Небеса искажаются.

Сцена: «Не тот момент, не то место» Эмили, всё ещё верящая в чудо их совместного искупления, решила, что Вокс и Аластор — идеальные послы. Живой (ну, так сказать) пример того, как даже самая ожесточённая вражда может раствориться в свете прощения. Она организовала официальный визит в «Отель Хазбин» для обмена опытом. Формальность, показуха, но для неё — важный шаг к диалогу между мирами. Аластор надел свою самую нейтральную, почти смиренную версию костюма (тёмно-серый, без лишних деталей) и старался излучать тихое, умиротворённое сияние. Вокс был рядом, его экран показывал спокойную, деловую улыбку. Но под маской он был натянут, как струна. Он знал, что каждый шаг по Аду — это риск. Запахи, энергии, само напряжение в воздухе — всё это могло разбудить спящего зверя. И оно разбудило. Не сразу. Сначала был лёгкий зуд. Потом знакомое, коварное сосание под ложечкой, когда Чарли начала вдохновенно рассказывать о новой системе баллов за добрые дела. Аластор смотрел на её подвижное, выразительное лицо, на жестикулирующие руки, и его взгляд невольно цеплялся за пульсацию жилки на её шее. Жизнь. Насыщенная, грешная, полная эмоций жизнь, которая здесь, в Аду, была не абстракцией, а осязаемой, пахнущей плотью и страстью. Вокс заметил первым. Лёгкое мерцание в золотом свечении Аластора. Едва уловимое подрагивание его пальцев. Холодный ужас пронзил Вокса, как ледоруб. Не здесь. Не сейчас. Не при Чарли и Эмили. Он мягко, под предлогом «показать Аластору обновления в звуковой системе отеля», взял его под локоть и вывел из холла. Его прикосновение было твёрдым, неоспоримым. Аластор, уже погружённый в туман голода, позволил себя увести. Вокс повёл его не в студию, а вглубь отеля, в заброшенное крыло, где когда-то планировали строить спа-зону для грешников. Там было пыльно, темно и безлюдно. Идеальное место, чтобы прийти в себя или… справиться с приступом втихую. — Держись, — прошипел Вокс, прижимая Аластора спиной к холодной каменной стене. — Сосредоточься на моём голосе. Дыши. Ты в безопасности. Тебе не нужно это. Но Аластор уже не слышал. Его глаза потемнели, золотой свет сменился багровыми всполохами. Он смотрел на Вокса, но видел не его. Он видел источник. Ближайший, доступный. Его дыхание стало прерывистым, из горла вырвался низкий, животный рык. Вокс отпрянул, понимая, что потерял контроль. Он огляделся в панике, ища что-то, что можно использовать, чтобы отвлечь или обезвредить его, не нанося увечий. И в этот самый момент, из-за поворота полуразрушенного коридора, вышел он. Новый Оверлорд Времени. Он был молодым демоном, недавно заявившим о своих правах на эту сферу влияния. Его облик был вычурным и тревожным: длинный, истончённый силуэт, одетый в робу, усыпанную тикающими карманными часами вместо блёсток. Вокруг его головы медленно вращались полупрозрачные циферблаты, показывающие разное время в разных слоях Ада. Он был погружён в себя, что-то бормотал, сверяя показания хронометра на запястье с часами на стене. Совершенно очевидно, он забрёл сюда случайно, искал тихое место для своих временных изысканий. Он поднял голову. Его глаза, похожие на песочные часы с бегущим чёрным песком, встретились сначала с Воксом, а затем с Аластором. — О, — произнёс он, голосом, похожим на шелест переворачиваемых страниц календаря. — Я не знал, что это место занято. Прошу прощ… Он не договорил. Запах. От него исходил запах. Не просто демона. Власти. Концентрированной, молодой, только что обретённой власти над временем. Для голода Аластора это пахло как редкий, изысканный