Равно нулю

Сознание возвращалось кусками, словно Дазай медленно собирал одноцветный пазл. Сначала были звуки, но и те отдалённые, искажённые, словно доносились из-под толщи воды. Кто-то говорил — быстро, взволнованно, но слов он не разбирал, только интонацию, в которой была тревога, облегчение, снова наступала тревога. Потом следовали запахи. То были пыль, старая древесина, плесень — и сквозь них что-то резкое, медицинское. Видимо, антисептик или нашатырь. И ещё было железо, но не оружейное, а тот особенный, холодный запах, который остаётся на руках алыми пятнами. Дазай попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно к ним привязали гири. Вместо этого он провалился обратно в темноту, где не было ни боли, ни мыслей, ни этой дурацкой необходимости дышать. Когда он снова всплыл на поверхность, голоса словно стали ближе. Он даже смог уловить отдельные слова. — ...потерял много крови, но рана не глубокая. Ему повезло, что он такой живучий... — ...точно. Слушайте, уберите его!.. — …Чуя, ты сам едва стоишь. Ляг уже, мы сами присмотрим за ним… В ответ было что-то язвительное, но после следовал уставший и виноватый вздох. Дазай попытался ухватиться за эти звуки, но они расплывались, как круги на воде. Он сдался и снова ушёл в темноту. В следующий раз голоса стали громче. Спорили о чём-то, притом быстро, нервно, перебивая друг друга. Дазай уже не пытался разобрать слова — он просто слушал музыку голосов, их ритм и напряжение. Окончательное пробуждение было резким и болезненным. Дазай распахнул глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь понять, где находится. Потолок был незнакомым — облупившаяся штукатурка, тёмные разводы от протечек, трещины, которые тянулись от углов к центру, словно паутина. Не штаб Портовой мафии, не его кабинет и точно не лазарет. Он лежал на чём-то жёстком, похожем на старый матрас, брошенный прямо на пол, прикрытый тонким одеялом, которое пахло пылью и сыростью. В комнате было темно, но не абсолютно: сквозь грязное окно пробивался тусклый свет уличных фонарей или луны. В лицо дуло откуда-то сбоку, наверное, из щели в раме. Тело отозвалось на движение ноющей болью. Дазай медленно приподнялся на локтях, чувствуя, как каждый мускул протестует против этого решения. Голова кружилась, в горле пересохло, а грудь сдавливало, словно на ней лежала плита. Он огляделся. Комната была маленькой, запущенной, с обоями, которые давно отслоились от стен. В углу — старый стул, на котором лежала аккуратно сложенная одежда. Сбоку — тумбочка с миской воды. Это был кем-то давно забытый дом. Дазай сделал глубокий вдох и закашлялся, потому что воздух был холодным, влажным и с горьковатым привкусом. Он протёр глаза и провёл рукой по лицу. Бинты на запястьях никто не тронул, что странно, потому что они полностью в крови, а его очевидно пытались привести в подобие приемлемого вида. Однако у Дазая не было ни малейших сил развивать эту мысль. Он заставил себя подняться. Медленно, опираясь на стену, потому что ноги дрожали и норовили подогнуться. Тело слушалось плохо — каждый шаг давался с трудом, а сердце колотилось где-то в горле, словно пыталось выпрыгнуть. У двери из комнаты в коридор он остановился. За ней были голоса. Дазай прислушался. Тишина, и снова голоса, но теперь уже громче и отчётливее. Они доносились из соседней комнаты, оттуда, куда вела приоткрытая дверь в конце коридора. Сквозь щель пробивался тусклый свет, но не электрический, а скорее от керосиновой лампы или свечей. Он двинулся на этот свет. Шёл медленно, стараясь не шуметь. Половицы скрипели под ногами, но голоса не стихали — значит, его не слышали или просто не обращали внимания. Ему, впрочем, пока что всё равно, слишком измождено тело. Он остановился у двери, прижался плечом к косяку и заглянул внутрь через щель. Комната была больше той, где он лежал. С высокими потолками, с выбитым окном, затянутым какой-то тканью от ветра. В центре — старый диван, вокруг него несколько ящиков, служивших столами. На одном из них горела свеча, отбрасывая пляшущие тени на стены. И там, в этом тусклом, неровном свете, сидели люди. Чуя, который первый обратил на