Небеса искажаются.

Прошло три недели с тех пор, как они спустились в подвал Рози. Три недели в сердце Города каннибалов, где время текло медленно, как сироп, а воздух был пропитан запахом мяса, старых джазовых пластинок и розового масла — фирменного аромата хозяйки, который просачивался даже сквозь каменные стены. Подвал не был похож на темницу. Рози, при всей своей жуткой эстетике, ценила комфорт. Стены были обиты тёмно-серым бархатом, в углу тикали старые напольные часы с маятником в виде человеческой челюсти. На полке стояла коллекция фарфоровых кукол с пустыми глазами и аккуратно зашитыми ртами — напоминание о том, чья это территория. В другом углу, на маленьком столике, всегда стоял свежий чайник и тарелка с печеньем, которое, по словам Рози, «лучше не разбирать на составные части». Аластор ненавидел кукол. Вокс ненавидел тиканье часов. Но они молчали. Потому что это была их безопасность. Их убежище. Их временный, хрупкий, но такой необходимый дом. Они сидели на широкой кровати, застеленной плюшевым покрывалом цвета запёкшейся крови. Между ними было расстояние — не физическое, а то, которое они научились соблюдать за эти недели. Не отчуждение. Уважение к чужим границам. Каждый знал, где заканчивается его территория и начинается пространство другого. Вокс восстанавливался. Медленно, но верно. Его экран, ещё три недели назад тусклый и покрытый рябью, теперь светился ровным, тёплым синим. Движения стали увереннее. Голос — глубже, без прерывистых сбоев. Он снова походил на того Вокса, который когда-то строил империю. Но не совсем. Что-то изменилось. Что-то в его взгляде, в том, как он смотрел на Аластора — не как на врага, не как на партнёра, а как на часть себя. Непривычно. Пугающе. Необратимо. Аластор тоже изменился. Он почти перестал улыбаться — той вечной, театральной улыбкой, которая была его маской. Теперь его лицо было серьёзным, сосредоточенным, иногда — усталым. Он реже говорил. Больше слушал. И каждую ночь, когда Вокс засыпал (или делал вид), Аластор сидел у стены, прислушиваясь к собственному голоду. Тот не утих. Не исчез. Но стал... управляемым. Как дикий зверь, которого посадили на цепь. Он рычал, скалился, но не рвался. Они выработали ритуал. Каждый вечер, перед тем как погасить свет, Вокс подставлял шею. Аластор делал один глоток — ровно столько, чтобы утолить первую, самую острую волну. Не больше. Они боялись рисковать. Они знали, что избыток может убить Вокса, а недостаток — свести Аластора с ума. Они балансировали на грани, как канатоходцы над пропастью. И каждый вечер, когда Аластор отрывался от его шеи, а Вокс касался пальцами свежей ранки (которая затягивалась за ночь), они чувствовали не облегчение, а странное, тёплое спокойствие. Они выжили. Ещё один день. Ещё одна ночь. — Завтра выходим, — сказал Вокс, не глядя на Аластора. Его голос был ровным, почти будничным. Будто он предлагал сходить в магазин, а не выходить из подвала после убийства оверлорда воды. Аластор медленно повернул голову. В полумраке подвала его глаза светились слабым золотым — остатками того, что когда-то было райским сиянием, а теперь стало просто... свечением. — Уверен? — спросил он. — Нет, — честно ответил Вокс. — Но прятаться дальше — не вариант. Рози права. Мы станем легендой. Страшной сказкой для маленьких демонов. Но мы перестанем быть реальными. Он замолчал, собираясь с мыслями. Его пальцы машинально теребили край покрывала. — Я не хочу быть легендой, — тихо добавил он. — Я хочу быть тем, кто есть. И я хочу, чтобы меня видели таким. Без масок. Без сияния. Без райской глазури. Просто... я. И ты. Рядом. — Даже если нас убьют? — спросил Аластор, и в его голосе не было страха. Только любопытство. И усталость. — Даже если нас убьют, — кивнул Вокс. — Потому что умереть настоящим лучше, чем жить фальшивкой. Ты это знаешь. Ты сам это выбрал, когда сбежал из Рая. Аластор долго молчал. Потом его губы медленно растянулись в улыбку. Не ту, старую, леденящую душу, а новую — кривую, усталую, но настоящую. — Ладно, — сказал он. — Выходим. Но сначала я хочу нормально поесть. Не твоей энергии. Настоящей еды. Мяса. — Ты же каннибал, — напомнил Вокс. — Значит, мяса