Равно нулю

Дазай покинул свою машину под эхо собственных шагов что отражалось стенами подземной парковки. Он был воплощённым парадоксом. В мафии говорили, что в его присутствии воздух становился разреженным, как на большой высоте. Говорили, что он входил в комнату не через дверь, а словно проявлялся из самой тени, и тень эта была гуще ночи и холоднее могильного камня. Дазай носил дорогой черный костюм и подаренный плащ, как вторую кожу, но казалось, они скрывают не перебинтованное тело, а бездонную пустоту. Его лицо — работа мастера, высекшего красоту из льда. Резкие скулы, тонкие брови словно мазки краски, губы, застывшие в полуулыбке, которая не согревала, а леденела пространство вокруг. Но венчали эту холодную красоту глаза. Глаза цвета мёртвого янтаря, в которых застыл свет далёкой, угасшей звезды. В них не было ни злобы, ни радости, ни любопытства. В них плавала вселенская скука, разбавленная острым, как бритва, интеллектуальным интересом к миру, как энтомолога к булавке с редким, ядовитым насекомым. Он двигался с ленивой, кошачьей грацией, но каждый жест был выверен, как шаг в сложной математической формуле. Он говорил голосом, в котором звенел хрусталь и тихо шипел яд. Голосом, способным сплетать слова в кружева такой изощрённой жестокости и такого леденящего остроумия, что после них на душе оставался осадок, словно ты невольно стал соучастником какого-то невыразимо прекрасного кощунства. Он был гением, лишённым совести. Философом, отрицающим смысл. Художником, рисующим картины чужими страданиями. Он смотрел на мир и видел не людей, а переменные в гигантском, бессмысленном уравнении, которое он сам же и составлял, чтобы хоть как-то развлечь свою вечно тоскующую душу. В нём не было ничего человеческого, но была смертельная, магнитная элегантность пустоты. Он притягивал, как глубина, в которую хочется заглянуть, зная, что упадешь. Он был живым доказательством того, что самый страшный ужас — не в клыках и когтях, а в абсолютной, безупречной, леденящей душу рациональности, лишённой малейшей искры тепла. От одного его взгляда по коже бежали не мурашки страха, а мурашки экзистенциального холода — предчувствие того, что ты всего лишь цифра в его расчётах, а мир — просто скучная задача, которую он однажды, от скуки, может решить самым катастрофическим образом. На наручных часах 2:17 ночи. Время, когда тело требует сна, а разум становится прозрачным и хрупким, как тонкий лёд. Именно в этот час Дазай решил провести промежуточный тест. Он никогда не пользуется лифтом. Дазай спускается по чёрной лестнице — узкой, винтовой, вмонтированной в толщу стены. Ступени из литого чугуна, каждая с уникальным, едва слышным скрипом под определённым углом давления. Дадзай знает их все, как клавиши инструмента. Его спуск — это тихая, диссонансная мелодия. Тепло сменяется цементной прохладой, затем — сырым холодом. Запахи меняют палитру: дорогая политура, пыль, ржавчина , слащавый оттенок старой крови и новый, едкий аромат химической чистки. Кто-то уже убирался. Слишком старательно. Минусовые этажи мафии – это настоящие лабиринты. Дазай не зажигает свет, а движется по памяти, его силуэт растворяется в густой тьме. Он проходит мимо запертых железных дверей с глазками. За одной слышен безумный шёпот. За другой — мертвенная тишина, дорогая сердцу Дазая. Приоткрытая дверь в одну из последних камер такая же железная, старая. Дазай не входит сразу. Он прикладывает ладонь к холодному металу. Слышит ровное, громкое дыхание изнутри. Не спящего, а того, кто старается дышать глубоко и ровно, чтобы унять дрожь злости. Закатив глаза он без стука входит. Единственный свет в комнате дает тусклая