себя внимание Дазая, был в кресле, которое казалось ему слишком большим из-за маленького роста. Он откинулся на спинку, положив ноги на ящик, и в его позе было что-то расслабленное, почти домашнее, если бы не бинты, туго стягивающие живот под рубашкой, и не бледность, которая делала его лицо почти прозрачным. Он слушал, не перебивая, только иногда кивал или усмехался уголком губ. А вокруг него были Флаги. Те самые, которых Дазай узнал сразу, хоть видел их в последний раз больше года назад. И сейчас от этого наблюдения за живым, тёплым, настоящим разговором он прикусил губу, слегка сведя брови. Не хватало только Липмана, но и те, кто присутствовал, вполголоса говорили, спорили, смеялись и неигриво перебивали друг друга. И в этом шуме, в этом хаосе голосов было что-то такое, от чего Дазай замер. Семья. Должно быть, так она и выглядит. Не та, которую выбирают по расчёту или в которую вступают по приказу, а та, которую собирают по кусочкам из боли, преданности и общей беды. Та, где каждый готов умереть за каждого. Он стоял у двери, вслушиваясь. — ...и тогда я сказал ему: «Дружище, если ты сейчас не уберёшь свои грязные руки от моей машины, я скормлю тебе твои же часы». Ты бы видел его лицо, Чуя! — Альбатрос рассмеялся, запрокинув голову. — Он побелел, как мел. А потом ещё и извиняться начал. — Идиот, — фыркнул Чуя, но в его голосе не было злости — только усталое, тёплое раздражение. — В следующий раз просто позвони мне, я бы пришёл и объяснил ему на пальцах. — Ага, а потом мы отмывали бы пол от его мозгов. Нет уж, спасибо. Я как-то больше по мирным переговорам. — Мирные переговоры с пистолетом в руке? — усмехнулся Пианист. — Это дипломатия, малыш. Жёсткая дипломатия. Они засмеялись — все, кроме Чуи, который просто улыбнулся, прикрыв глаза. И в этой улыбке было столько... человеческого, что Дазай почувствовал странный укол в груди. Оказывается, Чуя может быть таким. — Ладно, хватит болтать, — подал голос Айсмен. — Мы здесь не для того, чтобы трепаться о том, как Альбатрос снова кого-то напугал. У нас есть более серьёзные проблемы. Теперь тишина стала другой, более напряжённой, ожидающей. — О той крысе, — спросил Пианист, — которую Чуя притащил с собой? Чуя медленно открыл глаза. Его лицо снова стало непроницаемым — таким, каким Дазай видел его с овечками. Айсмен кивнул. — Он когда-то очнётся… Голос устало подал Док: — Не начинай. — …и перебьёт нас всех. И мне начинает казаться, что только меня волнуют наши судьбы. — Чуя, ну зачем? — после тишины спросил Пианист. — Ты же знаешь, кто он такой. Он нам не по зубам. Зато мы как раз лёгкая добыча. Уж поверь, мы-то знаем. Док поправил очки, вздыхая. — Успокойтесь наконец. — Ты его защищаешь? — многозначительно хмыкнул Айсмен. — Я его с того света вытащил, — язвит Док, а после, ссутулившись, всё же спокойнее продолжил. — Наследник Огая спас Чуе жизнь. Мы не можем отрицать этот факт, как бы вам ни хотелось обратного. Было видно, как Айсмен недовольно хмурится, но ничего не может сказать, ведь знал конституцию Дока в отношении своих пациентов. — А если он подстроил всё это? — подал голос Альбатрос, закинув лодыжку одной ноги на колено другой. — Чтобы втереться в доверие. — Тогда он гений, — горько усмехнулся Пианист. — Потому что простыть до пневмонии, кинуться в самое пекло и добровольно заслонить другого от пули — это высший пилотаж. — Я не доверяю ему, — в итоге сказал Айсмен, складывая руки на груди. — И никогда не буду. Такие люди, как он, не думают ни о ком, кроме самих себя. — Ты его не знаешь, — заметил Чуя. — А ты знаешь? — Альбатрос поднял бровь. — Ты знаешь, кто он на самом деле? Что у него внутри? Что им движет? Чуя промолчал. — Вот то-то, — продолжил Альбатрос. — Это мы пешки Портовой мафии, Чуя, не ты. Мы ближе к нему и слышим больше. Не обижайся, но этот парень... от него за версту разит смертью. И я не хочу, чтобы он вонял рядом с нами. — Я не думаю, что вы можете что-либо утверждать, — тихо сказал Чуя. Наступила тишина, которая словно душила всех собравшихся. — Он предупреждал меня, — наконец произнёс Чуя, — о том, что я должен присмотреться к тем, кто ко мне ближе всего. — Ты