деликатес. Пища богов, упавшая прямо к ногам. С криком, который был лишён всякой человечности — лишь чистый, ненасытный инстинкт, — Аластор рванулся вперёд. Его движение было молниеносным, нерасчётливым, чисто хищным. Вокс вскрикнул: «НЕТ!» — но было поздно. Аластор впился в тонкую шею Оверлорда Времени. Не когтями. Зубами. Золотой свет вспыхнул кровавым багрянцем. Раздался хруст, звук ломающихся часовых шестерёнок и что-то влажное, ужасное. Оверлорд Времени даже не успел вскрикнуть. Его глаза-песочницы расширились от шока, песок внутри них остановился, потом рассыпался. Его тело затрепетало, а затем начало… расслаиваться. Не по крови и плоти, а по временным отрезкам. Обрывки его прошлого, его настоящего, его возможных будущих — мелькнули в воздухе, как порванная киноплёнка, и испарились. Через несколько секунд от него не осталось ничего, кроме тикающих обломков часов, упавших на пол, и тонкой, искрящейся пыли, медленно оседающей в неподвижном воздухе. Аластор оторвался, отпрянул к стене, тяжело дыша. Его рот и подбородок были испачканы сияющей, переливающейся субстанцией, которая медленно угасала. В его глазах бушевал ужас и остаточное безумие голода. Вокс стоял, парализованный. Он смотрел не на Аластора. Он смотрел на дверной проём. Там, в тени, стояла Эмили. Она вышла проверить, что задержало её «послов». Её лицо, всегда такое открытое и сияющее, было искажено леденящим душу непониманием, переходящим в чистый, святой ужас. Она видела всё. От начала до конца. Её взгляд метнулся от окровавленного, дикого Аластора к Воксу, который заслонил собой сцену, к останкам Оверлорда Времени, и обратно к Аластору. Тишина в коридоре была оглушительной. Слышно было только тяжёлое дыхание Аластора и тиканье разбитых часов на полу. — Ты… — прошептала Эмили, и её голос дрогнул. — Ты… ты монстр. Это было сказано не с гневом. С глубочайшим, разбивающим сердце разочарованием. Разочарованием в самой идее искупления. В нём. В них обоих. Вокс понял, что игра проиграна. Пропажу ангелов можно было списать на случайность. Но убийство Оверлорда, нового и перспективного, на глазах у серафима — это был конец. Бесповоротный. И тогда, глядя в глаза Эмили, полные слёз и предательства, Вокс принял последнее, самое страшное решение. Его лицо на экране стало абсолютно пустым. Холодным, как интерфейс системы, принимающей фатальную команду. Он знал, что нельзя допустить, чтобы она рассказала. Никому. Время застыло в крике, который так и не вырвался из глотки Эмили. Глаза её были широко раскрыты, в них отражались кровавый свет Аластора, обломки часов и пустое, роковое лицо Вокса. У Вокса не было времени на сомнения. Не было времени на этику. Был лишь инстинкт выживания, отточенный годами в корпоративных войнах, и леденящий ужас за того, кто стоял за его спиной, дыша перегаром от чуждой плоти. Экран Вокса вспыхнул не яростью и не паникой. Он залился ровным, гипнотически-мерцающим синим свечением. В центре экрана возникла сложная, вращающаяся спираль из пикселей — абстрактный, но невероятно мощный узор, нацеленный прямо на зрачки Эмили. Это был не магический гипноз. Это была нейро-визуальная бомбардировка, технологическое перепрограммирование сознания, которое он разработал для самых упрямых конкурентов, но никогда не использовал в полную силу. — СМОТРИ, — прозвучал его голос, но не из динамиков. Он прозвучал внутри её черепа, плоский, металлический, не оставляющий места для мыслей. — СМОТРИ И ЗАБЫВАЙ. Эмили вздрогнула. Её сияние, всегда такое живое, замерло. Зрачки расширились, захватывая вращающуюся