороха просьб от мелких грешников и угроз от еще более мелких лордов, он наткнулся на странный сигнал. Не адский. И не земной. Он был... чистым. Противно чистым, без единой гармоники страха или боли. Но в его структуре угадывался знакомый, раздражающий, цифровой почерк. Аластор насторожился. Его улыбка стала чуть более напряженной, заинтересованной. Он настроился, позволив магии эфира проникнуть сквозь слои реальности. Это требовало усилий — пробиться сквозь небесный огненный щит было непросто. И он поймал его. Программу. Ток-шоу. «Спасённые и Упокоенные». Ведущий: особо ценный грешник, прошедший реабилитацию. На экране его зеркального шкафа, в помехах и вспышках святой энергии, проявилось лицо. Пиксельное. С квадратными глазами. С улыбкой, которая пыталась быть кроткой, но в уголках рта таился все тот же знакомый, истеричный оскал. Только холоднее. Гораздо холоднее. Вокс. Он был в каком-то сияющем, мягко освещенном павильоне. Перед ним сидел пухленький ангелочек и плакал, каясь в том, что в земной жизни слишком много ел пирожных и осуждал соседей. — ...и чувствуете ли вы, брат мой, — голос Вокса лился, как дешевый синтетический мед, — что ваше нынешнее блаженство построено на подавлении вашей природной... скажем так, гастрономической страсти? Не является ли это новой, более изощренной формой насилия над личностью? Ангелочек рыдал пуще прежнего. Аластор не двигался. Он смотрел. Его тень замерла на стене. Тихий, нарастающий треск статики начал исходить от самого Аластора, заполняя комнату. Затем раздался звук. Тихий, вначале. Потом громче. Это был смех. Но не его обычный, театральный, леденящий душу хохот. Это был искренний, почти человеческий смех, полный такого дикого, неконтролируемого изумления и восторга, что радио-помехи вокруг него взвились вихрем, разбивая хрустальные бокалы на баре. — А-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! — Аластор буквально схватился за живот, его стройная фигура согнулась пополам. — О, это... это гениально! Это восхитительно! Это — лучшее, что он когда-либо делал! ОН В РАЮ! ОН ПРОПОВЕДУЕТ И ПСИХОЛОГИЧЕСКИ ИЗНАСИЛОВЫВАЕТ АНГЕЛОЧКОВ В ПРЯМОМ ЭФИРЕ! Он смеялся до слез. До хрипа. Семь лет Вокс пытался превзойти его технологиями, силой, рекламой. И потерпел оглушительный, публичный крах. А теперь, после самоубийства, этот идиот, этот плачущий, завистливый телевизор, совершил то, о чем Аластор даже не задумывался: он завоевал аудиторию на небесах. Смех постепенно стих, переходя в тихое, довольное хихиканье. Аластор выпрямился, поправил галстук. В его глазах горел новый, жуткий огонь. Скука испарилась, словно её и не было. — Мой дорогой, ненаглядный соперник, — прошептал он в пустоту, глядя на мерцающее изображение. — Ты сбежал не в небытие. Ты сбежал на новый рынок. И, судя по всему, начал монополизировать его. Мысль была абсурдной. Невероятной. И чертовски интересной. Аластор никогда не стремился в Рай — это место казалось ему смертельной скукой, вечным концертом слащавого хора. Но теперь... Теперь там был Вокс. Который не просто томился. Который строил карьеру. Который, по сути, вел свое райское радиошоу. И это было вызовом. Не прямым, не военным. Это был вызов в сфере, которую Аластор считал своей вотчиной — в сфере влияния через эфир. Только теперь их целевая аудитория кардинально различалась. Тень Аластора ожила, извиваясь в нетерпении. Он подошел к своему огромному, ретро-микрофону и нежно погладил его. — Знаешь, старина, — сказал он микрофону, — похоже, наш дружок решил, что