хочешь сказать... — начал Айсмен, но не закончил. — Я хочу сказать, что эта «крыса» предупредила меня о предательстве. А те, кого я считал братьями, воткнули мне нож в спину. Так кто из них кому враг? Флаги переглянулись. Дазай видел, как они изменились в лице — напряжение, с которым они говорили о нём, сменилось другой, более глубокой тревогой. — Чуя... — Альбатрос сел прямо, убрал улыбку. — Мы ведь не предавали тебя. Овцы сами сделали этот выбор. Мы узнали об этом, когда уже было поздно. — Вы сами утверждали сегодня, что видели, как они что-то замышляют? — Чуя смотрел на каждого по очереди. — Я не достоин был знать это? — Мы не знали, — твёрдо сказал Пианист. — Мы видели, что что-то меняется, но думали, что это просто... переходный период. Что они устали. Мы не думали, что они способны на такое. — Никто не думает, пока подобное не случается, — усмехнулся Чуя, рассматривая свои ладони. — А потом оказывается, что ты один, а вокруг — чужие. — Но ты не один, — сказал Альбатрос, и в его голосе на мгновение зазвучала вина. — Мы здесь, с тобой. И мы... мы не такие, как они. Чуя поднял пустые глаза на него и долго вглядывался, словно старался найти ответ на свой вопрос сам. Потом перевёл взгляд на Пианиста, Дока, Айсмена. — Знаю, — тихо сказал Чуя. — Поэтому вы всё ещё здесь. Снова тишина, но теперь другая, потому что она лишилась напряжения и стала скорее очищающей. Словно природа после грозы принимала в себя жизнь. — Ладно, — вздохнул Альбатрос. — Допустим, этот тип и не враг, но это не значит, что я должен доверять ему. Он… действительно неполноценный. — Потому что он не живёт, — Айсмен оттолкнулся от стены. — А играет. И сейчас мы все втянуты в эту партию. — Непонятно, зачем он вообще здесь, — добавил Пианист. — Что ему нужно? Зачем он спас Чую? Из благородства? Да это даже смешно. — Может, ему просто скучно, — предположил Альбатрос. — И он решил развлечься за наш счёт. Чуя молчал, но Дазай видел, как дёрнулась его щека — то ли от боли, то ли от сказанных слов, то ли от напряжения. — Вы закончили? — спросил Чуя. — Или вас не смущает, что он сейчас без сознания лежит в соседней комнате? — А ты бы хотел, чтобы мы говорили это ему в лицо? — усмехнулся Альбатрос. — Мы не трусы, Чуя. Скажем ему всё, что думаем, когда он очнётся. — Я бы так не сказал, — однобоко улыбнулся Айсмен. Дазай заинтересованно склонил голову. — Если очнётся, — спустя несколько секунд тихо добавил Док. Чуя резко поднял голову. — Что значит «если»? — Жар не спадает уже вторые сутки, — Док пожал плечами. — Рана воспалилась. У него может начаться сепсис. Я делаю всё, что могу, но у меня нет нормальных лекарств, нет оборудования. И все мы понимаем, что именно с ним нам не удастся пойти лёгким путём. Так что если так пойдёт дальше... — Вытащите его, — голос Чуи был холодным, как лёд. — Мне плевать, как. — Чуя... — начал Альбатрос. — Я сказал, — отрезал Чуя. — Найдите лекарства. Достаньте антибиотики. Всё, что нужно, я всё верну. Пианист цыкнул, махнув рукой. — Я тебя сейчас ударю. Не нужно ничего возвращать. Чуя отвёл взгляд. — Он того стоит? — спросил Айсмен, и в его голосе не было злости, только холодное любопытство. — Не уверен, — наконец сказал Чуя вполголоса. — Но… мы можем его использовать ради вашей безопасности в Портовой мафии. — Это был бы прекрасный способ добраться до верхушки, — кивнул Айсмен, рассматривая улицу в окне. — Но рискованный. — Не рискованнее, чем каждую неделю минимум раз истекать кровью после миссий, — заметил Док. Все молчали, раздумывая над словами. — Значит, решено, — утвердил Пианист, поднимаясь. — Мы найдём лекарства. Дазай бесшумно удалился в комнату, слыша шаги за дверью и негромкие разговоры. Раздался звук закрытой входной двери. — Только, — начал в это время Чуя уже на улице, опуская ладонь на плечо Пианиста, — не предпринимайте что-либо без моего ведома. — Конечно, друг. Как скажешь. Дазай же в комнате вдруг почувствовал, что задыхается. Воздуха не хватало, словно кто-то сжал его грудную клетку в тисках. Стены стали давить, потолок опускаться. Голоса за дверью превратились в глухой гул, в котором нельзя было разобрать слов. Ему