лампочка над стулом стоящем в центре комнаты. В камере сырость, но теперь пахнет ещё и сладковатым химическим запахом — не крови, а амфетаминового пота, въевшегося в кожу пленного, потерявшего сознание. Курьер-кладмен, пойманный с закладкой. Это не боец, а дрожащий винтик в системе «Крота». Акутагава Рюноске уже успел поработать. У пленного сломан нос, выбито два зуба, кожа вся исполосована глубокими порезами из которых сочилась кровь. Дазай спускается взглядом вниз, беззвучный, как призрак. Его взору представлена следующая картина: лужа мочи под стулом пленного, расстёгнутая куртка, видимо, Акутагава искал жучки; следы на каменных стенах от Расемона – метил, пугал, и главное — полное отсутствие информации на лице Акутагавы, только слепая ярость. Дазай цокая, произносит сладким, печальным тоном: — Акутагава-кун, ты убил его? Тот сбивчиво тараторит: — Нет! Он просто потерял сознание от боли. Вздыхая, Дазай подходит к стулу, осматривает пленного, не прикасаясь. — От боли. Как неэффективно. Боль — это валюта, Рюноске. Тратить её всю сразу — признак дурного тона и плохого финансового планирования. Ты оставил нас банкротами. У нас есть товар, — он кивнул на пленного, — но нет информации. И нет даже товара в рабочем состоянии. Дазай медленно качает головой в то время как Акутагава весь трясется. — А за каждую неудачу следует наказание, Акутагава-кун. Он даже не повышает голос, но в воздухе сгущается нечто тяжёлое. Акутагава бледнеет, его тело трясется в сухом, мучительном кашле. Дазай же не обращает на его содрогания ни секунды внимания. С улыбкой на губах и холодом во взгляде он подходит ближе и берет запястье Акутагавы в свою руку. Не торопясь подходит к ближайшей стене и упирает чужую ладонь в нее. Акутагава словно не дышит. — Не медли, — только и говорит Дазай. Ткань плаща Акутагавы вздымается, из тени вырываются кроваво-чёрные шипы его способности, но они не атакуют — они с хрустом вонзаются в руку, кровь хлещет и пачкает его белоснежную рубашку. Это не физическое воздействие Дазая. Это психосоматический приказ, активация внутренних механизмов страха и преданности. Акутагава прикусывает губу, но не может сдержать стон боли. Дазай наблюдает несколько секунд, затем склонил голову к плечу. Расемон ослабевает, но не исчезает, оставаясь дрожащей угрозой в полумраке. — Запомни это чувство, — едва ли не шепчет Дазай в этой удушающей тишине. — Это — контроль. Точный, дозированный и надеюсь запоминающийся. А теперь давай включим голову. — Он кивает на пленника. — Взгляни не него, Акутагава-кун. Легче задания и представить сложно. Потому что самая сильная зависимость человека – физическая, ведь при ней отмирает мозг. Смотри же, у него тремор — это эффект от стимуляторов. Его мозг сейчас работает на скорости, в десять раз превышающей норму, но только в одном направлении — страх, и постепенное желание следующей дозы. Он наркоман. Бить его — всё равно что пытаться починить перегруженный процессор, стуча по нему молотком. Ты только совершаешь новые ошибки. Акутагава отскакивает от пленного, как школьник, застуканный за порчей учебника. А его Расемон нервно дергается вторя чувствам хозяина. Дазай складывает руки на груди. На лицо пленного он теперь не смотрит, словно это надоедливая и приевшаяся картина. Он изучает его руки. Ногти — обкусаны, но чистые. На указательном и большом пальце правой руки — тонкие, едва заметные химические ожоги и микротрещины. Дазай усмехается и наконец поясняет своему ученику: — Он не просто курьер-кладмен. Он — упаковщик. Или проверяющий. Его пальцы часто контактируют с веществом в чистом виде, прежде чем его разбавляют и фасуют. Это кислотные следы. Значит, у