конкуренция в Аду для него слишком горяча. Переквалифицировался. В небесного ведущего. Ха! Ну что ж... Раз уж он так жаждал моего внимания... Идея оформилась мгновенно. Четко, красиво и по-настоящему злобно. Аластор не мог физически прорваться в Рай. Но сигнал... Сигнал, при должном усилии и извращенности, можно было отправить куда угодно. Особенно если у тебя есть доступ к душам, которые только что оттуда... прибыли. Он щелкнул пальцами. В кабинете появился мелкий, дрожащий демон-техник из бывшей команды Вокса, которого Аластор «любезно» взял к себе на службу после разгрома. — С, хозяин? — Мне нужен... специальный выпуск, — сказал Аластор, и его улыбка стала шире, чем когда-либо. — Прямой эфир. Мост между мирами. Мы будем вещать... туда. На ту частоту. Техник побледнел (насколько это возможно для демона). — Н-на небесную? Но это ж... святотатство. И технически невозможно! — Для меня, мой дорогой, нет ничего невозможного! — Аластор парировал, и вокруг его рук завертелись зеленые радио-волны. — Мы найдем слабое место в эфире. Трещинку. Может, воспользуемся энергией того самого отеля... или недавними «посещениями» серафимов. Главное — достучаться. Я хочу дать... интервью. Через несколько дней, в самый разгар очередного выпуска «Спасённых и Упокоенных», когда Вокс с мертвенной, пиксельной улыбкой доводил очередного серафима до экзистенциального кризиса, в его студии что-то произошло. Свет померк. На всех экранах, на всех небесных проекторах поползла мерзкая, знакомая зеленая статика. Звук шипел, скрежетал, и сквозь него прорвался голос. Голос, от которого у Вокса на дисплее автоматически пошли защитные полосы. «~Добрый вечер, дорогие грешники, ангелы и прочие зрители по ту сторону огненной завесы! Это ваш ведущий, Аластор, с особым выпуском!~» Вокс замер. Его процессор на мгновение завис. Это не могло быть. Это было. «~Сегодня у нас в гостях — точнее, в параллельном эфире — старый, стааарый друг! Тот, кто предпочел вечность в сияющих кущах нашей милой, грешной борьбе! Вокс, дорогой! Как поживаешь на райских хлебах? Успешно перепрошил свою прошивку с «Ненависть/Зависть» на «Всепрощение/Тоска»?~» Голос Аластора был сладок, как яд. Он звучал повсюду в Раю. В каждом облачке, в каждом луче света. Вокс сидел как вкопанный. Его улыбка исчезла, сменившись пустым, синим экраном. Внутри него всё взвыло. Старая ярость, приправленная новым, райским отчаянием. Он пытался открыть рот, что-то сказать, но мог только издавать тихий треск. Аластор продолжал, его голос был полон фальшивой сердечности: «~Мы все здесь по тебе скучаем, знаешь ли! Без твоих рекламных роликов о «Вокс-Тек» ночи в Пентаграм-Сити стали такими... мирными. Скучновато, честно говоря. Так что я подумал — наведу мостик! Дай нам, грешникам, советик! Как ты там справляешься? Правда ли, что главный грех в Раю — это... скука? И если да, то как ты, такой деятельный, с ней борешься? Ведешь ток-шоу для овощей? Ха-ха-ха!~» Это была пытка. Идеальная, точечная, публичная пытка. Аластор не просто нашел его. Он ворвался в его новое царство. Обратил его триумф (пусть и болезненный) в фарс. Напомнил всем, и ему в первую очередь, откуда он сбежал и почему. Вокс наконец сорвался. Он вскочил, и его голос прорвался сквозь помехи, дикий, истеричный, лишенный всякой райской медовости: — ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ, ТЫ КОНОПАТЫЙ КУСОК РЕТРО-ХЛАМА! Я ТЕБЯ СЖЕЧЬ ХОЧУ! Я ТЕБЯ В ПИКСЕЛИ РАЗОБЬЮ! «~О-хо-хо! ~ — залился Аластор в ответ. — ~Вот он, наш старый добрый Воксик! Как же приятно слышать неподдельные эмоции! В Раю, я смотрю, искренность не в почёте? Ну ничего, дорогой, расслабься. Наслаждайся вечностью. А я... я буду тебе иногда звонить. Чтобы скрасить твоё блаженство. До новых встреч в эфире!