нужно было выйти на воздух. Немедленно. Дазай никогда не отличался наличием эмоций, абсолютно наоборот, его ничто в этой жизни не удивляло и не цепляло, но сейчас ему пришлось развернуться и, шатаясь, побрести к окну этой комнаты. Перелез через подоконник и, шатаясь, спрыгнул. Из всех сил, что у него остались, Дазай просто бежал. В темноту и холод, что были ему так знакомы. Что со мной? Почему так трудно дышать? Он был так озлоблен на собственное тело, на разум, что не мог собраться и придумать дальнейших ход действий, что до крови прикусил губу. Ещё ни разу с того мгновения, как он узнал о плане Мори в отношении Оды и организации Мимик, он не чувствовал такого отчаяния. Он бежал так долго, что вмиг онемевшие ноги не выдержали, и он свалился на пыльную улицу. Кажется, так унизительно хватать пыль, как утопающая рыба, валяясь на улице, стало его новым хобби помимо привычного саморазрушения. Дазай перевернулся на бок, разглядывая луну, что светила сегодня так ярко на наконец-то безоблачном небе. Желание сдохнуть никогда не было настолько мучительным. Будь у него силы хотя бы на то, чтобы пошевелить рукой, он непременно бы достал злополучный пистолет и застрелился. Но у него попросту не осталось никаких ресурсов. Даже дышать было трудно, и уличная пыль, что забила ноздри, была совершенно не при чём. Грудная клетка поднималась так поверхностно, а глаза настолько долго забыли моргать, что он смахивал на труп, вовсе не удивительный в этих краях. Складывалось ощущение, что кто-то резко и совершенно не заботясь высасывает из него жизнь. И как же он был этому рад. Пожалуй, умереть в такой чарующей тишине под луной было выше его мечтаний. Он нашёл то, что искал. И, как всегда, потерял это слишком быстро. Внезапно по телу прошлась крупная дрожь. Достаточно было нескольких секунд, чтобы его откровенно затрясло, и он заставил работать предательский мозг. До него наконец дошёл звук, заставивший тело отчаянно искать спасения. Лай бегущих к нему собак. Прекрасно. Теперь он точно умрёт. Дазай намеренно закрыл глаза, стараясь унять тело, что всё сжалось в позе эмбриона. Казалось, что его вот-вот разорвут на кусочки, когда чья-то рука забралась к нему под пальто, достала оружие и выстрелила. Собаки от громкого шума разбежались, скуля, а Дазай не мог поверить своим глазам. Перед ним на корточках сидел Чуя, раскручивая пистолет на пальце и внимательно разглядывая этот кусок металла. Он медленно приблизил оружие к шее Дазая и, плавно приведя к подбородку, слегка надавил, отчего голова мафиози, следуя движениям, поднялась. — Я понять не могу, — хрипло от боли в теле проговорил Чуя, переводя взгляд на Дазая прямо в глаза, отчего по телу того прошёлся ток. — Ты кайфуешь от мысли, что можешь сдохнуть прямо сейчас? Некоторое время Дазай просто рассматривал рыжее бедствие, свалившееся на его голову, а затем прочистил горло и ответил: — Я не бог, Чуя. Не бессмертен. Что же мне остаётся? Рука Чуи замерла, а сам он на мгновение напрягся, но вскоре вновь расслабился. Он убрал оружие обратно, стараясь лишний раз не прикасаться к Дазаю, который и не думал перестать сверлить короля взглядом. — Вставай, суицидник, — он протянул Дазаю руку, как всегда, в чёрной перчатке. Мафиози перевёл взгляд на неё и нахмурился. Осторожно сжал её в ответ, и Чуя тут же потянул Дазая на себя вверх, словно тот ничего для него не весил, и так, будто сам Чуя не был ранен. Дазай вдруг зажмурился, тут же пожалев о своём решении. Лучше бы он остался лежать и сдох наконец или на крайний случай поднялся сам, но никак не это. Верить в то, что хочешь, приятно, но реальность рано или поздно ударит тебя истиной так, что ты пожалеешь, что вообще живёшь. Он уже ошибся в своих силах раз и пожалел. Видимо, жизнь не учит его ничему, раз уж он снова наступает на одни и те же грабли. В таком подавленном состоянии он позволил Чуе вести себя за ним. — Почему ты убежал? Дазай, не глядя на Чую, пожал плечами: — Решил, что тот дом не слишком подходящая обстановка для смерти, и вышел на улицу. Накахара натянуто хмыкнул. — Через окно? — Когда я очнулся, — с расстановкой начал Дазай, — я услышал в прихожей