него есть доступ к лаборатории. Или к точке первичной расфасовки. Дазай насладившись реакцией оторопевшего ученика оборачивается к нему: — Урок первый. Читай не язык, а тело. Язык шепчет ложь. Тело — кричит правду. Его руки кричат о химикатах. Его зрачки – о зависимости. Его сжавшаяся поза — о том, что он всего лишь пешка. Он, как знал, что именно так все и будет, достаёт из кармана серебряную стеклотару. Подносит к носу пленного флакон с нашатырём, тот дёргается, приходит в себя, закатывая глаза от ужаса при виде Дазая. Но в его глазах не признак узнавания, а лишь страх перед новым мучителем. Страх того, что он в меньшинстве. Дазай улыбается, но не зловеще, а почти дружелюбно. — Не бойтесь, — произносит он. — Худшее, что могло с вами случиться, уже позади. — Исполнитель кивает в сторону Акутагавы, который, съежившись, делал вид, что его не волнует пульсирующая и кровоточащая конечность. — Видите? Я его наказал. Он причинил вам боль без моего разрешения. Это против правил. Желаемый эффект тут же достигнут: пленный смотрит на Дазая не как на нового мучителя, а как на арбитра, возможно, даже на спасителя от дикого зверя. Создан базовый уровень доверия от противного. Теперь голос Дазая становится не угрожающим, а устало-сочувствующим. — Тебя зовут Кота, верно? Кота Накамура и тебе еще нет 20. Ты попал в эту систему не из-за денег, а из-за долга. Твой родственник, возможно брат, — по взгляду юноши Дазай понял, что попал и продолжил, — должен крупную сумму и тебя втянули, чтобы отрабатывать проценты. Они держат его где-то, да? Угрожают ему, если ты не будешь слушаться. Пленный смотрит на Дазая с немым ужасом. Как он может это знать? Дазай же просто компилирует факты, вероятности и опирается на статистику: имя и фамилию слили его «коллеги», возраст и нервность указывают на неопытность; отсутствие татуировок и криминальных шрамов — на новичка, пешку; и главное — в его истерике не было злобы, только страх за себя и за кого-то ещё. И тут в ход идет простая статистика. Он не обвиняет, а диагностирует. Дазай продолжает, как бы размышляя вслух: — Они дают тебе дозу в качестве оплаты. Или же как средство контроля, чтобы ты не сбежал. Однако скоро у тебя начнется ломка. Через час будет невыносимо и ты будешь готов продать душу за пакетик. Но все же… сотрудничать с нами не желаешь. Пленный трясется, не в силах вымолвить слово. Слёзы нервозности текут по его разбитому лицу. Акутагава смотрит на это с отвращением — к слабости пленного, но ещё больше — к тому, что не увидел всего этого сам. Чтобы вынуть информацию, нужно сначала дать что-то взамен. Не то, что он просит. То, о чём он даже не смеет просить. Надежду. Теперь Дазай опускается на корточки перед пленным, чтобы быть с ним на одном уровне. Не сверху вниз, а глаза в глаза. — Кота. Я дам тебе выбор. Не между жизнью и смертью — ты её не боишься. Выбор между двумя реальностями. Он делает театральную для себя и напряженную для окружающих паузу, держа взгляд пленного. — Реальность первая: ты молчишь и в таком случае Акутагава-кун продолжит. Он не убьёт тебя, а сломает тебе колени и отправит в больницу. Твои «работодатели» узнают, что ты провалился и убьют твоего брата за ненадобностью, а тебя, калеку, вышвырнут на улицу. Ломка, боль, одиночество. И воспоминание, что это ты убил близкого человека. Кота часто дышит. — Реальность вторая: ты говоришь мне всё, что знаешь. Про лабораторию. Про маршруты. Про пароли. И тогда я сделаю три вещи. Первое: я отправлю людей спасти твоего брата прямо сейчас. Второе: я помещу тебя в нашу закрытую клинику. Там тебя отлучат от дозы: безболезненно и под присмотром. Третье: когда всё кончится, я