~» Помехи схлынули. Свет вернулся. В студии стояла гробовая тишина. Потрясенные ангелы и грешники смотрели на Вокса, который тяжело дышал, а по его экрану бежали судорожные полосы. А в Аду Аластор откинулся в кресле, удовлетворенно потягивая свой напиток. Его тень ликовала. Скука кончилась. У него появился новый, изумительный проект. Не просто уничтожить врага. А терроризировать его вечность. Время от времени наведываться в его райский дом с «дружескими» радиовизитами. Напоминать. Дразнить. Сводить с ума. Это была бесконечная игра. И Аластор, впервые за долгое время, чувствовал себя по-настоящему живым. А лучшая часть? Вокс был теперь в безопасности. В вечной безопасности. Его нельзя было убить окончательно. А значит, игру можно было продолжать... бесконечно. — За твое здоровье, Воксик, — Аластор поднял бокал в сторону сияющего небесного свода, которого не было видно. — За нашу бессмертную... дружбу.

***

И его радостный, леденящий хохот снова наполнил башню, разносясь по ночному Аду. Он был счастлив. У него снова было хобби. Вечность в Раю научила Вокса одному: абсолютный покой — это хуже пытки. Поэтому он превратил свой покой в поле битвы. Его ток-шоу «Спасённые и Упокоенные» стало подрывной программой, медленно, но верно разъедающей сияющий фасад блаженства. Он чувствовал себя вирусом в слишком стерильной системе. Это было… почти удовлетворительно. Пока не прилетела она. Эмили, серафим, появилась в холле «Отеля Хазбин» с таким сиянием, что у Вэгги задымилась сигарета, а сэр Пентуус попятился, щуря все восемь глаз. — Чарли! — её голос звенел, как колокольчик, режущий по ушам. — У меня потрясающие новости! Это работает! Твой метод работает на практике! Чарли, которая как раз пыталась отговорить Энджел Даста от идеи устроить стриптиз-шоу для повышения морального духа, замерла с широко раскрытыми глазами. — Что? Что работает? — Искупление! — Эмили схватила её за руки. — У нас есть живой, практический пример! Грешник, который пал так низко, что совершил самоубийство в припадке гордыни и отчаяния — был прощен и вознесён! Он сейчас в Раю! И он… ну, он активно участвует в социальной жизни! В отеле воцарилась тишина. Даже Энджел Даст перестал накручивать паутину на шест. — Кто? — наконец выдавила Чарли. — Ваш бывший… медиа-магнат? Вокс, кажется? — Эмили сказала это имя так, будто это был сорт небесного печенья. Гробовая тишина стала еще гуще. Потом её взорвал хриплый, простуженный кашель Ниффти, которая мгновенно прикинулась, что убирает пыль с люстры. — Вокс? — прошептала Чарли. — Вокс… в Раю? Искупился? — Да! Он прошел через глубокое осознание тщетности своей земной борьбы! — Эмили сияла. — Он теперь ведет чудесную передачу, помогает другим душам проработать свои травмы! Правда, вопросы у него иногда… очень прямые. Но это же часть исцеления! В этот момент из тени у барной стойки донеслось тихое, но отчетливое: «~Интересненько~». Все вздрогнули. Аластор материализовался, как всегда, бесшумно, его растянутая улыбка казалась высеченной из янтаря. Но в его радио-статичных глазах что-то промелькнуло. Нечто острое, живое, почти… жадное. — Простите, моя дорогая, — он обратился к Эмили, слегка склонив голову. — Вы сказали… Вокс? В Раю? И даже… преуспевает? — О, да! — Эмили, не подозревая, в