Фальшивый дуэт

Его разбудил не звук, а его отсутствие. Дождь прекратился. В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая только ровным, почти неслышным дыханием Эндрю. И ещё… что-то ещё. Лёгкий, едва уловимый скрежет. Металла о каменный карниз под окном второго этажа.              Натаниэль не был параноиком. Параноики боятся несуществующего. Он боялся существующего. И этот звук был очень, очень реальным.              Он не пошевелился, только его пальцы сомкнулись на рукояти стилета. Глаза, приспособившиеся к темноте, сканировали комнату. Окно? Нет. Окно было на его стороне, и с ним всё было в порядке. Значит, звук был отвлекающим манёвром. Или…              Тень в углу комнаты, там, где стыковались стена и потолок, дрогнула. Не от света — света не было. Она дрогнула сама по себе, отделившись от тёмного массива и превратившись в более плотное пятно. Оно двигалось бесшумно, как капля масла по стеклу. Не из окна. Кто-то был здесь. Внутри. Возможно, с самого начала.              Адреналин ударил в виски, холодный и ясный. Нат действовал на инстинктах, отточенных тысячами часов тренировок. Он не бросился в атаку. Он позволил тени сделать первый шаг, проявить себя.              Тень метнулась к нему, клинок блеснул в кромешной тьме, нацеленный в горло. Рыжий парировал движением запястья, его стилет встретил чужой клинок с коротким, звонким чвяк! Сила удара отдалась в руке. Противник был силён. И не один.              Вторая тень, более низкая и приземистая, отделилась от стены у дивана и ринулась к спящему Эндрю.              Идиот! Мысль пронеслась в голове Ната со злостью. Снял ботинки! Ослабил бдительность!              Его собственный противник наносил серию быстрых, жестоких ударов, заставляя члена гильдии отступать. Но отступать было некуда — позади было кресло. Решение созрело мгновенно, бездумно, вопреки всем правилам выживания.              Он сделал невозможное: резко подсел, уходя от горизонтального удара, и, используя инерцию противника, толкнул его ногой в живот, отправляя спотыкаясь назад. В ту же долю секунды его правая рука сжала стилет — и он швырнул его. Не в своего нападавшего. В того, что был над Эндрю.              Лезвие просвистело в воздухе, блеснув один раз, и вонзилось с глухим, влажным звуком в горло второго наёмника. Тот захрипел и рухнул на пол рядом с диваном.              Но цена была высокой. Отвлечение стоило Нату удара. Он почувствовал острую, жгучую боль в боку, когда клинок первого нападавшего скользнул по рёбрам, разрезая кожу и мышцы. Он ахнул, споткнулся.              И тут случилось то, чего он не ожидал. Эндрю не спал. Он, должно быть, проснулся от первого же звука. Или не спал вовсе. С дивана, в носках, он кувыркнулся вперёд с кошачьей грацией, и два его ножа, будто живые существа, нашли цели в темноте. Один — в сердце первого наёмника, который уже заносил клинок для добивающего удара над Натаниэлем. Второй — в глазницу того, кого рыжий оттолкнул, и который уже поднимался.              Всё это заняло меньше десяти секунд. Потом наступила тишина, густая и тяжёлая, нарушаемая только прерывистым, хриплым дыханием Натаниэля.              Он стоял, согнувшись, прижимая ладонь к боку. Ткань куртки была мокрой и тёплой. Сквозь пальцы сочилась кровь.        — Чёрт, — выдохнул он, больше от досады, чем от боли.              Эндрю был уже рядом. Его лицо в полумраке казалось высеченным из мрамора — жёстким, бесстрастным. Но глаза, эти карие глаза, горели каким-то странным, незнакомым огнём. Он отвёл руку Ната, грубо рванул куртку и футболку, обнажая рану.        — Глупость, — прошипел он, и его голос впервые за вечер дрогнул, но не от страха, а от ярости. — Идиотская, бессмысленная, показушная глупость. Зачем бросать основное оружие, Веснински? Зачем? — Чтобы… спасти твой… малорослый, беззащитный зад, Миньярд, — сквозь зубы выдавил один из «теней», чувствуя, как волны боли накатывают с каждым ударом сердца. — Не благодари. Просто… заткнись и помоги.              Эндрю не ответил. Он действовал быстро и эффективно. Схватил тревожную сумку, вытащил аптечку, заставил парня сесть на пол, прислонившись к креслу. Его движения были резкими, почти грубыми, но при этом невероятно точными. Он промыл рану антисептиком, который горел, как адское пламя, засыпал гемостатическим порошком, наложил давящую повязку.              Нат сидел, стиснув зубы, наблюдая за ним. За тем, как сдвинуты светлые брови к переносице, как тень длинных ресниц падает на скулы, как губы плотно сжаты в тонкую белую полоску. На его щеке, совсем близко, рыжий увидел крошечную, почти невидимую царапину, вероятно, от летящей щепки или осколка. На фоне безупречной, бледной кожи она казалась личным оскорблением.        — Почему? — вдруг спросил Эндрю, не поднимая глаз от повязки, которую он закреплял. — Что? — переспросил Нат, оглушённый болью и адреналином. — Почему ты это сделал? — Голос Эндрю был тихим, но в нём стояла сталь. — Ты мог сбежать. Окно было рядом. Пока они были заняты мной, ты мог уйти. Или добить своего наёмника вторым клинком. У тебя же всегда есть второй клинок. В левом рукаве. Я видел. Но ты выбросил свой основной стилет. Почему?              Натаниэль молчал. Причина, которая вертелась на языке — «приказ, перемирие, мы должны были работать вместе» — была ложью. И они оба это знали. Он посмотрел на блондина, который теперь завязывал последний узел, его пальцы были в крови — в крови Веснински. Они были удивительно изящными для рук убийцы.        — Ты прав, — наконец сказал голубоглазый, и голос его звучал хрипло, без привычной язвительности. — Это была глупость. Нарушение всех правил. Первое правило выживания: своя шкура дороже.              Эндрю закончил, но не отошёл. Он остался на корточках перед ним. Их лица были на одном уровне. Слишком близко. Запах крови, пота, антисептика и того самого горького, тёплого запаха Эндрю смешались в головокружительный коктейль. В воздухе висело что-то новое, опасное и неизбежное.        — Какие правила? — тихо спросил Эндрю. Его карие глаза были теперь не пустыми. Они были полны вопроса, бури, которую он не выпускал наружу. — Правила, по которым мы враги, — прошептал Натаниэль.              И тогда Эндрю Миньярд, идеальный солдат, живое воплощение устава Ордена «Тишина», совершил акт высшей измены. Не своей организации. Себе. Он нарушил главный закон своего существования — держать дистанцию. Он закрыл оставшиеся сантиметры и прижался губами к губам Натаниэля Веснински.              Это не был нежный поцелуй. Это был поцелуй-битва, поцелуй-исповедь, поцелуй-обвинение. Он был жёстким, отчаянным, полным ярости и того самого непонятного, что клокотало между ними с самого начала. Он пах кровью, порохом (откуда порох?), горькой правдой и запретом. Натаниэль замер на секунду, потрясённый, а потом ответил. С такой же силой, с такой же яростью, впиваясь пальцами в волосы Эндрю, короткие и колючие, как щетина.              Когда они разорвали контакт, дыхание у обоих сбилось, сердцебиение грохотало в ушах. Они смотрели друг на друга в полумраке, как два сбившихся с курса корабля, столкнувшиеся в тумане.        — Завтра, — хрипло произнёс Эндрю, не отводя взгляда. — В двадцать ноль-ноль. Нам нужно будет изображать влюблённую пару. — Это, — Нат прикоснулся пальцами к его запястью, чувствуя под кожей бешеный, неистовый пульс, — будет самой простой частью задания.              