дам тебе и твоему брату новую жизнь. — теперь Дазай делает шаг назад, после десяти вперед. — Но ты же понимаешь, что я не смогу вас отпустить. Ты знаешь слишком много. Поэтому тебе придется вместе с братом покинуть страну и никогда сюда не возвращаться. Дазай предложил не просто спасение. Он предложил искупление, лечение и свободу. Он не требовал, а предложил сделку. Кота смотрит на него, не веря. Его челюсть начинает трястись. Долгие пару минут он обрабатывал информацию, а Дазай не напирал и даже не смотрел на него чтобы не напрягать. В это время Акутагава слившись с тенью глядел на представленную картину, чувствуя как под ногами разошлась лужа крови и сделай он шаг, наверняка раздались хлюпающие звуки. Кота рвано выдыхает: — Я вам не верю. Дазай почти естественно искренне удивляется. Слова пленного уже сами за себя сказали какую реальность тот выбрал. Осталось лишь надавить. — Кота, ты же на столько глуп. Подумай хорошо, ты с твоим братом мне не нужен. Убивать вас мне нет никакого смысла, но информация мне нужна. Я предлагаю тебе сделку. Не ту, на которую ты вынужденно согласился ради брата. А ту, на которую захочешь пойти сам. Выбор за тобой. Кота жмурится и Дазай замечает как рушатся его стены под гнетом желания свободы. С наркоманами есть способ и намного проще: обещания новой дозы, когда ты от нее изолирован сломают любого. Но правду ли сообщит пленный вопрос другой. Нужно оружие посильнее. Срывающимся шёпотом пленный произносит: — Мне… мало, что известно… Правда. Я знаю лишь тех с кем работал, но не на кого. Все… происходило анонимно т без контактно. Точка расфасовки... где я работал находится в старом рыбном цеху на 7-м пирсе... пароль на двери — «красный тунец»… Больше мне ничего не известно… Что ж, как и ожидалось это практически ничто. Таких мелких точек может быть сотня, они и до этого уже находили множество. Дазай не отводит взгляд от пленного и хорошо, что тот не поднимает голову в истощении иначе точно заткнулся бы от смерти, что так и разила от человека на против. Исполнитель встаёт, не сомневаясь в правоте слов пленника и заходит ему за спину. Кото дергается ощутив холод ножа, разрезающего ремни и пальцев схвативших его за шею. Дазай отшвырнул напуганного юнца к стене с выступом походившего на ступень. Схватил за волосы и под вопли, что экономили время упер его открытым в звенящем крике ртом в эту самую ступень. Размахнулся ногой и вдарил парню в затылок. Раздался треск сломанной челюсти и новый вопль боли. — Спасибо за сотрудничество, — весело напел Дазай и выпустил три пули в спину сжавшегося пленного. Тот наконец затих и бесформенно распластался по грязному бетону. Дазай прячет оружие под плащ и вновь обретая заскучавшее выражение лица движется к ученику. — Видишь разницу, Акутагава-кун? Ты видел в нём мясо, которое нужно разорвать. Я увидел в нём систему: брата, пешку, запуганного человека, узника обстоятельств. Ты атаковал тело, я атаковал саму причину его сопротивления — страх за близкого человека. Я не сломал его. Я перенаправил его лояльность, на секунду на меня. Этой секунды хватило. Он кладёт руку на плечо Акутагавы. Тот вздрагивает. — Боль — это тупой инструмент. Страх — острый, но хрупкий. Самые прочные цепи — это надежда, долг, любовь. Ад — это не кровь на стенах. Ад — это когда человек добровольно открывает душу, потому что ты показал ему, что внутри темнее, чем снаружи. Люди ломаются не от боли, Акутагава-кун. Они ломаются от безысходности. И наоборот — готовы на всё ради призрака надежды. Запомни это. И перестань быть молотком. Научись быть отмычкой. Акутагава не может выдержать его взгляд. Он опускает голову, кивая. Дазай еще пару