разговоры. Чуя, казалось, облегчённо вздохнул, поверив в ложь, но тут же поджал губы задумавшись о другом. — Ты ведь узнал их, — произнёс он и тут же остановился, подняв лицо к Дазаю, который и в таком состоянии был выше него. Тот промолчал, подтверждая сказанное. — Не вреди им, они никак не связаны с тем, что я нашёл тебя тогда, чтобы убить. Они даже не в курсе, что у меня был заказ на тебя. Дазай из-под опущенных ресниц разглядывал его бледное лицо, что в свете луны казалось белым. Он долго молчал, и Чуя уже забегал глазами. — Пожалуйста, Дазай. Оставь их в покое. Мафиози не мигая разглядывал морщинку над переносицей, напряжение и тревогу, перерастающие в панику в голубых глазах. Чувствовал руку визави, что непроизвольно сжалась на его предплечье от того, что он не видел на лице мафиози ни одной эмоции. Дазай отвернулся, самостоятельно, чуть шатаясь, направляясь в сторону знакомого дома. Он не знал, почему в последнее время творил столько противоречивого, бессмысленного и бесцельного. И ладно бы, если бы Дазай не понимал этого, но осознание того, что он творит бред, постоянно преследовало его, и в пору было что-то менять. Но он снова пустил всё на самотёк и отвернулся от логики, повинуясь простому человеческому порыву. Наверное, стоит признать себе, что он просто устал. — Тебе не надо просить, Чуя. Я и не сказал, что что-то предприму против них. Накахара сжал руки в кулаки, стараясь выровнять учащённое дыхание и пытаясь ответить хоть на один заданный в уме вопрос. Опомнившись, он догнал Дазая только через десяток секунд. В молчании они дошли до дома. Открыв дверь, оба замерли, уставившись на опершегося о стойку с капельницей Дока. Его резкая улыбка не особо сочеталась с казалось бы хронически болезненным видом, и это создавало странное, жуткое ощущение. Особенно во мраке коридора. Чуя очнулся первым. — Почему ты не со всеми? Док дёрнул плечом. — Я же врач. Ты не можешь обвинять меня в том, что я не сдержался и вернулся напоследок проверить состояние своего пациента. Он перевёл взгляд на Дазая. Когда Док вернулся домой и не обнаружил ни Дазая, ни Чуя, ему достаточно было взглянуть в окно, чтобы увидеть в отдалении две фигуры и соединить два и два. Не составило труда догадаться, что Демонический вундеркинд уже в курсе об автономных связях Флагов с бандой в Сурибачи. Подобное в мафии равнялось предательству, да и просто было глупостью. Неизвестно только, сколько тот услышал. — А ты крепкий орешек, Мясник. По моим прогнозам, ещё двое суток пускал бы слюни в подушку. Дазай кинул в него быстрый взгляд, от которого с лица Дока медленно сползла улыбка, и прошёл мимо него в что-то вроде зала. Чуя и Док о чём-то переговаривались, отчасти о каких-то лекарствах, но Дазаю не было это интересно, потому что всё и так ясно. Он просто завалился в кресло Чуи и стал дожидаться того в нём. Снова раздался звук входной двери, и теперь Флагов в этом доме точно не было. Накахара вошёл, потирая рукой лоб. — Мы не можем здесь долго оставаться. Дазай зевнул, поправляя вяло сидящие бинты. — Твои овечки не могут угомониться? Чуя мрачно кивнул, опускаясь на рядом стоявшую коробку. — Теперь мы одни. Я не смогу в таком состоянии защитить нас обоих в случае нападения. Нужно восстановится. Дазай склонил голову к правому плечу. — Ты ведь эспер. Не обязательно использовать тело в качестве оружия. — Это не тот случай, когда бы я использовал способность. — Почему? Дазаю правда было интересно, что за у Чуи способность, которая спасла овечек в своё время, и те признали его главой, которого удобно было крутить вокруг пальца. Но Чуя явно не разделял его любопытства и, явно не собираясь пояснять что-либо ещё, только ответил: — От них лишь мокрое место останется. Я не хочу этого. Из уст другого это наверняка звучало бы как бахвальство, однако Чуя говорил вполне серьёзно и абстрагированно от мнения Дазая. Потому разгадать загадку способности Накахары стало для Дазая в разы интереснее. — И что ты предлагаешь? Чуя вздохнул, пожимая плечами. — В моём доме безопаснее. Дазай замер. — Чуя, зачем? Сжав переносицу пальцами, Накахара отвернулся. — А ты зачем спас меня? — задал