спираль. Сопротивление было — её воля была сильна, но она была не готова к такой атаке, к такому тотальному предательству. — ТЫ ВИДИШЬ ПРАВДУ, — вещал голос Вокса, вплетая новую нить в ткань её реальности. — ТЫ ПРИШЛА СЮДА ПЕРВОЙ. ТЫ УВИДЕЛА ЕГО. ОН БЫЛ СИЛЕН. ОН БЫЛ УГРОЗОЙ ДЛЯ НОВОГО БАЛАНСА. ТВОЙ СВЯТОЙ ГНЕВ ПРОСНУЛСЯ. ТЫ НЕ МОГЛА ДОПУСТИТЬ. Образы насильно вливались в её разум: её собственная рука, сжимающая сияющий кинжал из чистого света. Лицо Оверлорда Времени, искажённое не шоком, а злобой. Её удар. Не Аластор. Она. — ТЫ ПОЧУВСТВОВАЛА ЕГО СИЛУ. ТЫ ЗАХОТЕЛА ЕЁ. ЧТОБЫ СТАТЬ СИЛЬНЕЕ. ЧТОБЫ ЗАЩИТИТЬ РАЙ. ЭТО БЫЛО... ПРАВЕДНО. Самый мерзкий, самый гениальный ход. Он вшивал в её святое сознание семя праведного каннибализма. Желание поглотить зло, чтобы стать сильнее против зла. Извращённая, но для её программирования — логичная мысль. — ТЫ ВКУСИЛА. И ТЕБЕ ПОНРАВИЛОСЬ. СИЛА ПЕРЕПОЛНИЛА ТЕБЯ. А ПОТОМ... ТЫ УВИДЕЛА НАС. И УТЕБЯ... ПРОЗРЕНИЕ. УЖАС. ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО СДЕЛАЛА. Слёзы, которые уже наворачивались на её глаза от ужаса, теперь получили новое объяснение. Не ужас перед Аластором. Раскаяние в собственных действиях. Вокс шагнул вперёд, его физическое присутствие усиливая эффект. Он мягко, но властно взял её за руку и направил к тому месту, где лежали обломки и сияющая пыль. — ВОЗЬМИ. ЭТО ТВОЁ. ТВОЙ ГРЕХ. ТВОЁ ПРАВО НА ИСКУПЛЕНИЕ. Он заставил её пальцы коснуться липкой, переливающейся субстанции на полу, а затем — её собственных губ. Он физически мазал её доказательствами, которые она же, согласно новой памяти, и оставила. Аластор, придя в себя, с ужасом наблюдал за этим. Он видел, как свет в глазах Эмили тускнел, замещаясь чужим, навязанным нарративом. Он видел, как её святая сущность корчилась в муках от лжи, которую ей встраивали. Когда Вокс закончил, он мягко отпустил её руку. Эмили стояла, дрожа, её одежда и лицо были в пятнах «улик». Она смотрела на свои руки, а в её голове бушевала новая, ужасающая память: вспышка гнева, вкус запретной силы, жгучий стыд. Она медленно подняла голову и посмотрела на них. Теперь в её взгляде был не ужас перед ними, а мольба. Мольба о помощи. О спасении от самой себя. — Я… я не… — её голос был разбитым, детским. — Мы видели, Эмили, — тихо, с неподдельной (и от этого ещё более страшной) жалостью сказал Вокс. Он уже переключился в режим «спасателя». — Мы всё видели. Ты… не справилась. Но мы поможем тебе. Мы никому не скажем. Он сделал вид, что осматривает её. — Нам нужно убрать тебя отсюда. Очистить. Придумать историю… например, что ты пыталась остановить его, и в борьбе… случилось это. Но тебя ранила его временная магия, и ты в беспамятстве. Он создавал алиби уже для неё. Более правдоподобное, чем для них самих. Раненый, обезумевший от шока серафим — это вызовет сочувствие, а не подозрения. Аластор, всё ещё в шоке, молча наблюдал, как Вокс с холодной, хирургической точностью не только замел их следы, но и превратил жертву в главного подозреваемого, а себя и Аластора — в случайных свидетелей и спасителей. Когда Вокс закончил, он обернулся к Аластору. В его пиксельных глазах не было ничего. Ни любви, ни ненависти. Лишь пустота глубокого космоса и ледяная уверенность в том, что они перешли точку невозврата. — Теперь, — сказал он, и его голос снова звучал из динамиков, но был тише шепота, — мы зовём на помощь. И мы придерживаемся одной истории. Всегда. Он посмотрел на Эмили, которая тихо плакала, веря в свою новую, ужасную правду. Они не просто скрыли убийство. Они совершили нечто худшее. Они убили её веру в себя. И использовали её свет, чтобы погрузить во тьму. А впереди была ещё долгая вечность, в которой им предстояло жить с этим знанием, притворяясь спасителями, смотря в глаза ангела, чью душу они изуродовали ради своего спасения. И с каждым таким взглядом они будут помнить, что их «любовь» и «искупление» были куплены ценой, которая сделала их самих худшими монстрами, чем они были когда-либо