секунд сверлит его взглядом, а затем вздыхает: — Прибери здесь. И знай: в следующий раз, когда твой пленный потеряет сознание раньше, чем ты получишь данные… ты займёшь его место на этом стуле. Но я не буду использовать оружие. Я буду использовать твою собственную слабость. И это займёт времени гораздо, гораздо больше. Он уходит. Акутагава остаётся один в подвале, пахнущем теперь не только наркотиками и кровью, но и унизительным уроком. Он смотрит на свои руки, которые только что знали только как рвать и ломать., а теперь выглядели жалко будучи в его собственной крови. И впервые задумывается, что, возможно, есть сила тоньше и страшнее, чем Расемон. Сила, которая может заставить человека добровольно раскрыть все. И от этой мысли ему становится не по себе. Потому что это означало, что всё, чем он гордился — его ярость, его мощь — было лишь грубой силой дурака в мире, где правят те, кто умеет играть на потаенных струнах человеческих душ. Дазай же выскальзывая из тени в тень не намерен возвращаться домой и отсыпаться до назначенного Собрания Исполкома, а потому, поразмыслив немного, направляется в свой кабинет, что находился на этаж ниже кабинете босса Портовой мафии. Войдя в него, человек не столько переступал порог, сколько нарушал периметры чужого сна наяву. Воздух был ледяной из-за постоянно включенного кондиционера, стерилен и абсолютно тих, как в барокамере. Звуки извне сюда не проникали — они умирали в толще двери, обитой не войлоком, а каким-то особенным, звукопоглощающим материалом цвета запылённого серебра. Пространство подчинялось строгой, почти маниакальной геометрии абсурда. Комната была идеальным квадратом. Из мебели — массивный стол из чёрного лакированного дерева, одно кресло за ним, стоявшие не в центре, а смещена ровно на две трети к дальней стене. Человек за этим столом не ждал гостей. Он наблюдал за входом с позиции отстранённого судьи. У окна стоял диван — единственное напоминание, что хозяин этого помещения — человек. Стол был совершенно пуст. На нём не было ни компьютера, ни бумаг, ни ручек. Потому у входившего могло сложится впечатление, что хозяин кабинета давно мертв, а помещение содержали в чистоте некоторое время как дань уважения. Стены не были завешаны картами или картинами. Они были окрашены в темно-синий цвет. На стене напротив стола, в строгой багетной раме, висел единственный артефакт: большой лист пергамента с каллиграфически выведенным доказательством математической теоремы «О неполноте» Курта Гёделя. Это не украшение, а манифест. Объяснение того, почему любая система, включая эту комнату и её хозяина, обречена на внутренний изъян. Освещение не имело видимого источника. Свет струился отовсюду и ниоткуда, рассеянный, без теней. Он не отбрасывал теней и от предметов на столе, создавая сюрреалистическое ощущение их невесомости, их существования вне законов физики. Лишь в углу у потолка мягко пульсировал крошечный красный диод какого-то прибора — единственный признак скрытой электроники, единственное живое, мерцающее пятно в этой мёртвой гармонии. Это был кокон для бездушного гения, аквариум для разведения холодных расчётов, святилище, где обожествлялась Пустота. Сидя за тем столом, Дазай не работал. Он существовал — в идеально откалиброванной, самодостаточной пустоте, где каждый предмет был намёком, каждый угол — упрёком миру в его несовершенстве, а тишина — единственной музыкой, достойной его бесконечно скучающего внимания. Это место вызывало не зависть, а леденящий трепет. Потому что понимаешь: здесь не живут. Здесь проводят вскрытие реальности. Вытащив ноут с полки стола, Дазай написал краткий отчет о добытой информации и отправил тот