он тихо. В общем-то, причина у Дазая была, по его мнению, а вот причины Чуи ему не понятны. Они покинули своё пристанище. — Твои «подданные» в курсе, что мы уходим? Тот сперва неодобрительно взглянул на Дазая, но кивнул. Сурибачи встречал их тишиной. Улицы были пусты, так как в этот час даже бродяги прятались по углам, сворачиваясь калачиком в картонных коробках. Чуя старался идти быстро, но собственные раны и состояние Дазая превратили их в чертовых улиток. Несмотря на то, что свежее ножевое ранение получил Чуя, Дазай выглядел во множество раз хуже него. Один раз он и вовсе потерял сознание, благо что на пару минут, но Чуя уже успел пожалеть, что отказался от идеи просто схватить того за ногу и тащить по земле. — Ваше Величество снова поймало меня, — нёс какую-то чушь Дазай, когда Чуя вновь подхватил его на руки. — Хочу, чтобы ты не упал и не разбил голову. Мне потом отмывать улицу у своего дома от твоих мозгов. — Как трогательно. Чиби заботится обо мне. — Господи, какого черта, — стенал Чуя. — Мне кажется, это не особо сочетаемые в предложении… — Заткнись уже, умник. Дазай послушался, хотя на его губах застыла слабая, почти прозрачная улыбка. Странное дело — несмотря на боль, слабость и этот ледяной ветер, который пробирал до костей, ему вдруг стало почти спокойно. Рядом с Чуей, который ворчал, огрызался, но при этом замедлял шаг, чтобы ему было легче, и который мог бы уйти один, но не ушёл. — Будешь моим должником, — как-то сказал Чуя. Но почему-то Дазай не чувствовал себя в долгу. Они шли мимо разбитых фонарей, облупившихся стен, заборов из гофрированного железа. Дазай предпринял вторую попытку выведать способность Чуи. — Ради нашей же безопасности мне стоит знать, какой у тебя дар. Чуя напрягся при такой резкой смене темы. Дазай видел борьбу на бледном веснушчатом лице и просто ждал. — Ты хочешь вписать меня в свои грандиозные планы? — спросил он натянуто. — Отчасти, — тихо ответил Дазай. Не каждый спешит делиться подобным, но и скрывать теперь уже смысла не особо было. Проще было убить Дазая, но Чуя уже ясно дал понять, что думает по этому поводу. Вообще у них вышла странная договорённость, ни на чём не основывающаяся. Однако оба, сохранив жизнь другого, почему-то чувствовали друг за друга ответственность. Чуя не мог понять, почему тащит этого суицидника за собой, рискуя собственной безопасностью, а теперь готовится раскрыть тайну своего дара, став уязвимым. Разум подсказывал, что словам этого человека верить нельзя, но чувствовал он совсем иное. Отчего-то Чуя верил, что Дазай не станет использовать эту информацию против него же. Во всяком случае, не сейчас. А о будущем… Чуя уже давно разучился думать. Камни с дороги окатились алым ореолом и взмыли в воздух на уровне их глаз. Дазай предусмотрительно заправил руки в карманы пальто. Внезапно часть дороги под Чуей откололась, и повелитель гравитации оказался на ней в двух метрах от земли. Дазай отшатнулся, поражённо уставившись на свесившего ноги и спокойно разглядывающего его Чую. Тот легонько болтал ножками, как на какой-то чертовой качельке. Улыбнувшись, Дазай склонил голову к плечу. Они молча глядели друг на друга, пока Чуя не вытянул руку вниз. Дазай старался не тронуть кожу выше перчатки и сжал ладонь, что потянула его вверх. Чуя слегка опустился на этом куске земли, и Дазай, стараясь балансировать, чтобы ничего не коснуться, опустился рядом с Чуей. Они осторожно и без резких движений взмыли в воздух. Чуя управлял их «плотом» так аккуратно, что это вовсе не вязалось с его эмоциональной натурой. Хотя, учитывая их полуживое состояние, по-другому было никак. — Выходит, я не совсем ошибся в нашу первую встречу, посчитав тебя эспером. Правда, потом ты сбил меня с толку, — сказал Дазай, вспоминая, как коснулся кожи Чуи тогда, и разглядывая тёмные улицы и переулки, которые они выбрали, чтобы добраться до дома Чуи, оставаясь незамеченными. — Я не использую способность в работе. Она слишком идентифицирует меня, поэтому о ней мало кто знает. Рассчитываю только на физическую подготовку. Дазай улыбнулся. — Значит, я особенный? — Конечно, — шипит Чуя, опасно улыбаясь и напоминая