Равно нулю

Дождь за окнами стекает по стёклам искажающими свет ламп полосами. В баре «Люпин» этим поздним вечером нет никого, кроме пожилого, равнодушного ко всему миру бармена, и юноши склонившего к барной стойке голову. Дазай сидит спиной к стене, перед ним стакан с недопитым виски и маленькая, выловленная из кармана пуговица. Он двигает её пальцем, играя в одиночные шахматы на воображаемой доске. На нём черный костюм, но галстук снят и валяется рядом, как сброшенная кожа. Его безэмоциональное лицо в полутьме кажется вырезанным из белого мрамора. Глаза, один из которых с недавних пор не скрытый бинтами, следят не за дверью, а за тенями от полок с бутылками — он рассчитал, как они должны двигаться при открытии главной двери. Спустя минуту они сдвинулись на три градуса сопровождая чужое вхождение. Тяжелое, но без агрессии. Шаги узнаются, даже если их стараются заглушить. Особенно, если стараются заглушить. Ода появляется из темноты подобно призраку. Его плащ мокрый от дождя, мужчина не стряхивает воду — привычка не оставлять следов. Он садится рядом, не спрашивая разрешения. Бармен в свою очередь, не глядя, ставит перед ним стакан с тем же виски, что у Дазая. Молчаливая договорённость, которой нет в меню. Минуту длится тишина, наполненная только звуком дождя и тихим скребком пуговицы по дереву. — Вы моего друга не видели? — спрашивает внезапно Ода. — У меня ощущение, что он избегает меня. Дазай только сейчас физически обращает внимание на соседа и повернув к нему голову хитро улыбается. — А Вас это расстраивает? — игнорируя вопрос отвечает Дазай. Ода хмыкнув прикрывает глаза. — Хотелось бы знать причину. Вялая улыбка все еще держится на лице Дазая когда в глазах нет ни капли алкоголя, только холодная ясность, так ему свойственная. —Люди не идут к тому, кто их спас, Одасаку. Они бегут от него. Потому что спасение — это долг. А долги напоминают о слабости. — Это ты о себе или обо мне? Дазай промолчал склонив к плечу голову и изучая визави взглядом. Непривычно хриплый голос, пятно на рукаве от соуса и ледяной ветер ворвавшийся с мужчиной в бар. Он коротко улыбнулся. Ода смотрит на него прямо без двусмысленности и сложности. В его взгляде можно потеряться и не выбраться ведь люди любят простоту и избегают противоположное. А жизнь сложна как ничто иное. — Ты говоришь, как будто мир — это уравнение. Спас – X, долг – Y, побег – логичный вывод. Но люди — не числа, — тихо отчитал его Ода. Дазай легко усмехается, что звучит противоречиво и искаженно с его словами. Он отодвигает пуговицу, которая теперь лежит точно на пересечении линий деревянной текстуры стола. — Люди — самые что ни на есть числа, Одасаку. Со своими константами и переменными. Твоя константа в том, что ты не убиваешь. Моя переменная — я не дал тебе умереть. Теперь твоё существование — ошибка в многоходовом уравнении Мори. А ошибки он стирает. Зачем же ты вставил себя обратно еще и в моё уравнение, которое я пытаюсь упростить? Он говорит это не с упрёком, а с естественным равнодушием, которое почти невозможно разглядеть и это на самом деле еще хуже. Ода качает головой. — Ты всё переворачиваешь. Это не уравнение, а выбор. Ты сделал выбор тогда и продемонстрировал его Мори. Я делаю выбор сейчас. Дазай откидывается на спинку стула, его силуэт сливается с тенью. — Выбор? Одасаку, «выбор» — это иллюзия для тех, кто не видит всей доски. Ты думал, вся твоя жизнь сложилась в результате сделанных тобою выборов? Нет, Одасаку. Люди делают иллюзию выбора однажды, все остальное стечение обстоятельств, которым они беспрекословно следуют. Ты якобы выбрал прийти сюда, но послушай. Ты прошёл через семь улиц. На третьей стоял патруль и ты наверняка замедлил шаг. На пятой светофор сломан, потому ты перебежал на красный, хотя