Мори, который явно также не спит. Не сомкнув глаз, Дазай распластался по дивану свесив правые руку и ногу, мечтая, чтобы потолок покрылся трещинами, которые смогут обратить на себя его внимание. Он думал обо всем и ни о чем одновременно. И это, впервые, угнетало. Внезапно с утра, когда солнце уже давно взошло, в двери кабинета постучали и после его тихого «Войдите», аккуратно высунули из-за них голову. — Дазай-сан, Собрание начнется через пять минут. Мори-сан приказал уведомить Вас. Усмехнувшись, Дазай прикрыл не на долго глаза. Шестерка-мафиози всё топтался у дверей не зная куда себя деть, а Дазай словно издевался над ним не произнося ни слова. Но он просто задумался и как это обычно бывает забывает об окружающем мире. Спустив ноги в лакированных туфлях с подлокотника явно маленького дивана на пол он отпустил мальца, а сам отправился коротать время на бесполезном сборище. Зал Собраний находится этажом выше. Это интимное, камерное пространство власти. Здесь в первую очередь решают, а не обсуждают. Стол из красного дерева, на котором только три предмета: макет человеческого черепа, старый телефон с диском и нож для вскрытия конвертов в символичном виде скальпеля. Не тот, который всегда при Мори Огае, а тот, который напоминает кто здесь власть. Запах в помещении камфоры, старой бумаги и тонкого, как лезвие, аромата чая сенча. Дазай громко распахивает двери демонстративно сообща о своем появлении. — Доброго времени суток! — весело щебечет он, щуря глаза от улыбки, и усаживается на свое привычное место ни на кого не глядя, а после, будто вспомнив, обиженно смотрит на Огая. — Мори-сан! Вы в меня совсем не верите! Думаете, я могу забыть о таком важном событии как внеочередное Собрание Исполкома? — Ни в коем случае, Дазай-кун, — ласково протягивает Огай сидящий во главе стола. Руки сложены пирамидкой, подбородок покоится на кончиках пальцев. По правую руку от него расселся Дазай в позе нарочитой расслабленности. Закинул ногу на ногу, разглядывает потолок с видом человека, которого привели на скучную вечеринку. Он не обращал внимание на сидящую напротив него Коё Озаки, что сверлила его раздраженным взглядом, как надоедливое насекомое. По правое плечо от нее сидел глава «Черных ящериц» — Рьюро Хироцу. Неподвижен как тень и присутствие его ощущается давлением, а не словно высеченной из камня позой. Огай передает заранее распечатанные три копии бумаг секретарю, тут же появившемуся по его левую руку, как по мановению палочки и тот раздает бумаги участником Собрания. Дазай даже не смотрит на документ чувствуя вселенскую скуку, свалившуюся ему на плечи и отяготившуюся именно в этом помещении. Мори тем временем просвещает: — У нас новая проблема. Торговля «белым драконом» за последний месяц упала на 70%. Некто, работающий под позывным «Крот», не просто перехватывает грузы. Он действует изнутри. Знает графики патрулей, пароли, места закладок, добавляет в них примеси. Он превратил отлаженный механизм в насмешку. Пойманы три его человека и все они ничего не знающие пешки. Здесь чувствуется рука профессионала, возможно, бывшего сотрудника спецслужб. Хироцу хмыкает и хриплым от курения голосом предложил: — Я подниму на дыбу каждый склад, каждую точку. Кто-то же наверняка что-то видел, слышал. Найдём стукача — разберём по кирпичику на глазах у всех. Озаки не поворачивая головы, голосом подобному шелесту сухих листьев от которого Дазаю хочется закатить глаза отрицает: — Так мы создадим шум. «Крот» предупредит о наших планах и все будет бесполезно. Нужно провести аудит. Проверить всех, у кого был доступ к графикам за последние полгода. Методично и тихо. Мори молча кивает и обращает взгляд