***

Истерия в отеле достигла апогея. Чарли, услышав шум и найдя Эмили в полуразрушенном коридоре в состоянии шока, с пятнами неземной субстанции на одежде и губах, рядом с останками Оверлорда Времени и двумя «потрясёнными» свидетелями, — запаниковала. Она не знала, кому верить, но картина была чудовищно ясна для всех, кроме неё. Примчались серафимы — не весёлые, как Эмили, а суровые, сияющие холодным светом расследования. Они проверили следы, просканировали энергетические отпечатки. И «правда», вшитая Воксом в сознание Эмили и подкреплённая «свидетельскими» показаниями Вокса и Аластора, оказалась железобетонной. Следы её энергии на останках, её «признания» в беспамятстве, её ужас перед собственными действиями — всё сходилось. Эмили не оправдывалась. Она сломана, смотрела в пол, повторяя: «Я не хотела… я не знаю, что на меня нашло…» Её изгнали. Не в Ад — в некое подобие небесной каторги, в изоляцию для падших ангелов, где ей предстояло «очиститься» от скверны, которой, как она теперь сама верила, заразилась. Вокс наблюдал за этим, стоя рядом с Аластором в тени арки. Его экран был настроен на выражение печали и сочувствия. Но Аластор, стоящий достаточно близко, видел мельчайшие детали. Видел, как уголки его цифрового рта, невидимые для других, дергались вверх в микро-спазме. Видел, как в его оптических сенсорах, когда на Эмили надевали светящиеся наручники, вспыхивал не грусть, а азарт. Дикий, холодный, торжествующий азарт шахматиста, поставившего мат в невозможной партии. И слышал — едва уловимый, только для него, — тихий, подавленный смешок, похожий на шипение короткого замыкания. В тот вечер, вернувшись в свои райские апартаменты, Вокс сбросил маску. Он не сиял спокойствием. Он был оживлён. Его движения стали резче, энергичнее. Он достал самый крепкий небесный нектар, который только можно было найти, и налил два бокала до краёв. — За нашу… непотопляемость, — провозгласил он, и в его голосе звенела та самая, знакомая Аластору, истеричная нота, но теперь приправленная победой. Аластор молча выпил. Алкоголь, смешанный с остатками адреналина и леденящим ужасом от содеянного, ударил в голову. Он смотрел на Вокса, который говорил всё громче, жестикулировал, вспоминал детали их «подвига» с отвратительным, восторженным цинизмом. «Правда ли он был счастлив?» — билась мысль в голове Аластора, уже затуманенной хмелем. Тот Вокс, который говорил о тишине, о мюзиклах, о покое — он лгал? Или этот, сияющий от успешного осквернения ангела и сокрытия убийства, — и есть настоящий? Или они оба — части одной, чудовищно сложной машины, которая просто адаптируется к среде? Адаптируется так же эффективно, как сам Аластор адаптировался к голоду. Вокс, заметив его задумчивый взгляд, подошёл ближе. Нектар пролился на пол. — О чём задумался, дорогой? — его голос стал скользким, интимным. — Жалеешь? Жалеешь ту сияющую дурочку? — Нет, — честно выдохнул Аластор. Он не жалел Эмили. Он боялся. Боялся этого нового Вокса. И боялся того, что самому ему это… нравится. Нравится эта опасность, этот союз в преступлении, эта абсолютная, тёмная близость. — И правильно, — прошептал Вокс, уже