Небеса искажаются.

Рай, как оказалось, имел свой ритм. Медленный, сладкий, как патока. Аластор и Вокс нашли в нём странную, неуклюжую синхронность. Они не были как все. Они были «особенным случаем» — грешник, искупившийся в озарении, и его бывшая жертва-ставшая-опорой. Ангелы смотрели на них с умилением, как на сложный, но успешный проект. Были неловкие свидания. Прогулки по Вечным Садам, где Аластор учился не анализировать каждое облако на предмет тактической уязвимости. Совместные сессии в студии Вокса, где Аластор, скрипя зубами, пытался написать аранжировку для того самого мюзикла про электрика. Получалось ужасно, и Вокс смеялся — настоящим, незлобивым смехом, от которого у Аластора внутри что-то таяло. Был и тот вечер, когда они, выпив слишком много небесного нектара (который, вопреки ожиданиям, давал лёгкое, эйфорическое опьянение), оказались на крыше одной из сияющих библиотек. Под безумно красивым, усыпанным звёздами куполом Рая Вокс, хихикая, показал Аластору, как делать голографические фейерверки из старых рекламных заставок «Вокс-Тека». А потом, в тишине между взрывами пиксельного света, они посмотрели друг на друга. И поцеловались. Это был не нежный поцелуй из видений Аластора. Он был пьяным, неловким, их зубы стукнулись, а Вокс фыркнул пузырьком в его губы. Но он был искренним. И для Аластора, чья вечность состояла из расчётливых жестов, это было откровением. Казалось, они выстроили хрупкий, но прочный мир. Пока не проснулся голод. Аластор думал, что с искуплением ушли все его демонические потребности. Оказалось, некоторые были вшиты слишком глубоко. Он не ел с момента вознесения. В Раю не было еды в привычном смысле — только манна небесная, нектар, фрукты, которые насыщали душу, но не тело. А у Аластора, как выяснилось, тело — вернее, та демоническая сущность, что его формировала — помнило другой вкус. Вкус греха. Вкус страха. Вкус плоти. Сначала это был просто зуд под кожей. Потом — постоянное, ноющее чувство пустоты в желудке, которое не могла заполнить никакая манна. Затем пришли сны. Яркие, тактильные, в которых его зубы вонзались во что-то тёплое, живое, и сок, густой и медленный, наполнял его, утоляя жажду, о которой он и не подозревал. Он скрывал это от Вокса. Боялся. Стыдился. Думал, это пройдёт. Но однажды, когда он бродил в одиночестве по Роще Шепчущих Молитв, это случилось. К нему подлетел молодой ангел-хранитель, Габриэль, с сияющей, как всегда, улыбкой. Он что-то щебетал о предстоящем фестивале хора. Запах. От ангела исходил запах. Не цветов и не нектара. Что-то другое. Чистый, концентрированный запах невинности. И под ним — сладковатый, едва уловимый запах жизненной силы. Для Аластора это пахло… едой. Инстинкт сработал быстрее мысли. Его рука, светящаяся золотым светом, метнулась вперёд — но не с открытой ладонью. Пальцы сжались в коготь. Свет вокруг них потускнел, стал грязно-жёлтым. Он не думал о похищении, о тайне. Он думал только о том, чтобы вонзить, разорвать, вкусить. Коготь впился в сияющее крыло Габриэля. Ангел вскрикнул — не от боли, а от шока, от непонимания такого нарушения гармонии. Крик был звонким, чистым, и он, казалось, разорвал саму ткань райской тишины. И в этот момент из-за деревьев вышел Вокс. Он шёл на их условленную встречу. Он увидел всё: Аластора с искажённым, диким от голода лицом, его коготь, впившийся в крыло, и Габриэля с лицом, полным священного ужаса. Время остановилось. В глазах Вокса промелькнула целая буря: шок, предательство, отвращение… а затем — холодная, молниеносная ясность. Он не стал кричать. Не стал оттаскивать Аластора. Он понял всё за долю секунды. Голод. Срыв. Свидетель. Если об этом узнают, Аластора не просто вышвырнут из Рая. Его уничтожат. Окончательно. А всё, что они строили — их хрупкий мир, их пьяные поцелуи, их будущее, каким бы странным оно ни было — рассыплется в прах. Вокс действовал. Его разум, отточенный годами управления кризисами в прямом эфире, включился на полную мощность. Он резко шагнул вперёд, и его рука, не светящаяся, а излучающая сконцентрированный пучок электромагнитного импульса, ударила не по Аластору, а по Габриэлю и ещё двоим ангелам, прибежавшим на крик. Удар был точечным, сокрушительным. Не чтобы убить. Чтобы отключить. Сияющие фигуры рухнули на траву, свечение померкло. Сознание, память, восприятие — всё было перегружено и стёрто мощным, чисто техническим сбоем. Вокс знал, как это делать. Он знал, как ломать системы. Аластор, придя в себя от шока своего же поступка, отпрянул, вырвав коготь. Он