Небеса искажаются.

Аластор привёл Вокса не в подземелье, а в святая святых — в сердце своей собственной, личной радиовещательной студии. Здесь не было окон, только бархатный мрак, прошитый зелёными и красными лампочками от ретро-аппаратуры. В центре, под одиноким софитом, стояли два кресла — одно, массивное, кожаное (для Аластора), и другое, современное, эргономичное (снятое, как Вокс с горечью узнал, из его бывшего кабинета). Вокс не был связан физически. Но пространство было замкнуто, а ангельская верёвка, превращённая в тонкий, светящийся ошейник, мягко пульсировала на его шее, напоминая о подавленных силах. Это был психологический капкан, а не клетка. Аластор сидел напротив, поправляя манжеты. Он выглядел не торжествующим, а... собранным. Как ведущий перед важным интервью. — Ну что ж, — начал он, его голос был ровным, без привычной театральности. — Мы здесь. Без зрителей. Без небесных суфлёров. И без твоего нового, сияющего реквизита. Думаю, пришло время для честного разговора. Вокс сидел с прямой спиной, его экран излучал холодный, ровный свет. Он уже прошёл через первые шоковые волны ярости и отчаяния. Теперь внутри осталась только ледяная, целеустремлённая решимость. — Честный? — его голос звучал неестественно спокойно, как озвучка учебного пособия. — Хорошо. Честно. Отпусти меня. Сейчас же. Это похищение. Ты нарушил всё — адский, небесный и любой другой conceivable кодекс. — О, я нарушал коды куда страшнее, — Аластор махнул рукой, как отмахиваясь от пустяка. — Но это не ответ на мой вопрос. Мой вопрос: зачем? Зачем ты всё это затеял? Этот... райский маскарад? Вокс смотрел прямо на него, и в его искусственных глазах не было ни ненависти, ни страха. Была... скука. Та самая, о которой он говорил в Раю, но теперь направленная на Аластора. — Это не маскарад. Это эволюция. Ты бы не понял. Ты застрял в вечной петле своего шипящего джаза и старых обид. Я — двинулся вперёд. Я нашёл аудиторию, которая ценит не шум и разрушение, а... рост. Покой. Смысл. Он произнёс это с такой непоколебимой уверенностью, что Аластор на секунду потерял дар речи. Это не было игнорированием. Это было отречением. — Смысл? — наконец выдавил Аластор, и его улыбка стала напряжённой. — В сладких песенках и самодовольных улыбках? Это твой смысл? Тот самый Вокс, который мечтал затмить солнце неоновыми билбордами? — Тот вокс был слепым идиотом! — голос Вокса впервые дал трещину, но не от гнева, а от презрения к самому себе. — Он тратил вечность, пытаясь доказать что-то тебе. Пыльному призраку из прошлого века! Его аудиторией были трусливые демоны, жаждущие зрелищ. Это было пусто. Как и твоё вечное радиошоу для никчёмных душ! Аластор медленно откинулся в кресле. Это был новый удар. Не по гордыне. По значимости. — Моя аудитория... — начал он, но Вокс перебил его. Спокойно, методично, как отчитывая подчинённого. — Твоя аудитория — это ты сам. Ты вещаешь в пустоту, Аластор. В пустоту своего самомнения. Ты не меняешь ничего. Ты просто... шумишь. А я... — он сделал паузу, и на его экране на секунду всплыло настоящее, теплое сияние — отражение его новых небесных студий. — Я работаю с душами. Я помогаю им. Я вижу результат. Они приходят ко мне с болью, а уходят... целыми. У них есть будущее. Какое будущее есть у твоих слушателей? Вечность в страхе перед тобой и перед следующими чистками? — Ты помогаешь им забыть, кто они есть! — резко вскинулся Аластор, его тень за спиной рванулась вверх. — Ты делаешь из них таких же безликих, сияющих овощей, как ты сам! — А что в них было ценного?! — крикнул в ответ Вокс, и его голос сорвался на старый, скрежещущий тембр, но тут же взял себя в руки, снова став гладким и холодным. — Ненависть? Злоба? Вечная паника? Ты называешь это «личностью»? Это болезнь. А я её лечу. И я... — он выпрямился, и в его позе была не демоническая надменность, а достоинство, новое, непривычное. — Я счастлив. Впервые за всю свою вечность. Я наконец делаю что-то настоящее. И я не позволю тебе, этому ебучему призраку из моего кошмарного прошлого, это отнять. Он говорил это не как пленник, а как человек, который уже мысленно покинул комнату. Его взгляд был устремлён куда-то за стены, в сторону тех самых сияющих полей, к своей новой аудитории, которая ждёт его возвращения. — Мне не нужны эти воспоминания, Аластор, — тихо, но с ледяной окончательностью сказал он. — Мне не нужна эта борьба. Эта зависть. Эта... связь. Я хочу её забыть. Как забывают детскую болезнь. Я нашёл нечто большее. И я не хочу помнить тебя. Ты — часть той жизни, которую я с благодарностью оставил внизу. В этом ебучем, безнадёжном, бессмысленном аду. В студии повисла тишина. Даже аппаратура, казалось, замерла. Зелёный свет лампочек отражался в глазах Аластора, в которых бушевала буря из ярости, непонимания и чего-то, похожего на ужас. Ужас от того, что его не просто игнорируют. Его вычеркнули. Со всеми его джазовыми композициями, его силой, его вечной войной — вычеркнули, как устаревшую, незначащую ошибку. Он смотрел на Вокса, который сидел перед ним в чужом кресле, в чужом для него теперь аду, и был спокоен. Потому что его мысли, его сердце, его внимание были уже не здесь. Они были там, наверху, с теми, кто ценил его новое, улучшенное «я». И Аластор впервые за всю свою долгую, могущественную жизнь почувствовал себя не Радиодемоном, а просто... шумом. Фоновым шумом, который кто-то решил наконец выключить.