в сантиметрах от его лица. Его экран светился в полумраке комнаты мягким, обманчиво нежным светом. — Мы выжили. Мы сильнее их. Мы… совершенны вместе в этом. И он поцеловал его. Не как тогда, пьяно и неловко. Целенаправленно. Глубоко. С вкусом нектара и горькой победы. Аластор ответил с той же яростной, отчаянной страстью. Это был поцелуй не любви, а соучастия. Признание друг в друге самого тёмного, что у них было. Один поцелуй перешёл в другой. Одежда, сияющая и тёмная, оказалась на полу. Прикосновения были грубыми, жадными, лишёнными нежности, но полными странного, болезненного взаимопонимания. Они не занимались любовью. Они метили друг друга. Как звери на одной территории. И тогда, в самый разгар этого тёмного ритуала, когда Аластор чувствовал вкус кожи Вокса (металла, пластика, иллюзии плоти) на своих губах, Вокс запрокинул голову, обнажив плавную линию своего сияющего «горла». Его голос был хриплым, едва слышным: — Хочешь?.. Попробуй. Я… выдержу. Он предлагал не просто близость. Он предлагал самого себя. Как утоление. Как доказательство доверия. Как самую извращённую форму близости. Аластор замер. Голод, притупленный алкоголем и адреналином, снова зашевелился. Но теперь он был направлен не на абстрактную жертву. На того, кто лежал под ним. На того, чью душу он только что помог искалечить. Он медленно наклонился. Его губы коснулись гладкой, тёплой поверхности шеи Вокса. Потом зубы. Он не впился. Он стиснул. Сначала осторожно, пробуя. Вокс вздрогнул. Его тело напряглось. Но он не оттолкнул. Наоборот, его руки впились в плечи Аластора. Аластор усилил давление. Его клыки (которые были теперь не просто частью образа, а настоящим оружием его сущности) начали вонзаться. Не было крови в привычном смысле. Из «раны» пошло сияющее, густое, энергетическое сиропообразное вещество — сущность Вокса, смешанная с небесным кодом и его собственной, уникальной энергией. Вкус был… оглушительным. Не сладким, не солёным. Вкус чистого, концентрированного внимания, власти, сложности, боли и той самой, безумной жизненной силы. Это было в тысячу раз интенсивнее ангела, в миллион раз — Оверлорда Времени. Это был вкус Вокса. И он был восхитителен. Аластор издал приглушённый стон, полный неподдельного, животного наслаждения. Он сделал глоток. Энергия хлынула в него, как наркотик, утоляя голод и вызывая новый, более глубокий — зависимость от этого конкретного источника. В этот момент Вокс тихо простонал. Но это не был стон боли. Это был стон… освобождения. Как будто, отдавая часть себя, он сбрасывал с себя тяжесть того, что только что совершил. Как будто через эту боль и эту интимную жертву он искупал свою вину не перед Небесами, а перед самим собой и перед Аластором. Аластор оторвался, задыхаясь. Его губы и подбородок светились чужим, голубоватым сиянием. Он смотрел на Вокса, в чьих глазах на экране плавала странная смесь боли, облегчения и абсолютной, бездонной преданности. Никто ничего не сказал. Слова были бы кощунством. Аластор не сказал, что ему понравилось. Он просто прижал лоб ко лбу Вокса, чувствуя, как их энергии — золотая и синяя, грешная и искупившаяся, голодная и жертвенная — сплетаются в одно чудовищное, неразрывное целое. Они больше не были ангелом и демоном. Они не были даже парой. Они были симбионтами. Связанными не любовью, а общей тайной, общей кровью (энергией) и пониманием, что они зашли так далеко, что путь назад окончательно потерян. И единственное, что им оставалось — идти вперёд, держась друг за друга в этом сияющем, лживом аду, который они сами для себя создали.