какую пропасть смотрит, продолжала с энтузиазмом. — Он стал настоящим… проводником для сомневающихся! Правда, последнее время у него какие-то технические неполадки. То помехи, то чей-то голос в эфире проскакивает… Наверное, последствия земных стрессов. Аластор издал короткий, вежливый смешок. — Ха. Да, должно быть. Стресс. Ужасный стресс. Чарли смотрела на Аластора, и у неё защемило где-то в районе сердца. Она видела, как он скучал последние недели. Как его вечные насмешки стали пустыми, лишенными огня. И теперь… теперь в его позе была пружинистая готовность. Как у охотника, учуявшего дичь. — Видишь, Чарли! — Эмили не замечала атмосферы. — Твоя идея имеет силу! И… я добилась разрешения! Теперь, для обсуждения процесса искупления и обмена опытом, представители Ада — то есть ты и… — она посмотрела на Аластора с легкой опаской, — …твой… спонсор, можете время от времени посещать нейтральную зону на небесных окраинах! Для дискуссий! Это была сенсация. Небывалое послабление. Чарли аж подпрыгнула от радости. — Правда?! О, Эмили, это же замечательно! Мы сможем наладить диалог! Доказать, что это возможно! — Да, — улыбка Эмили стала чуть менее яркой, когда она снова посмотрела на Аластора. — Но только для обсуждения искупления. Строго по делу. И под присмотром. — Разумеется, исключительно в гуманитарных целях, дорогая леди! — Аластор положил руку на грудь, изображая благородство. — Моё единственное желание — помочь нашей милой Чарли в её благородном, хоть и безнадежном, деле. Чарли хотела в это верить. Очень хотела. --- Первый визит был назначен через неделю. «Нейтральная зона» оказалась чем-то вроде небесного конференц-зала: белые мраморные столы, стулья с пушистыми подушками, вид на бескрайние цветущие поля. И дико раздражающая тишина. Аластор сидел с идеальной выправкой, улыбался и кивал, пока Чарли и Эмили обсуждали квоты на искупление, критерии оценки и прочую бюрократическую лапшу. Казалось, его интересовало только печенье в вазочке. Но его внимание было сфокусировано вовне. Как хищная птица, он сканировал эфир. Искал знакомый, ненавистный, такой долгожданный цифровой след. Он знал, что Вокс где-то здесь. В этом сияющем курятнике. И он его нашел. Недалеко от нейтральной зоны, за рощей поющих деревьев, находилась студия. Современная, с небесными голограммами, но в дизайне угадывался тот самый кричащий, агрессивный стиль «Вокс-Тека». Табличка: «Творческая мастерская души В.». Аластор едва заметно наклонил голову. Внутри Вокс как раз заканчивал монтаж нового выпуска. Он сидел перед зеркальным экраном, его пиксельное лицо было искажено гримасой холодной ярости. Только что закончился еще один «сбой» — в эфир влезли зеленые помехи и тот самый, ненавистный голос, спросивший, не скучает ли он по адскому смогу. Вокс рычал, бил кулаком по столу (беззвучно, потому что в Раю даже стук приглушен). — Сука, сука, СУКА! — шипел он в пустоту. — Кончи меня просто, дай отстойник, перегной, что угодно! Но только не это! Не это вечное пиздущее сияние и его… его КОНСТАНТНЫЕ ЗВОНКИ! Он взял себя в руки. Стратегия. Он должен был лишить Аластора отклика. Игнорировать. Любая реакция — это топливо для того уёбка. Он выровнял дыхание, заставил улыбку вернуться на экран. Холодную, расчетливую. Он не даст ему того, чего тот хочет. Ни капли внимания. В этот момент он почувствовал взгляд. Он резко обернулся к огромному, панорамному (и абсолютно бесполезному, ибо вид был только на облака) окну. Никого. Только пушистые ветви поющего персикового дерева. Но