каннибала, — пожал плечами Аластор. — Рози обещала пирог. Вокс фыркнул. Это не было смехом. Но это было чем-то близким. Чем-то тёплым. Они снова замолчали. Тишина была уже не гнетущей, а ожидающей. Как затишье перед бурей. Как последний вдох перед прыжком в пропасть. — Вокс, — позвал Аластор. — М? — Ты боишься? Вокс повернулся к нему. Их лица оказались близко — на расстоянии вытянутой руки. На экране Вокса не было ни страха, ни вызова. Была только правда. — Боюсь, — сказал он. — Не того, что нас убьют. Не того, что нас сошлют. Я боюсь, что ты... передумаешь. Что твой голод выберет кого-то другого. Что ты уйдёшь. Аластор смотрел на него долго. Потом его рука, тяжёлая и тёплая, легла на плечо Вокса. — Никого другого нет, — сказал он. — Был ты. Есть ты. Будешь ты. Мой голод — это не про еду. Это про тебя. Всегда был про тебя. Я просто не понимал этого раньше. Он убрал руку и откинулся на подушки. — А теперь спи. Завтра будет долгий день. Вокс хотел что-то сказать, но передумал. Он просто кивнул и закрыл глаза. Его экран погас, погрузив подвал во тьму, нарушаемую лишь тусклым свечением часов. Аластор остался сидеть, глядя в потолок. Он не спал. Он ждал. Как всегда. --- Наверху, в своей гостиной, Рози слушала их разговор через старую вентиляционную решётку. Её чёрные глаза-провалы не выражали ничего, но уголки губ чуть приподнялись, обнажив два ряда острых, как иглы, зубов. — Хорошие мальчики, — прошептала она, отхлебывая из чашки горячий бульон (из чего — знала только она). — Очень голодные, очень упрямые, очень... живые. Она поставила чашку на стол и подошла к граммофону. Переставила иглу на самую старую, самую потресканную пластинку. Заиграл медленный, печальный блюз — саксофон, рояль, чуть слышные удары тарелок. — Добро пожаловать обратно, мальчики, — сказала она, глядя в пол, туда, где под её ногами спали (или делали вид) двое беглецов. — Добро пожаловать в Ад. Ваш личный, особенный, выстраданный ад. Она усмехнулась и начала тихо подпевать, покачиваясь в такт музыке. Её длинные серые пальцы с острыми ногтями отбивали ритм по подлокотнику кресла. Где-то в башне «VoxTek» Валентино всё ещё крутил в руках флаер с надписью «Пропали». Где-то в Раю Сиела писала отчёты, хмурясь на пустые графы. Где-то в чистилище Чарли верила, что даже самые падшие могут подняться. Но это были уже совсем другие истории. А пока — двое грешников, двое беглецов, двое существ, которые никак не могли научиться жить друг без друга, засыпали под тихий блюз и мерный стук напольных часов с маятником в виде человеческой челюсти. Завтра они выйдут на свет. Сегодня — последняя ночь в подвале. Тишина. Спокойствие. Нервозность.

***

Они вышли на сцену ровно в полночь. Площадь перед башней «VoxTek» была заполнена демонами. Кто-то пришёл из любопытства, кто-то — из ненависти, кто-то — чтобы попрощаться с легендой. Слухи расползались со скоростью пожара: Вокс вернулся. Аластор вернулся. Они вместе. Они замышляют что-то. Они хотят изменить Ад. Валентино и Вельвет стояли в первом ряду. Валентино скрестил руки на груди, его лицо было непроницаемым. Вельвет сжимала в руках микрофон — репортаж в прямом эфире, хотя она сама не знала, для кого. Для Ада? Для Рая? Для тех, кто уже выбрал сторону? Вокс вышел вперёд. Его экран сиял ярко, но не агрессивно — торжественно. Он был в своём старом костюме, остром, синем, с логотипом «VOX» на груди. Рядом с ним, чуть позади, стоял Аластор. Без привычной улыбки. Без статики. Просто — рядом. — Я знаю, вы ждали объяснений, — начал Вокс, и его голос разнёсся по площади, усиленный десятками динамиков. — Я знаю, вы считали нас мёртвыми. Или сбежавшими. Или предателями. Но мы здесь. Мы вернулись. В толпе зашумели. Кто-то выкрикнул оскорбление. Кто-то — имя Аластора. Кто-то просто молчал, боясь пошевелиться. — Мы не будем оправдываться, — продолжил Вокс. — Наша история — наша. И она не для чужих ушей. Но кое-что я скажу. Мы больше не враги. Мы — партнёры. В бизнесе, в жизни, в этом бесконечном, бессмысленном, прекрасном аду. Аластор шагнул вперёд, встал рядом с Воксом. Их плечи почти касались. — Мы будем строить, — сказал Аластор, и его голос, лишённый привычных