к Дазаю. Тот в свою очередь продолжает изучать потолочную лепнину. — Дазай-кун, твоё молчание довольно красноречиво. У тебя уже есть портрет «Крота», не так ли? Озаки едва ли сдерживается от того, чтобы цокнуть и просто переводит на сидящего напротив снисходительный взгляд. Дазай медленно глянул на Мори. В его глазах — игривое, почти оскорбительное веселье. — Портрет? — со смешком переспрашивает Исполнитель. — Он уже висит в зале славы. Это — системная ошибка. Вы все ищете человека. А нужно искать — дыру в алгоритме. Озаки простучала ногтями по столу мерзкую дробь обращая на себя внимание Дазая и с режущей улыбкой произнесла: — Говори ясно, мальчишка. Дазай игнорируя её и тот факт, что он младше лишь чуть более чем на шесть лет, обращается только к Мори: — «Крот» — не предатель. Он — логическое следствие. Наша система распределения построена на принципе «меньше знаешь — крепче спишь». Упаковщики не знают, что подсыпают. Курьеры не знают, куда едут, пока не откроют конверт с координатами в последнюю минуту. Кладовщики не знают, что хранят. Перевозчики — что везут. Идеально, да? Он делает паузу, наслаждаясь вниманием и через пару секунд продолжает: — Но у каждой идеальной системы есть изъян. Наш изъян — в точке пересечения данных. То есть, в диспетчере. Один человек, вернее, один компьютер, который генерирует эти самые одноразовые маршруты и пароли. «Крот» — не человек. Он — вирус в нашей диспетчерской программе. Хироцу хмурится заинтересованно глядя на Дазая: — Выходит, кто-то её взломал? — Или купил того, кто её писал. — произносит Дазай. — Он не крадёт грузы. Он их перенаправляет. В пустые гаражи, на полицейские засады, или просто меняет пароли, и наши курьеры остаются ни с чем. В комнате повисает тяжёлое молчание. Хироцу медленно кивает — это объяснение имеет право на существование. Озаки же хмурится, не желая признавать, что проблема может быть в «каких-то компьютерах». Мори не моргая изучает свою Правую руку, а после с острой, похожей на оскал улыбкой задает вопрос: — И какое же твое предложение? Дазай тоже улыбается. Улыбка широкая, искренняя и оттого — смертельно опасная. — Очень простое, — заверяет он. — Закрыть наркотрафик. Полностью. На месяц. Оглушающую тишину нарушает Озаки, прошипев: — Ты совсем что ли спятил? Дазай поднимает руку, словно успокаивая ребёнка и ровно продолжает объяснять: — Не навсегда. Всего на месяц. Объявляем внутренний карантин и делаем вот что. Мы публично — через подконтрольных нам информаторов, через утечки — заявляем криминальному миру, что Портовой мафии нанесён удар хакерами. Что наша система безопасности скомпрометирована. Что мы добровольно приостанавливаем все операции до завершения внутреннего расследования и модернизации защиты. Что мы — сильнейшая криминальная организация, — заботимся о качестве сервиса и безопасности партнёров. Хироцу впервые движется с того момента, как началось Собрание и поворачивает голову к Дазаю, в его пустых глазах вспыхивает искра интереса: — Так, и что же дальше? — Эффект будет тройной, — отвечает Дазай. — Во-первых: мы выбиваем почву из-под ног «Крота». Ему нечего будет воровать, его вирус окажется в пустой системе. Он проявит себя — попытается взломать уже новую, ложную систему-ловушку, которую мы для него приготовим. Во-вторых: мы поднимаем нашу репутацию в теневом мире. Теперь мы выглядим не как жертвы, а как прагматичные профессионалы, которые ставят безопасность выше сиюминутной прибыли. К нам потянутся новые, осторожные партнёры. В-третьих, и самое главное: мы обрушиваем рынок. На месяц в Йокогаме не будет «Белого дракона» от мафии. Цены взлетят до небес. Начнётся паника, ломка, мелкие