Вокс знал. Он знал. Это была не паранойя. Это был охотничий, радио-волновой, пронизывающий насквозь взгляд. Как игла, вонзившаяся прямо в его процессор. Он медленно подошел к окну. И увидел. Вдали, на балконе небесного конференц-зала, стояла высокая, темная, подчеркнуто нездешняя фигура. Контрастируя с белизной мрамора, как клякса на свадебном платье. Фигура просто стояла. И смотрела. Прямо на его студию. И даже на этом расстоянии Вокс видел, как на её лице горит та самая, невыносимо широкая, торжествующая улыбка. Весь его холодный расчет, вся стратегия игнора, рухнула в одну секунду. По его экрану пошла дикая, неконтролируемая рябь. Он вжал пальцы в подоконник так, что треснул небесный алебастр. — Я ВИЖУ ТЕБЯ, ТВАРЬ! — его голос, искаженный статикой и яростью, громыхнул в студии, заглушая тихую фоновую музыку Рая. — УБЕРИ СВОЮ МОРДУ ОТ МОЕГО ОКНА! УБЕРИСЬ ОТСЮДА НАХРЕН! ТЫ МНЕ НЕ НУЖЕН! МНЕ НИКТО НЕ НУЖЕН! Я ЗДЕСЬ, БЛЯДЬ, ИСКУПЛЯЮСЬ! На балконе Аластор, казалось, только этого и ждал. Он не шевелился. Но его тень, которую в Раю почти не было видно, на мгновение проявилась на белой стене — и помахала ему длинными, тонкими пальцами. За спиной Аластора распахнулась дверь. Выглянула встревоженная Чарли. — Аластор? Мы уже всё обсудили, пора… — Конечно, моя дорогая! — он обернулся к ней, и его улыбка мгновенно стала вежливо-деловой. — Просто наслаждался… неземными видами. Поистине вдохновляющая скукота. Пошли? Уходя, он бросил последний взгляд на студию. Краем глаза Вокс видел, как тот чуть поднес руку к губам и послал ему… воздушный поцелуй. Это было последней каплей. Вокс издал звук, средний между воплем разорванного динамика и рычанием загнанного зверя, и швырнул в окно ближайший голографический проектор. Он прошел насквозь, не оставив и царапины. --- Обратно в Ад Чарли летела в приподнятом настроении. Эмили была так открыта! Прогресс налицо! Аластор молчал всю дорогу. Но его улыбка была самой искренней за последние месяцы. Он нашел новую, восхитительную игру. Он не просто скучал по Воксу. Он скучал по его реакции. По этой дикой, неконтролируемой, пиксельной ярости. По тому, как тот кипел и брызгал слюной от одного его присутствия. Райский Вокс, холодный и расчетливый, был интересен как феномен. Но Вокс, сорвавшийся, орущий в пустоту, ломающий свои небесные игрушки — это была поэзия. Это было ради чего жить. Вернее, существовать вечно. И теперь у него был пропуск. Официальный. Он мог приходить сюда «на дискуссии». И вместо этого он мог просто… наблюдать. Стоять на балконе и смотреть, как его старый враг пытается построить новую жизнь, зная, что за ним следят. Зная, что в любой момент в его уютный, тошнотворный рай может ворваться зеленая статика и сладкий, ядовитый голос. Это было лучше, чем просто убить его. Это было искусство. Самая долгая, самая изощренная месть в истории мироздания. Вернувшись в отель, Аластор уединился у себя в комнате. Он подошел к радио-аппарату, погладил его. — Знаешь, старина, — прошептал он, глядя в потолок, словно видя сквозь слои реальности ту самую студию, — я думаю, мы нашли ему идеальное место. Такой delicate душе, как Воксик, нужна… стабильность. И мы обеспечим ему эту стабильность. Стабильность нашего с ним… общения. И он снова тихо рассмеялся. В предвкушении следующего визита. Следующей возможности постоять на балконе. Следующей возможности поймать тот самый, бесценный, полный ненависти и отчаяния взгляд из-за небесного окна. Игра только начиналась. А у них впереди была целая вечность.

