Фальшивый дуэт

      Дождь за окном не шумел — он исполнял соло на ударных, настроенных на максимальный пессимизм. Каждая капля била по крыше дешёвого безопасного дома с такой яростью, будто это была личная обида, а не атмосферное явление. Внутри пахло старым линолеумом, пылью и подавленной агрессией.              Натаниэль Веснински, бесспорный король этого помойного замка высотой в метр шестьдесят, прислонился к косяку, демонстрируя миру позу, достойную уставшего бармена в самом плохом баре вселенной. Его рыжие волосы, обычно напоминавшие аккуратный пожар на свалке перцев, сейчас слиплись от влажного воздуха. Веснушки на бледной коже казались картой маленьких, но гордых архипелагов на молочном море. Голубые глаза, холодные, как льдинки в дешёвом джине, следили за единственным другим источником движения в помещении.              Эндрю Миньярд был его полной противоположностью и живым оскорблением. Блондин. Не тот, благородный, солнечный блондин, а тот, что отдаёт в серость, как выцветшая на солнце газета. Его волосы были коротко и практично подстрижены, будто их кроили по линейке, а не стригли. Ростом он не дотягивал даже до Натаниэля, что было отдельным источником вечной, тихой ярости последнего. Зачем быть таким мелким, если можно быть просто невысоким? Карие глаза Эндрю, цвета дешёвого чая, были сейчас прикованы к дверным замкам. Он проверял их. В пятый раз за последний час.        — Миньярд, — голос Натаниэля прозвучал как скрежет ржавой пилы по металлу, — если ты ещё раз ткнёшь в этот замок отмычкой, я начну подозревать, что у тебя с ним роман. Или что твои мозги наконец-то усохли до размеров горошины и ты ищешь, где их спрятать. Расслабься. Если бы за нами шли, мы бы уже были в лучшем случае мокрыми пятнами на асфальте. А в худшем — твою бесцветную голову уже использовали бы как украшение для капота.              Эндрю даже не пошевелился. Только его пальцы, тонкие и цепкие, как у хищной птицы, на мгновение замерли над набором отмычек, а затем легли на рукояти двух ножей, скрытых под бесформенной курткой из ткани, которая кричала: «Я функциональна! Я некрасива! Я не дышу!».        — Веснински, — его голос был ровным, монотонным, как гудение холодильника, который вот-вот сломается. — Единственная причина, по которой твой язвительный язычок ещё прикреплён к твоему язвительному рту — это приказ. Временное перемирие. Гильдия «Тень» и Орден «Тишина» объединили усилия для одной цели. Это не включает в себя выслушивание твоих психиатрических заключений о моих когнитивных способностях.        — О, я в курсе! — Нат оттолкнулся от косяка, и в его руке, будто по мановению волшебной палочки злой фея, появился тонкий стилет. Он начал вращать его между пальцами с такой небрежной ловкостью, что это выглядело одновременно угрожающе и раздражающе элегантно. — «Операция «Миловидные соседи». Агенты должны проникнуть на светский раут в особняке семьи Морияма, поддерживая легенду романтической пары, дабы не привлекать внимания». Тот, кто это придумал, явно питается чипсами и дешёвыми ромкомами. У нас, — он жестом стилета указал от своей макушки к макушке Эндрю, — даже рост не складывается в гармоничную пару. Мы выглядим как неудачная попытка Лего собрать человека из двух разных наборов.              Это попало в цель. Эндрю развернулся резко, как дверь на сквозняке. Его лицо, обычно напоминавшее спокойную поверхность лесного озера, исказила гримаса лёгкого, но искреннего раздражения. Разница в росте была его личной ахиллесовой пятой, причём пятой размером с Большой каньон.        — Веснински, — произнёс он тихо, но так чётко, что каждое слово било, как маленький молоточек. — Твоя задача — не рассуждать о гармонии, а изображать нежные чувства так, чтобы у тебя не дёрнулась рука воткнуть эту штуку, — он кивнул на стилет, — мне в почку. Или в любое другое место, которое покажется тебе уязвимым в данный момент. Это будет сложнее, чем твои обычные упражнения в словесной диарее.              Натаниэль усмехнулся, и это было похоже на шипение кошки, которую потрепали против шерсти. Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечное пространство прихожей. Воздух сгустился, наполнившись статикой неприязни. Нат уловил запах Эндрю: оружия, смазанного машинным маслом, свежего крахола на одежде, кожи и чего-то горького, тёплого — как пережжённый кофе или полынь. Неприятно. Навязчиво.        — Нежные чувства? — рыжий поднял бровь, стилет замер в его пальцах остриём вниз. — Полагаю, справлюсь. У меня есть некоторый опыт в притворстве. А вот ты… Скажи, в учебниках «Тишины» вообще есть глава «Как улыбаться, не вызывая подозрений в некрофилии»? Или там только разделы «Как правильно закапывать трупы» и «Основы выражения лиц, подходящих для похорон»?              Вместо словесного ответа тело Эндрю среагировало. Он качнулся вправо с такой скоростью, что его движения были почти неразличимы, рука метнулась — и нож с коротким, тупым хлопком вонзился в дверной косяк в сантиметре от левого уха Натаниэля. В дереве рядом с лезвием трепетала насаженная на сталь, маленькая, свёрнутая трубочкой записка.              Натаниэль даже не дрогнул. Только его глаза сузились до ледяных щелочек.        — Учат быть наблюдательным, Веснински, — голос Эндрю был ледяным. — Это прибыло через окно на втором этаже семь минут сорок три секунды назад. Ты слишком много изливаешь словесных отходов и слишком мало смотришь. Позор для «Тени».              Внутренняя ярость Натаниэля вскипела, как дешёвая газировка. Он, мастер незаметности и контроля, пропустил это? Стиснув зубы, он вытащил нож из косяка (дерево сопротивлялось с противным скрипом) и развернул записку. Шифр был детский, для экстренных сообщений в полевых условиях. Его мозг расшифровал его за долю секунды, и результат был хуже удара в солнечное сплетение.              «Встреча с контактным лицом перенесена. Раут семьи Морияма завтра, 20:00. Поддерживайте легенду. Оставайтесь в укрытии 24 часа. Не привлекайте внимания.»        — Чёрт, — вырвалось у него громко, со всей возможной горечью. Это означало не просто подготовку. Это означало ночь. Целую ночь в этой консервной банке с бледным, молчаливым гномом, который умел только точить ножи и смотреть осуждающе.              Эндрю, прочитав сообщение через его плечо (для этого ему пришлось чуть приподняться на носках, что Натаниэль отметил с ехидным внутренним удовлетворением), лишь беззвучно выдохнул.        — Замечательно, — пробормотал он. — Ты ещё и читаешь вслух.              Вечер растянулся, как старая жвачка, потерявшая всякий вкус, но оставшаяся навязчиво липкой. Они поделили пространство без слов, с точностью двух хищников, метящих территорию. Кухня с её потертым линолеумом и единственным шатким стулом, а также узкий диван, обтянутый тканью цвета тоски, стали владениями Эндрю. Гостиная, если это коврик два на три метра с убитым креслом можно было так назвать, перешла к Натаниэлю.              Нат устроился в кресле, которое скрипело при каждом движении, будто оплакивало свою былую мягкость. Он достал из внутреннего кармана куртки маленький тюбик и кусочек замши и начал методично, с почти религиозным фанатизмом, полировать свой стилет. Свет от единственной тусклой лампы ловил блики на идеально отточенной стали.              Эндрю, сидя на диване, разбирал, чистил и собирал свои ножи. У него их было шесть, не считая метательных. Каждый — произведение искусства в функциональности. Лезвия, рукояти, механизмы скрытого ношения — всё было продумано до мелочей. Звук металла, ложащегося на ткань, скрежет точильного камня, тихое щёлканье механизмов — это был его способ заполнить тишину. Он не смотрел на рыжего. Казалось, он вообще ничего не видел, кроме своей работы.        — Знаешь, — голос Натаниэля разрезал монотонность, как его стилет — плоть, — я всегда думал, что у «Тишины» есть конвейер по производству таких, как ты. Берут бледного, невыразительного младенца, кормят его руководством по технике безопасности и холодной овсянкой, учат смотреть на мир, как на неудобную задачу, которую нужно решить. На выходе получается эталонный солдатик. Безликий. Скучный. Предсказуемый.              Эндрю не поднял глаз. Он провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту. — А в «Тени», я слышал, — его голос был ровным, — отбирают пафосных говорунов с комплексом Наполеона и манией величия. Учат их вертеть финками, строить глазки и считать себя центром вселенной. На выходе — раздражающий, самоуверенный карлик с острыми предметами и ещё более острым языком. Опасность для окружающих и собственного эго.              Натаниэль ухмыльнулся. — О, он ожил! И даже пошутил. Если это можно так назвать. У тебя, случаем, батарейки не садятся? Хочешь, покручу ручку? — Лучше покрути своей головой, поищи там хоть одну полезную мысль, кроме желания поязвить.              