смотрел на Вокса с животным ужасом. — Что ты… — начал он. — Молчи, — отрезал Вокс голосом, не терпящим возражений. Его экран был тёмным, без эмоций. Только холодный расчёт. — Помоги мне. Он указал на тело Габриэля. Тело. Потому что ангел был мёртв. Не от раны — та была поверхностной. От шока, от нарушения самой своей сути, от прикосновения абсолютного, демонического голода. Его сияние гасло, как умирающая лампочка. Вокс даже не поморщился. Он схватил Аластора за запястье (тот вздрогнул) и потянул к груде тел. — Ты хотел есть? — прошипел Вокс, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только ледяная практичность. — Ешь. Быстро. Пока не начали искать. Аластор с отвращением посмотрел на бездыханную форму. Но голод, разбуженный и подстёгнутый адреналином, заурчал внутри с новой силой. Он… он не мог. И в то же время… мог. Это было быстро, беззвучно и чудовищно. Золотой свет Аластора потемнел до медно-кровавого оттенка. Когда он закончил, от Габриэля и двух других ангелов остались лишь бесформенные, потухшие сгустки светящейся материи. — Теперь убираем, — сказал Вокс. Он поднял руки, и между ними затрещали мощные дуги электрического тока. Не небесного света. Адского, жёсткого, уничтожающего тока «Вокс-Тека». Он направил разряд на останки. Воздух затрещал, запахло озоном и чем-то сладковато-палёным. Светящаяся материя не сгорела, а испарилась, рассеявшись на атомы, смешавшись с самим сияющим воздухом Рая. Через минуту на поляне не осталось ничего. Только примятую траву и тишина, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием Аластора. Он стоял, дрожа, его свет был нестабильным, в нём плавали тёмные, багровые всплески. Вокс подошёл к нему вплотную. Он взял его за лицо, заставив посмотреть на себя. — Ты всё понял? — его голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. — Этого не было. Ты ничего не делал. Они ушли по своим делам. Если тебя спросят — ты был со мной. Всё время. Мы… обсуждали мюзикл. Аластор кивнул, не в силах выговорить ни слова. Его переполняли ужас, стыд, благодарность и отвращение — к себе и к этому холодному, эффективному чудовищу, которое только что спасло его ценой трёх жизней и собственной души. — А теперь, — Вокс выдохнул, и его маска холодности на секунду дрогнула, обнажив бесконечную усталость, — идём домой. И мы никогда, никогда об этом не говорим. Он обнял Аластора за плечи — жест уже не нежности, а владения, соучастия, общей вины — и повёл его прочь с поляны, оставляя позади лишь идеальную, нерушимую тишину Рая. Тишину, которая теперь хранила в себе не только покой, но и их общую, ужасную тайну.

***

Идиллия длилась три дня. Три дня нервных взглядов, тихих разговоров и попыток вести себя как обычно. Аластор старался не смотреть на свои руки, на которых уже не было следа, но в памяти горел образ — и вкус. Вокс был собран, холоден, но по ночам его экран излучал тревожную, неровную рябь. Они спали (или делали вид) в одной комнате, и расстояние между ними на кровати было ниточкой, натянутой над пропастью. На четвёртый день в небесной канцелярии заметили, что Габриэль не явился на утреннее пение в Хоре Ежедневной Благодарности. Это было странно. Габриэль был пунктуален, как метроном. Сначала подумали, что задержался. Потом начали искать. Система Рая была сложной, но не всевидящей. Она отслеживала души, но не каждый их шаг. Однако полное исчезновение, особенно ангела-хранителя, было красным флагом. Были опрошены его знакомые. Никто ничего не видел. Но кто-то вспомнил. Молодой серафим, делавший голографические наброски в Роще Шепчущих Молитв, сказал, что видел, как Габриэль направлялся в ту сторону, и что там же, по его мнению, был… Аластор. Новый, недавно искупившийся. И ещё кто-то, с сиянием, похожим на… Вокса. Этого было достаточно, чтобы вызвать легчайшее беспокойство. Не подозрение — в Раю подозревать не принято. Но «беспокойство» было допустимо. К ним пришла не Эмили. К ним пришла Сиела, старший серафим-следователь. Её сияние было не тёплым, а холодным, аналитическим, как свет хирургической лампы. За ней — два ангела-стража, чьи лица не выражали ничего, кроме безупречной нейтральности. Вокс открыл дверь их совместных апартаментов. Его экран излучал спокойное, гостеприимное свечение. — Сиела, какой приятный сюрприз. Входите. Сиела вошла, её взгляд скользнул по уютной (слишком уютной, подозрительно «обжитой» для недавних обитателей) комнате, по Аластору, который вставал с дивана с учтивым, но напряжённым поклоном. — Вокс, Аластор. Прошу прощения за беспокойство, — её