Дазаю ядовитую змею. — Только не злись, — капитулирующе поднял руки Дазай. — Почему ты боишься, что кто-то узнает о твоей способности? Никто не выживает после встречи с Королём. Чуя хмыкнул. — Это не так, во-первых. А во-вторых, я просто всегда стремился обезопасить своих людей. Можешь считать меня параноиком. Да и нет необходимости в даре. Я и сам могу выполнять заказы. — Подожди, подожди. Кто-то выживал после встречи с тобой, кроме меня? — Это задевает твоё эго? — хохотнул Чуя, глядя на то, как Дазай надулся. — Да. Именно так мы познакомились с Флагами. Дазай с интересом заглянул ему в лицо. — На кого-то из них у тебя был заказ? — было странно осознавать, что такому известному ассасину, как Король, будут заказывать каких-то шестёрок мафии. А после он предположил: — Липпман? Чуя кивнул. — Его работа в мафии довольно специфична, вот он и нажил себе много врагов среди других криминальных организаций. — Но… почему ты не убил его? До слуха Дазая дошёл тяжёлый выдох, и он вновь перевёл взгляд на поджавшего губы Чую. — Я не смог. Они погрузились в такую тишину, которую Дазай, кажется, ни разу в жизни и не слышал. Он не знал, мог ли сказать хоть слово, да и не в силах был это делать вовсе. Но Чуя — это Чуя. Как бы ему ни было трудно, он ни разу на памяти Дазая не подавал виду. Уже через пару минут тот продолжил: — День, который я выбрал для его убийства, был идеальный. В вашей Портовой мафии не всё так системно и слаженно, как кажется. Его же соратники пошли против Липпмана и с трудом, но выяснив адрес дома, планировали вломиться и припугнуть его. Его тогда повысили в должности, и другим мафиози это не понравилось. Тебе… должно быть, не известен один факт, потому что Липпман тщательно скрывал его из-за работы, но у него был ребёнок, мать которого отдала его отцу и ушла. Знали об этом только Флаги, они же и помогали с ребёнком. Его сыну исполнилось пять месяцев, когда произошли те события. Мафиози нашли слабое место Липпмана и просто застрелили ребёнка, решив, что этот вариант даже лучше, и сразу бесшумно скрылись. Я слышал его в ту ночь. Это был вой раненого зверя, но не человека. Остаток дороги они не говорили. Они вышли на маленькую площадь, вернее, то, что когда-то было ею. Старый забор, заросший мхом, пара скамеек, покосившихся от времени, и в дальнем конце — дом. Он не был похож на другие строения Сурибачи. Не такой развалившийся и мрачный, но всё равно бедный. Двухэтажный, с черепичной крышей, которая, казалось, уже через пару лет развалится. Зато окна целые, занавешены изнутри. Крыльцо было деревянным и скрипучим, но относительно крепким. — Мне казалось, с такой репутацией ты должен жить во дворце. Чуя на слова Дазая тихо хмыкнул, но ни слова не сказал об этом. В этой тишине чувствовалась недосказанность, которая заставляла Дазая хмуриться, а шестерёнки в его голове двигаться с удвоенной скоростью. Чуя же в это время достал ключ, открыл дверь и шагнул внутрь. Дазай вошёл следом, переступив порог, и замер. Внутри было тепло. Не от отопления — здесь, в трущобах, вряд ли было центральное отопление. Может, так было от старых вещей, которые хранили тепло прожитых лет, а может, от того, что этот дом впервые в Сурибачи ощущался Дазаем живым. Прихожая была маленькая, с вешалкой, на которой висела куртка. Из кухни пахло сушёными травами и ещё чем-то, возможно, хлебом. Как он здесь живёт? Как он может здесь жить, когда мог бы — имея репутацию Короля — требовать гораздо больше? — Ты здесь один живёшь? — спросил Дазай, пытаясь скрыть напряжение в голосе. — Нет, не совсем, — ответил Чуя, потирая шею. — Я… Он не договорил, потому что сверху, со второго этажа, вдруг раздался топот. Маленький, быстрый, нетерпеливый. — Чуя-тян! — пронзительный детский голос разрезал тишину. — Ты вернулся! Ты вернулся! — Рин, упадёшь! — раздался второй голос, взрослый. Шаги прервались, потому что ребёнка подхватили на руки. С лестницы второго этажа на вошедших смотрел улыбающийся Липпман с маленькой девочкой на руках. Меньше метра ростом, с фиолетовыми глазами, с волосами цвета воронова крыла — вечно растрёпанными, с заколкой-бантом, съехавшей набок. Пижама