Наступила пауза. Дождь за окном немного стих, превратившись в назойливый шепот.        — Почему тебя? — спросил вдруг Нат, откладывая стилет. — Из всех мрачных гоблинов «Тишины» почему для этой оперы выбрали именно тебя? Не хватало роста для парадного построения?              Эндрю наконец поднял на него взгляд. Карие глаза были пустыми, как дуло пистолета. — Потому что я лучший в маскировке и ближнем бою в помещениях. А тебя? Потому что ты лучше всех умеешь врать и выглядеть безобидно, пока не вонзишь нож в спину? — В спину — это скучно, — отмахнулся Нат. — Я предпочитаю лицом к лицу. Эстетичнее. И у меня получается выглядеть безобидно, потому что у меня есть шарм. А у тебя шарм как у булыжника. Полезный, но не радующий глаз. — Шарм тебе не понадобится, если ты не запомнишь легенду, — сухо парировал Эндрю. — Мы — Лео и Марк. Пара дизайнеров интерьеров из Милана. Встретились на выставке, вместе два года. Знаем друг друга до мелочей. — Лео и Марк? — Нат скривился. — Звучит как дуэт дешёвых танцовщиков. Я — Лео, конечно же. Солнечный, творческий. А ты — Марк. Скучный, практичный, считающий наши общие деньги. — Ты будешь Марком, — невозмутимо сказал Эндрю. — Я — Лео. — Почему?! — Потому что у тебя лицо вечно недовольного бухгалтера, а не творческого человека. И ты слишком любишь всё контролировать. Как Марк.              Натаниэль замер, поражённый до глубины души этой тирадой. Потрясение сменилось яростью. — У МЕНЯ лицо недовольного бухгалтера? У МЕНЯ? — он вскочил с кресла. — Да у тебя выражение лица, как у человека, который только что прочитал инструкцию к тостеру и нашёл её чрезмерно эмоциональной! У тебя вся мимика исчерпывается легким подёргиванием левой брови, когда ты видишь что-то, что нарушает твой внутренний устав! Ты — ходячая, дышащая схема!        — А ты — ходячее, дышащее раздражение, — констатировал Эндрю, снова опуская глаза на нож. — И ты всё равно будешь Марком. Это приказ.              Нат хотел возразить, но понял, что это бессмысленно. Он плюхнулся обратно в кресло, которое жалобно взвизгнуло. — Ладно. Марк. Дизайнер интерьеров. — Он с ненавистью посмотрел на убогую обстановку вокруг. — Идеально. Я чувствую вдохновение. Например, вдохновение перекрасить эти стены в цвет твоей личности — в уныло-серый.              Они замолчали. Время текло, тягучее и неприятное. Натаниэль пытался представить себя на рауте, рядом с этим… с этим существом. Придётся касаться его. Улыбаться ему. Смотреть на него с нежностью. Его желудок сжался от отвращения, смешанного с чем-то другим, тревожным и непонятным.              Эндрю, закончив с оружием, начал проверять снаряжение: микро-жучки, камеры-пуговицы, глушители связи. Всё было разложено перед ним на диване с педантичной точностью.        — Эй, Лео, — снова начал Нат, не в силах вынести тишину. — Я сейчас не Лео. Я — Эндрю. Лео я буду завтра в двадцать ноль-ноль. — Тогда, Эндрю, — Нат сказал это имя с такой ядовитой сладостью, что оно звучало как оскорбление, — скажи, у тебя есть хоть какая-то жизнь вне этой… этой бесконечной подготовки к Апокалипсису? Хобби? Увлечения? Может, ты вышиваешь крестиком портреты своих ножей? Или собираешь коллекцию различных сортов пыли?              Эндрю вздохнул, звук, полный такого глубокого страдания, что, казалось, он вот-вот рассыплется в прах. — Моё хобби — игнорировать идиотов. Сейчас я активно им занимаюсь. — О, как оригинально! Прямо как твоя внешность. Ничего, скоро на рауте мы будем нежной парой. Тебе придётся касаться меня. Возможно, даже держать за руку. Думаешь, твоя кожа не расплавится от контакта с живым человеком? — У меня есть перчатки, — парировал Эндрю. — Восхитительно. Романтика так и пышет. «О, мой дорогой Лео, твоя рука в моей перчатке из кожзама снимает всю мою тревогу». Мы произведём фурор.              Наступила ночь. Они по очереди воспользовались крошечной ванной комнатой, где вода из крана была либо ледяной, либо обжигающе горячей, без промежуточных вариантов. Натаниэль, выходя, бросил взгляд на диван, где Эндрю уже устроился, сняв куртку, но оставаясь в чёрной футболке и тактических штанах. Он выглядел уязвимо, почти хрупко, и это злило рыжего ещё больше. Не должно быть так.              Сам Нат устроился в своём кресле, положив стилет на колени. Он не собирался спать по-настоящему. Довериться Миньярду? Ни за что. Он дремал урывками, его сознание всегда оставалось на страже, как одинокий, злой страж.