голос был мелодичным, но без эмоций. — Мы ищем Габриэля. Он отсутствует. Вы не видели его в последние дни? — Габриэль? — Вокс сделал паузу, как бы вспоминая. — Кажется, несколько дней назад мы пересекались в архивах. Он интересовался историей адской радиотехники для какого-то исследования. Очень любознательный ангел. Но с тех пор нет. Ложь была гладкой, как стекло. Аластор чувствовал, как его собственный свет подёргивается, и изо всех сил старался держать его ровным. Сиела кивнула, но её взгляд задержался на Аласторе. — А вы, Аластор? Нам сообщили, что вас видели в Роще примерно в то же время, когда там мог быть Габриэль. Аластор почувствовал, как внутри всё сжимается. Он открыл рот, но Вокс мягко, почти незаметно, перехватил инициативу. — О, да! Я совсем забыл. Мы же там встречались, помнишь? — он повернулся к Аластору с лёгкой, «дружеской» улыбкой на экране. — Чтобы обсудить тот дурацкий дуэт для моего мюзикла. Габриэль как раз пролетал мимо, мы поздоровались. Он выглядел… обычным. Торопился, кажется. Его взгляд, обращённый к Аластору, говорил: «Повтори за мной». — Да… да, именно так, — выдавил Аластор, и его голос прозвучал чуть более хрипло, чем хотелось бы. — Мимоходом. Ничего особенного. Сиела смотрела на них обоих. Её сияние, казалось, стало чуть ярче, сканирующим. — Понимаю. И после этой встречи вы разошлись? — Конечно, — быстро сказал Вокс. — У меня была встреча с куратором по искусству, а Аластор… отправился в сады для медитации. Там его видели многие. Он снова лгал. Они не проверяли алиби Аластора. Но он создавал их на ходу, вплетая в ткань возможной правды. Сиела медленно кивнула. — Благодарю вас. Если вспомните что-то ещё, что-то… необычное, пожалуйста, сообщите. Даже мелочь может быть важна. — Непременно, — сиял Вокс, провожая её к двери. — Надеюсь, Габриэль просто увлёкся каким-нибудь исследованием и потерял счёт времени. Со всеми бывает. Когда дверь закрылась, в комнате повисла гробовая тишина. Аластор опустился на диван, его свет погас настолько, что он стал почти прозрачным, призрачным. — Они… они знают, — прошептал он. — Нет, — резко оборвал Вокс. Его собственное сияние погасло, и он стоял в полумраке, его экран был тёмным, угрожающим прямоугольником. — Они ничего не знают. У них есть неувязка во времени и месте. Им не хватает мотива. Им неприятно думать о худшем. Особенно о худшем с участием их новенького, сияющего искупителя. Он подошёл к окну, смотря на идеальный пейзаж. — Но они будут копать. Сиела — не Эмили. Она ищет трещины в системе. И мы с тобой — самая большая трещина на свете. Он обернулся к Аластору, и его голос стал тихим, смертельно серьёзным. — Теперь у нас две проблемы. Первая: они будут проверять алиби. Мне нужно будет создать цифровой след — записи встреч, голографические отпечатки в архивах, всё. Это я могу. Но это риск. — А вторая? — спросил Аластор, уже боясь ответа. — Вторая — это ты, — холодно констатировал Вокс. — Твой… голод. Он вернётся. И в следующий раз не будет тихой рощи. В следующий раз ты сорвёшься на людях. И тогда никакие поддельные алиби не спасут. Аластор сжал голову руками. — Что же делать? Я не могу это контролировать! Это как… жажда воздуха! — Знаю, — сказал Вокс. В его голосе не было сочувствия, только расчёт. — Значит, нужно найти… альтернативный источник. Контролируемый. Без свидетелей. Он подошёл к Аластору и присел перед ним, как в тот раз после извинений. Но теперь в его позе не было прощения. Была стратегия. — В Аду есть существа. Мелкие демоны, грешные души низшего порядка… их отсутствие не вызовет вопросов здесь, наверху. Нужно наладить канал. Незаметный. Периодический. Аластор смотрел на него в ужасе. — Ты предлагаешь… контрабанду? Душ? В Рай? — Я предлагаю выживание, — поправил его Вокс. — Наше. Ты думал, искупление решит все проблемы? Оно только создало новые. И теперь мы в этой ловушке вместе. Или мы найдём способ жить с этим, или нас обоих разоблачат, и тебя сотрут в порошок, а меня… сошлют обратно или сотрут вместе с тобой, как соучастника. Он встал, его силуэт в темноте казался огромным и чужим. — Выбора у нас нет, Аластор. Мы начали это. Теперь мы должны это закончить. Или нас закончат другие. Он вышел из комнаты, оставив Аластора одного с его светом, который теперь казался не благословением, а клеймом, и с пониманием, что их «счастливый» конец в Раю обернулся самым мрачным и опасным детективом, где они были и жертвами, и преступниками, и единственными сыщиками, пытающимися замести следы под сияющим, всевидящим солнцем.