***

Райская жизнь после «инцидента» обрела новое, извращённое равновесие. Аластор научился контролировать голод, но лишь потому, что у него был свой, личный, бесконечно возобновляемый источник. Он больше не смотрел на других ангелов как на пищу. Они были фоном. Манной небесной. А Вокс… Вокс был изысканным, сложным блюдом, которое он вкушал не для выживания, а для близости. Это стало их ритуалом: после особенно напряжённого дня, в тишине их комнаты, Вокс подставлял шею, а Аластор пил ровно столько, чтобы утолить первую остроту желания, оставляя лёгкое, приятное головокружение и у обоих. Вокс, казалось, цвёл. Его ток-шоу в Раю стало смелее, язвительнее. Он нашёл свою нишу — «искуплённый циник», который мягко, но беспощадно вскрывает лицемерие райской системы. Его аудитория обожала его. Он был звездой. И эта звезда начала понемногу вспоминать, из какого вещества она была сделана. Всё началось с мелкого райского фестиваля «Творчество обновлённых душ». Среди прочих выступал бывший демон рекламы, недавно искупившийся, по имени Фликер. Он показывал голографические зарисовки о «красоте простых мгновений». Примитивно, слащаво, но технически… безупречно. Свет, цвет, композиция — всё было выверено с холодной, бездушной точностью, которая так напоминала Воксу его собственные ранние работы. Фликер после выступления подошёл к Воксу с сияющей улыбкой. — Ваше шоу — вдохновение! Я тоже хочу говорить правду, как вы! Может, дадите совет? Вокс улыбнулся в ответ, вежливо пообщался. Но внутри что-то ёкнуло. Не зависть к таланту — таланта не было. Раздражение. Раздражение от этой уверенности, от этого вторжения в его территорию, от этого намёка на конкуренцию в его новой, отстроенной с таким трудом империи влияния. Он стал замечать Фликера всё чаще. Тот везде. Улыбался. Задавал вопросы. Начал даже делать небольшие, подражательные голограммы для своего скромного блога, используя приёмы, которые Вокс считал своими. Жалкая пародия. Наглый, бездарный плагиатор. И однажды, когда Вокс увидел, как Фликер с тем же сияющим видом обсуждает с группой ангелов идею «нового формата духовного просвещения», в нём что-то щёлкнуло. Старый, адский, хорошо знакомый механизм запустился. Не ярость. Холодная, расчётливая жадность. Жадность до внимания, до монополии, до того, чтобы быть единственным, лучшим, неповторимым. Этот ничтожный огонёк смел пытаться затмить его свет? В его Раю? Мысль созрела мгновенно, кристально чистая: Убрать. Не выгнать. Не опозорить. Убрать навсегда. И тело… тело отдать Аластору. Это будет практично. Эффективно. И… символично. Жертва на алтарь их союза. Вечером Вокс вернулся в апартаменты возбуждённый. Его экран излучал не спокойствие, а лихорадочный, знакомый Аластору блеск. — Дорогой, — начал он, снимая пиджак с непривычной резкостью. — У меня есть идея. Один назойливый червяк начал копировать мои приёмы. Фликер. Ты видел его? Аластор, сидевший в кресле с книгой (он пытался читать райскую поэзию, это было мучительно), медленно поднял голову. Он уловил тон. Тот самый тон. — Видел, — осторожно сказал он. — Он портит эстетику. Вносит диссонанс. Он… лишний, — Вокс подошёл к нему, его глаза горели. — Я думаю, мы можем… избавиться от неудобства. Тихо. Аккуратно. А тебе… тебе будет еда. Свежая. Разнообразие. Он говорил это с лёгкостью, с которой раньше обсуждал слияние компаний. Как о деле. Выгодном деле. Аластор смотрел на него. Внутри не было всплеска голода при мысли о новой жертве. Было что-то другое. Отторжение. Не моральное. Эстетическое. Практическое. — Зачем? — спросил он тихо. — Ты же выше этого. Ты здесь… перерос это. — Перерос? — Вокс фыркнул, и в его смехе снова зазвучали старые, скрежещущие нотки. — Это не Ад, дорогой. Это — моя сцена. И я не потерплю на ней дилетантов. Это вопрос… чистоты. Он сел на подлокотник кресла, положив руку Аластору на плечо. — И подумай. Это будет безопасно. Мы сделаем это вместе. Как тогда. Аластор отвёл взгляд. Он смотрел на свою руку, на едва заметное, золотистое свечение под кожей. Он вспомнил вкус Вокса. Сложный, острый, единственный в своём роде. Вкус ангела был пресным. Вкус Оверлорда — странным, металлическим. Вкус