***

Идиллия, если её можно так назвать, длилась недолго. Серафимы — не просто милые сияющие шарики. Они — старшая, опытная стража Небес, и их задача — видеть суть, а не улыбки. А суть была в том, что всякий раз, когда в нейтральной зоне появлялся Радиодемон, в райском эфире начинались сбои, направленные на одного конкретного искуплённого. Сначала они думали, это совпадение. Потом — системная ошибка. Но когда в момент очередного «семинара по гуманизации» у Вокса в студии взорвался голографический проектор, выкрикнув на всю мастерскую «~СКУЧАЕШЬ ПО МНЕ, ПИКСЕЛЬ?~» на фоне джазового трека, даже самые благостные серафимы нахмурились. Началось расследование. Тихое, небесное, но неумолимое. Они копались в эфирных логах, в архивах посещений. И картина вырисовывалась яснее облачного дня: Аластор использовал доступ, предоставленный для дипломатии, для личной, патологической травли. Эмили получила выговор. Её сияние потускнело от стыда и разочарования. Её искренняя вера в диалог использована, как отмычка. И её сердце, всегда открытое, впервые ощутило холодок предательства — не со стороны Ада, а со стороны того, кто манипулировал её добротой. Она прилетела к Воксу. Он сидел в своей студии, экран тёмный, только тихая рябь пробегала по нему. Он выглядел… опустошённым. Не злым. Не истеричным. Пустым. — Вокс… мне так жаль, — начала Эмили, её голос дрожал. — Мы не знали. Мы не понимали масштаба. — Масштаб? — голос Вокса был ровным, металлическим. — Здесь нет масштаба. Здесь есть один ебучий призрак с радио-фетишем, который не может смириться, что его любимая игрушка сбежала из песочницы. — Его доступ аннулирован, — быстро сказала Эмили. — Навсегда. Он больше не сможет… — ОН ВСЁ РАВНО НАЙДЕТ СПОСОБ! — рявкнул Вокс, и на секунду старая ярость прорвалась наружу. Он тут же взял себя в руки, сдавленно выдохнув. — Прости. Он найдёт способ. Он как вирус. Но… у меня есть идея. Он посмотрел на Эмили, и в его пиксельных глазах вспыхнул холодный, расчетливый огонёк. Огонёк того самого Вокса, что строил медиа-империю. — Я хочу спуститься. В Ад. В твой отель, Чарли. Дать… интервью. Эмили аж отшатнулась. — Что? Но… зачем? Ты искуплён! Ты свободен от этого! — Чтобы отрезать его, — тихо сказал Вокс. — Публично. При всех. На его территории. Показать, что старый Вокс мёртв. Что его иголки меня больше не колют. Я проигнорирую его. Полностью. Словно его не существует. И все это увидят. И он… он с этим ничего не сможет поделать. В его голосе звучала не надежда, а стратегия отчаяния. Последняя попытка выстроить непроницаемую стену. --- Ад. «Отель Хазбин». Ажиотаж был невероятным. Новость о том, что первый официально искуплённый и вознесённый грешник (так его подавали) даст эксклюзивное интервью в стенах отеля, собрала толпу. Демоны всех мастей жались в холле, уставившись на импровизированную сцену. Чарли была на седьмом небе от восторга и нервного тика. Вэгги скептически курила в углу. Энджел Даст пытался продавать «официальные сувениры с бывшего Вокса». Аластор стоял в тени на втором этаже, облокотившись на перила. Его улыбка была застывшей маской. Он знал об этом спектакле. И ненавидел его уже заранее. Потому что он видел в мыслях Вокса насквозь. Это была не попытка диалога. Это было объявление эмоционального эмбарго. И это его бесило. Бесило до скрежета в несуществующих зубах. Эта тупая, пиксельная тварь думала, что может его игнорировать? После всего? После их истории? После его вечных, прекрасных усилий по оживлению этой скучной вечности? Эмили, как