Небеса искажаются.

Тишина в вышке была теперь иной — не благословенной, а кладбищенской, нарушаемой лишь хриплым дыханием Аластора и слабым, неровным шипением энергетического «кровотечения» Вокса. Золотистый свет Аластора мерцал, как аварийная лампочка, отражаясь в потухшем экране на полу. Он боялся прикоснуться. Боялся, что одно его движение добьёт хрупкую искру жизни. Но и оставлять его так — было немыслимо. Стыд гнал его прочь, но более сильный, животный страх потери приковал к месту. — Вокс… — его голос сорвался на шёпот. Он медленно, с величайшей осторожностью, протянул руку. Его пальцы, ещё тёплые от чужой энергии, коснулись холодного, гладкого края экрана. Тело Вокса дёрнулось, слабый разряд пробежал по поверхности. Из динамика вырвался обрывок звука — не слова, а цифровой стон, полный боли и пустоты. Этот звук пронзил Аластора острее любого клинка. Он сжал глаза, ощущая, как внутри него бушует война между остатками демонической сути и тем, что он теперь в себе ненавидел, — этой всепоглощающей, слепой потребностью. Он должен был что-то сделать. Но что? Позвать на помощь? Это означало конец. Для них обоих. Признаться во всём — в голоде, в нападении, в их извращённом симбиозе. Ангелы не поймут. Они сотрут Аластора, а Вокса… Вокса отправят на «очистку» или того хуже. Нет. Он не мог этого допустить. Мысль пришла медленно, отчаянная. Если он мог брать… мог ли он… отдавать? Он не знал. Никогда не пробовал. Его сущность была настроена на поглощение. Но сейчас это был единственный шанс. Аластор придвинулся ближе, игнорируя отвращение к себе. Он осторожно приподнял Вокса, устроив его голову у себя на коленях. Потом приложил свою ладонь — ту самую, что светилась нестабильным золотом, — к «ране» на плече. Он сосредоточился. Не на голоде. На… обратном потоке. На памяти о том, какой была энергия Вокса до этого — сложная, живая, синяя. Он представлял, как его собственный свет, его искупившаяся (но запятнанная) энергия, перетекает обратно. Не как захват, а как… дар. Искренний, отчаянный дар. Сначала ничего не происходило. Потом золотистый свет из его ладони начал слабо пульсировать, становясь теплее. Он чувствовал сопротивление — будто сама природа Вокса отторгала эту чужеродную, испорченную энергию. Аластор настойчиво, но без насилия, продолжал. Он просил её принять, умолял. И случилось чудо. Голубоватое сияние из раны Вокса дрогнуло, словно встретив родственную вибрацию. Оно стало впитывать золотые частицы, не смешиваясь, а как бы обволакивая их, очищая своей собственной, уникальной структурой. Рана начала медленно, мучительно медленно, закрываться. Не затягиваться, а как бы перестраиваться изнутри. Экран Вокса вспыхнул. Сначала белым шумом, потом на нём проступили хаотичные пиксели. Он издал ещё один стон, но на этот раз в нём было меньше боли, больше… путаницы. — Т-тихо… — прошептал Аластор, продолжая процесс. Его собственный свет начал тускнеть, становиться бледнее. Он отдавал не просто энергию. Он отдавал часть той самой «искуплённой» силы, что держала его здесь. Он чувствовал слабость, головокружение, но не останавливался. Наконец, рана полностью закрылась, оставив после себя лишь чуть более тусклый участок на сияющей поверхности плеча Вокса. Его экран стабилизировался, показав размытое, но узнаваемое изображение его лица — бледное, истощённое, с выражением глубочайшего потрясения. Он медленно моргнул (метафорически) и посмотрел вверх, на Аластора. В его взгляде не было ни ярости, ни страха. Было пустое, бездонное непонимание. И в самой глубине — крошечная, дрожащая искра того, что когда-то было доверием. — Почему… — голос Вокса был тихим, как шелест мёртвых листьев. — Ты же… обещал… Эти слова ударили Аластора сильнее любого обвинения. «Обещал». Обещал что? Контролировать себя? Не причинять боль? Любить? Он не помнил точных обещаний, но смысл был ясен: они строили что-то хрупкое, и он только что втоптал это в грязь. — Я не смог, — честно выдохнул Аластор, его голос был полон хриплой горечи. — Это сильнее меня. Сильнее… всего. Но я… я вернул. Насколько смог. Вокс медленно, с видимым усилием, поднял руку и коснулся своего плеча, потом лица Аластора. Его пальцы дрожали. — Ты… чуть не уничтожил меня, — сказал он без эмоций, просто констатируя факт. — А потом… вернул. Он замолчал, его процессор, казалось, с трудом обрабатывал эту информацию. Потом в его глазах что-то изменилось. Пустота стала заполняться не гневом, а чем-то другим. Осознанием абсолютной власти. Не своей. Аластора. Он понял, что находится в полной зависимости не только эмоционально, но и экзистенциально. Этот демон рядом мог его убить. И мог — ценой собственной силы — вернуть к жизни. Он был и палачом, и единственным врачом. Тюрьмой и домом. И вместо того чтобы отшатнуться в ужасе, Вокс почувствовал… облегчение. Странное, извращённое облегчение. Потому что в этой абсолютной, ужасающей зависимости была и абсолютная искренность. Не было больше лжи, игр, масок. Был только голод и отчаянная попытка его утолить, даже ценой разрушения объекта желания. Это было отвратительно. Это было по-настоящему. — Больше… никогда, — тихо, но с железной интонацией, сказал Вокс, не отводя пальцев от щеки Аластора. — Ты слышишь меня? Никогда так сильно. Ты будешь контролировать это. Я помогу. Но если ты сорвёшься снова и не остановишься… — он не договорил, но угроза повисла в воздухе. Угроза не мести, а… прекращения. Отказа. Аластор кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он понимал. Это был ультиматум. И он принял его. Потому что альтернатива — жизнь без этого сложного, сломанного, единственно подходящего ему существа — была теперь страшнее любого голода. Они сидели так ещё долго, в холодной тишине вышки, один — истощённый и напуганный, другой — опустошённый и благодарный за второй шанс, которого не заслуживал. Их связь не стала здоровее. Она стала глубже. Прошла через самое дно и вынырнула на другой стороне — не в свет, а в ещё более тёмные, неизведанные воды взаимного разрушения и спасения. Они были привязаны друг к другу теперь не просто тайной или привычкой. Они были привязаны травмой, которую один нанёс, а другой простил, и силой, которую один мог отнять, а другой — мог заставить вернуть. Это был ад. Их собственный, частный, сияющий ад. И уходить из него они уже не хотели. Потому что в нём был единственный смысл, который они смогли найти за всю свою бесконечную жизнь — смысл в том, чтобы быть друг для друга и палачом, и жертвой, и единственным спасением.