банды передерутся за крохи. А через месяц… — Дазай смотрит прямо в глаза Мори, — мы вернёмся. С новой, неуязвимой системой. И с монополией, разумеется. Потому что за этот месяц мы методично, под шумок, ликвидируем всех этих мелких падальщиков, которые полезли на нашу опустевшую территорию. Мы не просто вернём своё. Мы получим всё. Закончив, Дазай снова откидывается в кресле скучающе глядя в панорамное окно. Предложение блестящее. Стратегическое, дерзкое, нестандартное. Оно решает проблему, укрепляет позиции и наносит удар по конкурентам. Но Огай Мори не был бы боссом Портовой мафии, если бы не видел картину с другой стороны. Это предложение кричит о потере лица. Признаться в уязвимости, даже фиктивно — унизительно для любой абсолютной власти и для той, которой обладает Огай. На целый месяц огромная, прибыльная сфера выходит из-под его ежедневного управления. Это создаёт опасный прецедент автономности. Это месяц без одного из основных доходов — просто гигантская цифра. Мори же мыслит категориями непрерывного потока. И разумеется это — угроза, но теперь уже от Дазая. Мори медленно размыкает пальцы. Его лицо непроницаемо. — Интересный мысленный эксперимент, Дазай-кун. Но это — стратегия отчаяния. Признать слабость — значит пригласить новых волков. Наш авторитет держится на силе, а не на… «профессионализме», — со смешком процитировал своего протеже он. Дазай на шпильку пожимает плечами: — Сила, которая не может адаптироваться, — это не сила. Это — инерция. Мы можем продолжать тушить пожары, которые «Крот» устраивает каждый день, теряя людей, деньги и репутацию. Или… сделать шаг назад, чтобы разбежаться и прыгнуть дальше. — Ты подвергаешь сомнению мои слова? — Только если они безосновательны. Тишиной воцарившейся в помещение можно было убивать. Душить до потери пульса, медленно и с наслаждением. Озаки вновь подает голос, но теперь на ее лице растянулась ядовитая улыбка: — Босс прав, Дазай-кун. Мы ведь не несчастная организация, которая испугалась едва возникшей угрозы и идет на попитую. Мы найдём эту крысу. Я настаиваю на том, что вирус здесь не причем. Наша программа нерушима и постоянна. А люди переменчивы. Нет смысла начинать с конца, когда проблема перед носом. Хироцу же молчит, его взгляд переходит с Дазая на Мори. Лицо было лишено эмоций, но казалось, что именно этот пожилой мужчина видит витающий в воздухе вызов. Мори ледяным тоном, но все с той же улыбкой словно отрезает: — Что ж, полагаю решение принято. Усилить охрану диспетчерских узлов. Хироцу-сан, Вы проводите чистку среди среднего звена. Озаки-сан, Ваш отдел начинает свое расследование, как Вы и предложили. Найти утечку. Дазай-кун — он смотрит на протеже, и в этом взгляде виднеется приговор, — твоя задача — разработать новую систему шифрования для диспетчеризации к концу недели. А стратегические паузы… оставим для шахматных турниров. Собрание окончено. Мори дал понять своему протеже: ты может быть и гений, но гений-слуга. Дазай встаёт, его улыбка не слетает, но в глазах появляется холодная, безжизненная пустота. Он кивает и выходит первым. В кабинете остаются трое. Хироцу что-то бубнит, борясь с желанием закурить новую сигару. Озаки молчит постукивая своими наращенными ноготками незамысловатую мелодию. Мори негромко, больше для себя, произносит: — Гениальность, не обременённая мудростью, подобно скальпелю в руках ребёнка. Режет всё подряд, не понимая, что надо резать. Все понимают, что Мори только что публично поставил Дазая на место. При этом он продемонстрировал слабость. И Дазай эту слабость увидел. И запомнил. А Дазай, идя по коридору, уже не улыбается. Для себя он понял, что Мори эту выходку не забудет