обычно ждёшь зелёного. Однозначно видел витрину с книгами, должно быть посмотрел на неё ровно на несколько секунды дольше. Твой любимый роман там был в углу. Ты почти свернул, но продолжил путь. Где тут выбор? Это цепь причин и следствий. Твоя привычка, твоя осторожность, твоя тоска по простым вещам. Я мог бы предсказать твой маршрут с вероятностью в 98% ещё вчера. И пришел ты сюда, потому что иначе не мог. Разве это свобода? Его голос звучит почти ровно и без эмоций. Так звучала истина, которая мучает его самого. И Ода как всегда видит это. Сакуноске пьёт виски, даёт алкоголю разлиться теплом, прежде чем ответить. — Ты прав. Я посмотрел на книги и вспомнил, как ты сказал однажды, что самые интересные истории только о тех людях, которые пытаются быть хорошими в плохом мире. И я тогда подумал: он смотрит на мир как на доску, но всё ещё ищет в нём истории. Значит, не всё потеряно. Вот мой выбор: не прийти, а остаться. Даже если я переменная в твоём уравнении. Дазай замирает. Его палец, водивший пуговицу, застывает. Он смотрит на Оду, и в его глазах на секунду мелькает не просчёт, а растерянность. Как если бы его безупречный алгоритм дал сбой, выдав неожиданный, иррациональный результат. Уже тише, почти что для себя он отвечает: — Ты ошибаешься. Я не ищу историй. Я изучаю паттерны. А паттерн «хороший человек в плохом мире» всегда заканчивается одним и тем же. Ты — статистическая аномалия, Одасаку. И аномалии... исправляют. Ода улыбнувшись уголком губ незаинтересованно вопросил: — Исправить — значит убить? — Или изолировать. Чтобы не портили данные. — А если данные уже испорчены? Дазай не отвечает. Он смотрит на свою пуговицу, потом на пустой стакан, который наполняет виски бармен, а затем на тени. Бросает пуговицу в стакан. Он видит паттерн и в этом: стакан как клетка, пуговица как пленник, тень как надзиратель. Он проживает всю жизнь в метафорах насилия, которые сам же и создаёт. Зачем? Он и сам не знает. Просто не умеет по-другому. Ода попросил воды и проводя по кайме стакана пальцем вдруг тихо проговорил: — Твоя ошибка в том, что ты думаешь, будто знаешь концовку. Ты умён, не спорю. Ты просчитываешь вероятности. Но жизнь — не математика. В ней всегда есть место для... невычисляемой переменной, если говорить на твоем языке. Дазай усмехнувшись поднимает бровь. В его глазах вспыхивает искра не интеллектуального, а почти детского интереса. — Невычисляемая переменная? Например? Ода неопределенно махнул рукой: — Например, тот факт, что я сейчас заберу твой стакан и отдам свой с водой. Ты этого не просчитал, потому что это не было основано на логике, выгоде или твоей игре. Это было основано на том, что у тебя заболит голова завтра, если ты продолжишь пить. Простая причинно-следственная связь, не обременённая и философией в том числе. Дазай медленно ложится на согнутые локти на стойке и из-под челки снизу-вверх смотрит на мужчину по правое плечо от себя. — Забота? Со стороны бывшего наёмника? Это и есть твоя невычисляемая переменная? Предсказуемо-непредсказуемая доброта? Довольно скучновато. Ода в отрицании покачал головой и опустил взгляд на юношу. — Нет, это не доброта. Это чистая прагматика. Мёртвый или больной разум бесполезен, а ты для этого мира, как ни крути, — гений. Пусть и сломанный. Выбрасывать сложные инструменты — расточительно. Дазай вдруг смеётся скрывая лицо в локтях. Звук неожиданно живой, почти искренний. Его плечи все еще подрагивают когда до Оды доносится приглушенный его голос. — Вот теперь интересно! Ты видишь во мне инструмент? Ценный, но сломанный? И поэтому... обслуживаешь? Как механик? Не из сострадания, а чтобы не пропадал ресурс? Ода пожимает плечами и отводит стакан с виски от друга по стойке пододвигая свой. — Примерно. Мир и так полон