официальный сопровождающий, сидела рядом с Чарли, её взгляд был твёрдым и настороженным. Она следила за Аластором, как ястреб. На сцене появился Вокс. Он выглядел… иначе. Его форма была менее угловатой, более плавной, словно подражая облакам. Сияющий, мягкий нимб (голографический, но всё же) парил над его экраном. На экране — спокойная, нейтральная улыбка. Не его оскал. Не его холодная месть. Безразличная маска. Интервью вела сама Чарли. Вопросы были мягкими: о впечатлениях, о процессе, о чувствах. — …и самое главное, — голос Вокса был ровным, как гладь мёртвого озера, — я освободился от пут старой вражды. От потребности что-то доказывать. От необходимости реагировать на… провокации. Истинное искупление — это когда прошлое перестаёт быть тюремщиком. Оно просто… есть. И ты на него не оглядываешься. Он говорил это, глядя прямо в зал, но его слова висели в воздухе, обращённые к одному человеку. Это был мастер-класс по игнору. Аластор не шевелился. Но тень за его спиной рвала обои на стене длинными, острыми когтями. По его вискам пробегали редкие зелёные искры статики. Он чувствовал, как его яд, его внимание, его интерес отскакивают от этой сияющей, безразличной скорлупы, как горох от брони. Это было невыносимо. — А есть ли что-то… или кто-то в Аду, о чём ты… ну, не скучаешь, но иногда вспоминаешь? — спросила Чарли, заикаясь. Вокс сделал паузу. Длинную. Весь зал замер. Аластор застыл, как статуя, его радио-диоды сузились в тонкие, горящие нити. — Воспоминания — просто данные в архиве, — наконец сказал Вокс. Без эмоций. — Не имеющие эмоционального заряда. Как старые логи сервера. Их можно просмотреть. Но они не вызывают отклика. Никакого. ЛОЖЬ. Аластор услышал её не ушами. Он услышал её в эфире, в мельчайшей дрожи частоты голоса Вокса. В той микро-задержке. Он солгал. Он что-то чувствовал. И это что-то — возможно, ярость, возможно, ненависть — но это было что-то, связанное с ним. И это означало, что стена негерметична. В ней есть трещина. Просто Вокс научился её лучше маскировать. Ярость в Аласторе сменилась чем-то другим. Острым, инстинктивным, охотничьим. Он не мог это терпеть. Не мог позволить этому сияющему мудаку просто вычеркнуть его. Стереть, как незначащие данные. Если Вокс отказывается давать ему внимание добровольно… его нужно взять. Аластор мягко, бесшумно, растворился в тенях. --- Интервью подошло к концу. Вокс, сохраняя ледяное спокойствие, сошёл со сцены под аплодисменты и подошёл к Эмили. Он сделал это. Он не посмотрел в ту сторону. Не дрогнул. Может, этот еблан наконец отвяжется. — Спасибо, — сказал он Эмили. — Думаю, это было… Он не закончил. Резкая, чудовищная волна прокатилась по нему. Это был не звук. Это был чистый, сконцентрированный пакет данных, эмоциональный вирус, посланный прямо в его процессор. Не статика, не голос. Это была… тоска. Дикая, искривлённая, ненасытная. Не человеческая. Демоническая. Тоска по вниманию, по борьбе, по нему. По их старой, грязной, прекрасной войне. Это был не взлом. Это было насильственное подключение к душе Аластора на секунду. И это было перебором даже для райских фильтров. Экран Вокса залился белым шумом. Он издал короткий, механический писк — звук перегруза системы защиты. Его нимб погас. И он, не сказав больше ни слова, рухнул на пол, как отрубленный. Хаос. Крики Чарли. Ругательства Вагги. Эмили бросилась к нему. В суматохе никто не заметил, как из тени под лестницей вытянулись длинные, тёмные щупальца из статики и теней. Они обвили бесчувственное тело