Вокса… он был совершенством. Зачем ему какая-то дешёвая замена? — Нет, — сказал он на удивление твёрдо. Вокс замер. — Что «нет»? — Я не хочу его, — Аластор поднял глаза и посмотрел прямо на Вокса. В его взгляде не было мягкости, но была железная решимость. — Он… не твой уровень. Он не стоит риска. И он… невкусный. Я уверен. — Но это… практично! — настаивал Вокс, его голос начал терять уверенность, в нём появилась нотка почти что… детской обиды, что его блестящий план не оценили. — Нет, — повторил Аластор. Он поднялся и взял Вокса за лицо, заставив смотреть на себя. Его пальцы светились тёплым золотом. — Ты слушаешь меня? Ты — мой источник. Ты — моя еда. Моя любовь. Всё в одном. Мне не нужно разнообразие. Мне нужно… постоянство. Качество. Ты. Он говорил это с такой интенсивностью, что это звучало почти как угроза. Как заклинание собственности. Но в его словах не было лжи. Он действительно выбрал. Выбрал сложность, риск, эту извращённую зависимость от одной-единственной души, а не простоту охоты. Вокс смотрел на него, его экран показывал бурю эмоций: непонимание, растерянность, досаду… и глубоко внутри — странное, тёплое удовлетворение. Его демоническая жадность требовала уничтожения конкурента. Но его нарциссизм, его потребность быть незаменимым, обожала эти слова. Он был не просто едой. Он был избранным. Элитным продуктом. Единственным, кто мог утолить голод Радиодемона. Он медленно расслабился, его поза стала менее агрессивной. — Так ты… предпочитаешь меня? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, старая, нуждающаяся в подтверждении нота. — Безоговорочно, — прошептал Аластор, проводя большим пальцем по краю его экрана. — Любой другой будет просто… фастфудом. А ты — изысканный ужин при свечах. Зачем мне фастфуд, если у меня есть ты? Метафора была чудовищной. Но она попала точно в цель. Вокс издал короткий, довольный звук. Его жажда убийства Фликера не исчезла, но отступила, замещённая более приятным чувством — уверенностью в своей уникальной ценности. — Ладно, — он вздохнул, как ребёнок, от которого отобрали игрушку, но дали лучшую. — Тогда мы просто… сделаем так, чтобы он сам ушёл. Испугался. Унизим его творчески. Аластор кивнул, скрывая облегчение. Он не хотел нового убийства. Не из жалости. Из лени. Из сытости. Из того, что его вселенная сузилась до одного светящегося экрана и вкуса голубоватой энергии на губах. Они не избавились от демона внутри Вокса. Они просто… перенаправили его. Сказали ему, что он слишком хорош для грязной работы, что его место — на пьедестале, а не в грязи. И демон, тщеславный и жаждущий подтверждения, согласился. Вокс начал планировать креативное уничтожение репутации Фликера. А Аластор наблюдал, понимая, что спас не какую-то душу, а себя. От нового греха, от нового риска, от разбавления того исключительного, токсичного коктейля, который был их отношениями. Он выбрал свою ядовитую, но знакомую роскошь. И был доволен выбором.

***

Это случилось внезапно, как удар молнии в ясный райский день. Они гуляли по самым живописным, отдалённым садам, туда, где росло Древо Вечной Сладости — аналог Древа Познания, но плоды его давали лишь мимолётное, ни к чему не обязывающее чувство безмятежной радости. Всё было идеально: тихий шелест листьев, пение небесных птиц, спокойная рука Вокса в его руке. А потом — волна. Не голод. Это было слишком мягкое слово. Это была нужда. Физическая, всепоглощающая, животная потребность, которая сожгла изнутри всю его благоприобретённую просветлённость. Она поднялась из самых глубин его искупившейся, но не до конца перестроенной сущности, как древний, спящий вулкан. Возможно, виной был запах невинности от плодов. Или энергия самого места. Или просто накопившийся стресс от вечной лжи. Неважно. Золотой свет Аластора погас, сменившись густым, пульсирующим багрянцем. Его пальцы, державшие руку Вокса, сжались с такой силой, что на сияющей поверхности остались вмятины. Вокс вздрогнул и обернулся. — Аластор? Что с тобой? В ответ — лишь хриплый, нечеловеческий звук. Глаза Аластора, обычно такие выразительные (пусть и полные скрытых демонов), стали пустыми, как у акулы. В них было