Он вдруг осознал, что не отпускает. Что Эндрю не отстраняется. Что его собственная рука, окровавленная и дрожащая, лежит на плече Миньярда, и он не хочет её убирать.              Они просидели так ещё несколько минут, пока реальность не начала медленно возвращаться. Трупы на полу. Рана. Задание.        — Ладно, Солнечный Лео, — наконец сорвалась с места рыжая бестия, пытаясь вернуть себе хоть тень контроля. — Помоги мне встать. Надо убрать этот… беспорядок. И подумать, кто мог нас найти. Это были не Мориама. Слишком грубо.              Эндрю кивнул, его лицо снова стало маской, но маской с трещиной. Он помог Нату подняться. Их движения теперь были синхронизированы, будто они провели вместе годы, а не часы, наполненные ненавистью. Они быстро, молча, с профессиональной холодностью обыскали наёмников (ничего, кроме дешёвого оружия и стандартной экипировки), вынесли тела через черный ход в крошечный дворик, где спрятали в старом сарае до утра. Вернулись, замыли кровь.              Работа была сделана молча. Но тишина между ними теперь была другого рода. Она была густой, насыщенной, как воздух перед грозой.              Вернувшись в гостиную, Эндрю первым нарушил молчание. — Твоя рана. Нужно сменить повязку и дать тебе антибиотик. — Не ной, мамочка, — буркнул гильдиец, но позволил ему подойти и аккуратно сменить бинт. Боль была острой, но терпимой. — Кто это мог быть? — спросил Эндрю, глядя куда-то в пространство. — Конкуренты. Гильдия «Пустота»? Орден «Исход»? Кто-то, кто узнал о перемирии и решил сорвать сделку, устранив агентов. Или… — Нат умолк. — Или кто-то из наших, — тихо закончил Эндрю. — Кому это перемирие не по душе.              Они посмотрели друг на друга. Эта мысль висела в воздухе, отягощая всё ещё больше.        — Тогда завтра будет ещё веселее, — констатировал Веснински. — Нас попытаются убить не только хозяева вечеринки, если что-то пойдёт не так, но и, возможно, свои же. Просто праздник какой-то.              Эндрю вдруг усмехнулся. Это был странный, непривычный звук, похожий на скрип двери. — Знаешь, что самое ироничное? — сказал он. — Если это кто-то из «Тишины», они, наверное, подумали, что, убив тебя, сделают мне одолжение. — А если из «Тени» — то, убив тебя, освободят меня от обузы, — парировал Нат. Но в его тоне не было прежней злобы. Была усталость. И что-то ещё. — Ладно. Спать. Вернее, делать вид. Ты на диване. Я тут. — С твоей раной тебе нужно горизонтальное положение, — возразил Эндрю. — Диван твой. — Не смейся. На том диване только горизонтальное положение и возможно. Сидеть на нём — все равно что пытаться удержаться на спине дохлого кита. — Тогда делим диван. — Что?! — Ты слышал. Два метра в длину. Мы оба невелики. Поместимся. Если, конечно, твое раздутое эго не займёт всё место.              Натаниэль хотел отказаться, но рана ныла, а кресло действительно было пыткой. Он промолчал, что было равносильно согласию.              Через пять минут они лежали на узком диване спиной друг к другу. Натаниэль — у стены, Эндрю — с краю. Между ними была щель в пару сантиметров, но она казалась пропастью. Тело голубоглазого горело от боли и от осознания близости другого тела. Он чувствовал исходящее от Эндрю тепло, слышал его дыхание. Это было невыносимо.        — Эндрю, — тихо сказал он в темноту. — М? — Если ты попытаешься меня придушить во сне, я тебе откушу палец. Договорились? — Договорились. А если ты начнёшь храпеть, я разбужу тебя, ткнув в рану. — Честно.              И они лежали, притворяясь спящими, каждый на своей стороне холодной войны, которая внезапно стала очень, очень тёплой.