эхо-эффектов, звучал непривычно тихо, но твёрдо. — Новое. Не как раньше. Не как они хотят. Как мы хотим. Толпа замерла. Даже Валентино опустил руки. И в этот момент небо над площадью разорвалось. Портал открылся не плавно, как обычно, а со вспышкой ослепительного, белого света, от которого у демонов заслезились глаза. Из портала вышли не просто ангелы — вышли палачи. Трое в сияющих доспехах, с лицами, скрытыми за шлемами. А за ними — Сиела. Холодная, прямая, с глазами, полными ледяного, бескомпромиссного правосудия. Она не говорила долго. Она лишь подняла руку, и из портала выкатили пушку. Огромную, сложную, сотканную из чистого ангельского света и стали, которая мерцала так, что на неё было больно смотреть. Ствол был направлен прямо на сцену. — Аластор. Вокс, — голос Сиелы был ровным, как приговор. — Вы признаны виновными в убийстве ангелов, уничтожении серафима Эмили и побеге из-под стражи. Приговор — окончательная дезинтеграция. Вокс шагнул вперёд, заслоняя Аластора. Его экран пылал ярко-синим, почти белым. — Ты не имеешь права! Мы не принадлежим Раю! Мы в Аду! — Вы принадлежите мне, — холодно ответила Сиела. — С того момента, как ступили на райскую землю. Прощайте. Она махнула рукой. Пушка загудела, набирая энергию. Свет в стволе стал невыносимым. Аластор не думал. Он просто рванул. Резко, одним движением, он схватил Вокса за плечи, притянул к себе и поцеловал. Нежно? Нет. Грубо. Глубоко. С языком. Вкус металла, статики, страха и облегчения. Поцелуй, в котором было всё, что они не сказали. Все эти недели в подвале. Все эти годы вражды. Вся эта невыносимая, извращённая, невозможная любовь. Вокс не сопротивлялся. Он закрыл глаза и ответил. Его пальцы вцепились в плечи Аластора, будто он хотел вплавиться в него, стать одним целым. И тогда случилось то, чего не случалось с Воксом никогда. Ни в Аду, ни в Раю, ни в его долгой, полной слёз и боли жизни. Из его глаз — из пиксельных, светящихся, искусственных глаз — потекли слёзы. Не цифровые помехи. Не симуляция. Настоящие, живые, солёные слёзы. Они текли по экрану, оставляя светящиеся дорожки, падали на грудь, на руки Аластора, на асфальт сцены. Это были слёзы не боли, не страха, не отчаяния. Это были слёзы покоя. Облегчения. Того самого, которое он искал в Раю, но нашёл только здесь — в объятиях демона, в последнюю секунду своей вечности. Аластор почувствовал их вкус. Солёный, с оттенком синего света и статики. И понял — это прощание. — Не бойся, — прошептал Аластор ему в губы. — Я с тобой. — Я знаю, — так же тихо ответил Вокс. Его голос дрожал, но не от страха. От счастья. Странного, нелепого, неправильного счастья, которое не вписывалось ни в какие райские и адские шаблоны. В этот момент пушка выстрелила. Свет был таким ярким, что все отвернулись. Даже ангелы прикрыли лица. Толпа демонов отшатнулась, крича. Валентино схватил Вельвет за руку и оттащил назад. Кто-то упал. Кто-то молился. Кто-то просто смотрел, не в силах отвести взгляд. На сцене не осталось ничего. Ни Вокса. Ни Аластора. Ни даже пыли. Только выжженный круг на асфальте и запах озона, который медленно рассеивался в адском воздухе. И на этом круге — несколько маленьких, светящихся капель. Слёзы Вокса. Которые не испепелились. Которые остались. Сиела опустила руку. Её лицо было бесстрастным. — Миссия выполнена, — сказала она. — Возвращаемся. Портал закрылся. Ангелы исчезли. Площадь опустела — демоны разбежались, кто куда, прячась от ужаса и непонимания. Остались только Валентино, Вельвет и несколько смельчаков, которые не верили своим глазам. Вельвет медленно подошла к сцене, поднялась на выжженный круг. Она опустилась на колени и осторожно, дрожащими пальцами, коснулась светящихся капель. — Они ещё тёплые, — прошептала она. Валентино стоял внизу, глядя на неё. — Оставь, — сказал он. — Это не наше. — Но они... они плакали, — Вельвет подняла на него глаза, полные слёз уже своих. — Он плакал. Настоящими слезами. Я думала, он не умеет. — Научился, — глухо сказал Валентино. — Видимо, научился. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Вельвет осталась стоять на коленях, глядя на светящиеся капли, которые медленно тускнели, но не исчезали.