мусора. Зачем добавлять в кучу что-то сложно устроенное? Дазай выпивает воду залпом. — Знаешь, Одасаку, из всех видов человеческого взаимодействия — симпатии, ненависти, страха — ты выбрал, пожалуй, самый редкий. Рациональную, неэмоциональную бережливость. Не «я тебя жалею» или «ты мне импонируешь». А «ты сложный, и жалко, если сломаешься окончательно». Это... свежо. Как холодная вода. Дазай медленно поворачивает граненный стакан, ловя в нём искажённое отражение лампы. — Но знаешь, в чём проблема с водой в целом, Одасаку? — его голос снова обретает оттенок театральности, но теперь в нём слышна новая эмоция. Усталость. — Её нельзя сжать. Можно изменить форму, можно испарить, можно заморозить, но объём останется тем же. Ты как вода. Я могу тебя убрать с доски, но твой объём, твоё влияние на уравнение... оно уже изменило плотность мира вокруг. И теперь всё расчёты плывут. — Но я не вода. Я просто человек, который решил, что одинокий гений, играющий в шахматы с самим собой, — это слишком грустно, даже для этого города. Ода молча отодвигает пустой стакан друга. Его лицо никак не меняется. — Знаешь, Дазай, философия — это роскошь. У кого есть время на роскошь, тот недостаточно занят делом. Дазай не меняясь в лице вновь выглянул из своего укрытия из рук. В этот момент звонит телефон в кармане плаща Оды. Тот не двигается. Но Дазай замечает, как мышцы его спины напряглись на полсекунды, прежде чем расслабиться. Значит, звонок ожидаемый, но неприятный. Вероятно, зачистка. Ода не возьмет трубку, потому что не хочет напоминать Дазаю о своем положении в мафии после событий с «Мимик». Дазай тут же делает выводы, но озвучивать их не собирается, а вместо этого мягко улыбается. — А какое теперь у тебя дело, Одасаку? Прибираться за мафиози? Когда мог исполнить свою мечту и обрести что-то хоть отдаленно напоминающее свободу? Ода опираясь щекой о поставленный на стойку локоть, задумавшись, отвечает: — Моё дело — быть здесь. И следить, чтобы такие, как ты, не разобрали мир на винтики от скуки, пока не нашли причину собрать его обратно. Дазай смотрит на него долгим, пристальным взглядом. Улыбка слетает, словно маска. Впрочем, отчасти даже с Одой она такой и была. — А если причина никогда не найдётся? Ода отворачивается к нему боком оглядывая пустующий бар. — Тогда, в день, когда ты решишь, что всё кончено... зайди сюда. Я прийду и угощу тебя хорошим виски. Не из бережливости, а как человека, который дошёл до конца своего пути. И мы выпьем за твоё упрямство, потому что искать смысл до самого конца — это тоже своего рода смысл. Наступает тишина. Дазай просто сидит, не моргая глядя на фигуру Оды. Он почти шепотом произнес: — Это самое чудовищно-человечное предложение, которое я когда-либо слышал. Ода пожимает плечами и прикрыв глаза, как всегда умиротворенно выдыхает. Дазай всегда завидовал его спокойствию. Не отсутствию чувств, а их слаженности и нормальности. Поджав губы он хрипло и почти с нехарактерной для него резкостью по отношению к Оде сказал: — Почему? Почему ты не убежал? У тебя же был шанс. Ты мог бы просто исчезнуть. Ода спустя пару секунд размышлений ответил: — Потому что если я исчезну, ты останешься здесь один. Со своей доской, своими уравнениями и своей пустотой, которую ты пытаешься заполнить чужими смертями. Кто тогда будет пить с тобой виски и слушать твои циничные монологи о бессмысленности бытия? Дазай засмеялся и поднялся из-за барной стойки. Накрыл купюры с суммой за них двоих стаканом и обратился: — Одасаку. — М? —Ты — самая невычисляемая часть в моём уравнении. Ода не отвечает. Он просто кивает, провожая Дазая взглядом. Тот оборачивается у выхода и со смешинками в голосе советует: — Пей чай с медом, Одасаку. Пешая прогулка в дождь плохой доктор от простуды.