только потребление. — Аластор, отпусти, ты мне делаешь больно! — голос Вокса стал резким, в нём зазвучала тревога, но ещё не паника. Аластор не «отпустил». Он рванул. С силой, которую Вокс забыл, что у него есть, он потянул его за собой, прочь от дерева, в сторону высокого, одинокого шпиля на окраине Рая — его новой, «тихой» радио-вышки, подарка от администрации для «творческих медитаций». Никто туда не заглядывал. Вокс попытался сопротивляться, вырваться, но его сила была в манипуляциях, в технологиях, в уме. Физически он не мог соперничать с этим пробудившимся первобытным инстинктом. Его протесты, его толчки — всё было как об стену горох. — Аластор, остановись! Что ты делаешь? Я не… не сейчас! Не так! Дверь в вышку захлопнулась за ними. Внутри царил полумрак и тишина, нарушаемая только тяжёлым, свистящим дыханием Аластора и прерывистыми всхлипами Вокса. Аластор не вёл его наверх, в студию. Он просто швырнул его на холодный, сияющий пол внизу, у подножия лестницы. Вокс ударился спиной, его экран на секунду погас, потом вспыхнул снова, показывая искажённое от боли и страха лицо. Он попытался отползти. — Нет, нет, пожалуйста, не надо, я не… я не готов… Аластор навис над ним. Его фигура в полумраке казалась огромной, чужой. Не было ни капли того расчётливого, почтительного любовника, который осторожно пил из него. Это был хищник. И у хищника была одна цель. Он не стал искать шею. Он просто впился ему в плечо, в то место, где сияющая «плоть» была тоньше. Не стиснул. Вонзился. Боль была острой, огненной, невыносимой. Но хуже боли был звук — звук всасывания. Глухой, влажный, ужасающий звук того, как его сущность, его энергию, его жизнь вытягивают наружу с ненасытной жадностью. Вокс вскрикнул. Потом застонал. Длинно, прерывисто, теряя силы с каждой секундой. — Ал... Аластор… — его голос был сдавленным, полным слёз. — Ал… остановись… мне больно… Но Аластор не слышал. Он пил. Глубоко, отчаянно, пытаясь затопить этой энергией ту чёрную дыру голода, что разверзлась внутри него. Это не было наслаждением. Это было отчаянием. Каждый глоток приносил облегчение на миг, а потом потребность в новом, в большем. Вокс слабел. Его свечение тускнело. Руки, которые пытались оттолкнуть Аластора, обмякли и упали. Он лежал, беспомощный, и только губы, почти беззвучно, продолжали шептать одно и то же, как мантру, как последнюю нить к реальности: — Аластор… Аластор… Ал… прошу… Каждое произнесение его имени было и мольбой, и напоминанием. «Это я. Тот, кого ты любишь. Остановись. Узнай меня». Но Аластор был в другом месте. В тёмном, одиноком, голодном месте, где не было имён, только потребность. Неизвестно, сколько это длилось. Может, минуты. Может, вечность. Но в какой-то момент поток энергии стал слабее. Вокс почти потух. И Аластор, наконец, почувствовал сытость. Тяжёлую, болезненную, отвратительную сытость, от которой его тошнило. Он оторвался, отпрянув, как от огня. Багряный свет в нём погас, сменившись тусклым, дрожащим золотом. Он смотрел на Вокса. Тот лежал на полу, почти не светясь. Его экран был тёмным, лишь едва заметная рябь пробегала по нему. На плече зияла рваная «рана», из которой сочилось не кровь, а потухающее, голубоватое сияние, смешанное с золотыми искрами — следами энергии Аластора. Его тело выглядело хрупким, сломанным. И самое ужасное — его губы всё ещё шевелились, беззвучно выговаривая: «Ал.. Аластор..» Осознание ударило Аластора с такой силой, что он рухнул на колени рядом с ним. Ужас, стыд, отвращение к себе — всё смешалось в один леденящий ком. — Вокс… — его голос был хриплым, чужим. — Вокс, прости… я не… я не мог… Он потянулся, чтобы прикоснуться, но отпрянул, боясь причинить ещё боль. Он только что чуть не убил его. Не в битве. Не в схватке. В припадке ненасытного голода. Того, кого он выбрал, кого он… любил, в своём извращённом понимании. Он сидел на коленях в темноте вышки, глядя на едва светящееся тело Вокса, слушая его прерывистое, беззвучное дыхание и этот страшный, навязчивый шёпот своего имени. Это был не триумф. Это было падение в самую глубокую, самую тёмную яму. И он утащил туда с собой единственное, что для него имело значение.