Вокса и утянули его вглубь, в самую непроглядную тьму, оставив на мраморном полу лишь пару исчезающих зелёных искр. --- Он очнулся от звука. Нет, не звука. От тишины. Глухой, давящей, абсолютной тишины, в которой слышно только жужжание собственных систем охлаждения. Вокс попытался пошевелиться. Не вышло. Он был прикован. Не цепями. Какими-то живыми, тёплыми, пульсирующими тенями, которые плотно обвили его корпус, конечности, антенны. Он был в каком-то подземелье. Пещера? Бункер? Воздух пах старым камнем, озоном и… и слабым, знакомым запахом сигарного дыма и статики. Перед ним, в кресле из сколочнных костей и старого радиооборудования, сидел Он. Аластор. Он не улыбался. Его лицо было серьёзным, почти задумчивым. Он смотрел на Вокса, как учёный на редкий, раздражающий образец. — Ну вот, — тихо сказал Аластор, и его голос был низким, без привычной театральности. — И что мы будем делать с тобой, моя беглая, сияющая проблема? Вокс молчал. Стратегия игнора. Даже сейчас. Даже связанный. — Ты думаешь, твоё молчание меня остановит? — Аластор поднялся и медленно подошёл к нему. — Ты думаешь, если ты притворишься мёртвой батарейкой, я потеряю интерес и выброшу тебя? О, нет-нет-нет. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от экрана Вокса. — Ты украл у меня что-то. Не победу. Победа была моя. Ты украл… развязку. Ты сбежал до конца титров. И теперь пытаешься переписать сценарий, где я — всего лишь старый кадр в твоих архивах. Аластор провёл холодным пальцем по краю его экрана. Вокс вздрогнул, не в силах сдержаться. — Видишь? Не так уж ты и безразличен, — прошептал Аластор, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное и голодное. — Ты просто спрятал реакцию глубже. И знаешь что? Мне нравится копать. Он выпрямился, и его улыбка вернулась — широкая, искренняя и от этого безумно страшная. — Ты хотел, чтобы я тебя отпустил? Прости, дорогой. Не выйдет. Ты мой. Не как враг. Не как трофей. Как… проект. Самый долгий, самый личный проект. И мы его только начинаем. Здесь, вдали от всех этих сияющих идиотов и наивных принцесс. Аластор махнул рукой, и в углу пещеры замигал зелёным светом старый, допотопный, но исправный телевизор. На экране — архивная запись. Как Вокс, весь в ярости, орет на него с экранов Пентаграм-Сити семь лет назад. — Мы вспомним всё, — сказал Аластор, садясь обратно в кресло и закидывая ногу на ногу. — Каждую стычку. Каждую угрозу. Каждую тщетную попытку меня превзойти. Мы разберём это по косточкам. Пока твоё «искупление» не растает, как воск, и не покажет ту самую, настоящую, прекрасную, гневную тебя. Которая не может меня игнорировать. Которая не может жить без моего внимания. Так же, как и я… признаюсь, начал скучать без твоего. Он сказал это последнее предложение тихо, словно не себе, а тени на стене. И впервые за всю вечность в его голосе прозвучала не насмешка, а что-то похожее на… признание. От которого ему самому стало не по себе. Вокс, наконец, заговорил. Его голос был тихим, хриплым от перегруза: — Ты… сумасшедший. — Взаимно, дорогой, — Аластор мягко улыбнулся. — Взаимно. И теперь у нас есть вечность, чтобы это доказать друг другу. Наедине. Он включил запись погромче. И начался первый сеанс их новой, самой личной, самой извращённой войны — войны за внимание, за реакцию, за саму суть их невыносимой связи. А наверху, в отеле, Чарли и Эмили в ужасе искали пропавшего искуплённого, даже не подозревая, что он стал предметом самого жуткого, личного коллекционирования во всех кругах мироздания.