в кошек была застиранная, в маленьких дырочках на коленях, но, судя по тому, как девочка в ней ёрзала, любимая. Она вытянула руки в сторону Дазая с Чуей и залепетала: — Чуя-тян, покатай меня, покатай! Девочка тут же озарилась алым и была аккуратно спущена способностью Чуи вниз. Она бросилась к нему с такой скоростью, что Дазай на мгновение испугался — сейчас врежется, собьёт с ног. Но Чуя, несмотря на рану, присел, подхватил её на руки, и она повисла на нём, как маленькая обезьянка, обхватив ногами его талию. — Рин! — Чуя рассмеялся — впервые за всё время, что Дазай его знал, рассмеялся по-настоящему, открыто и искренне. — А ну слезь, я раненый! — Не слезу! — девочка замотала головой, ещё крепче вцепившись в его шею. — Ты долго не приходил! Целых три дня! Я считала! — Я же сказал, что вернусь, — Чуя поморщился от боли в животе, но не выпустил её из рук. — Ну чего ты? — Ты врёшь! Ты всегда говоришь «скоро вернусь», а потом пропадаешь! — Рин ткнула его пальцем в грудь. — Злой! А я скучала! Я тебя ждала и ждала! Даже спать не ложилась! — Ты должна была больше спать, — строго сказал Чуя, но в его глазах плясали смешинки. — А я не хотела! Я хотела дождаться тебя! — девочка спрятала лицо у него на плече, и Дазай увидел, как её маленькие пальцы вцепились в воротник его рубашки. — Ты пропадаешь, а я боюсь... Чуя замер, и его лицо стало серьёзным. Он прижал девочку к себе, погладил по спине небольшими, но грубыми ладонями убийцы, которые вдруг стали сейчас такими нежными. — Прости, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Больше не буду. Обещаю. — Врёшь, — уже спокойнее повторила девочка, но прижалась к нему доверчиво, по-детски, и Дазай увидел, как её плечики перестали дрожать. Он стоял, не двигаясь, и чувствовал себя лишним. Как будто подсматривал за чем-то, что не предназначено для чужих глаз. Но не мог отвести взгляд. Рин наконец почувствовала его присутствие. Высунула нос из-за плеча Чуи и уставилась на Дазая огромными фиолетовыми глазищами. Дазай задержал дыхание, глядя на то, как она слегка жмурится. Девочка поморгала. Потом громко, на весь дом, спросила: — А это кто? Чуя смирился. — Мой... знакомый. — Он похож на привидение! — заявила девочка, не скрывая эмоций. — Такой белый и страшный! — Рин! — Чуя оторвал её от себя. — Нельзя так говорить о гостях. — А он гость? — девочка повернулась к Дазаю, разглядывая его с головы до ног. — Почему у него бинты на руках? Он поранился? А это кровь? Чуя-тян, у него кровь! Можно мне помочь хотя бы ему? Последние слова прозвучали с такой тревогой, что Дазай невольно улыбнулся. Настоящей улыбкой, которую не нужно контролировать. Чуя же стоял рядом статуей. — Да, я поранился, — словно не замечая этого, сказал Дазай, и его голос стал мягче, чем он сам ожидал. — Но уже почти прошло. — А ты не врёшь? — Рин прищурилась, точь-в-точь как Чуя, когда проверял его на ложь. — Взрослые всегда врут, что всё прошло, а потом падают в обморок. — Не упаду, — пообещал Дазай. — Держу пари? Девочка задумалась. Потом важно кивнула. — Ладно. Но учти, когда я вырасту, то стану доктором, поэтому если ты упадёшь — я тебя спасу. — Договорились. Чуя опустил Рин на пол, и девочка тут же, не теряя ни секунды, подбежала к Дазаю. Задрала голову, посмотрела на него снизу вверх — он был очень высоким для неё, почти как столб. В это время Липпман прислонился к перилам, рассматривая эту сцену. — А ты друг Чуи-тяна? — спросила она. — Настоящий? Дазай замялся. Друг? — Можно и так сказать, — ответил он уклончиво. — Тогда ты должен быть хорошим, — сделала вывод Рин. — У Чуи-тяна нет плохих друзей. — Откуда ты знаешь? — спросил Дазай, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Потому что я их проверяю! — Рин важно кивнула. — Я всех проверяю. Если друг плохой, я ему показываю язык и не даю конфет. Кстати, ты принёс конфеты? — она повернулась к Чуе. — Чуя-тян, принёс? — Нет, — виновато вздохнул Чуя. — Не смог. — Жалко, — Рин снова посмотрела на Дазая. — Тогда я проверю тебя по-другому. Ты любишь собак? — Собак? — Дазай задумался и передернулся. — Нет, не очень. — Плохо, — Рин нахмурилась. — Собак надо любить. Вот Чуя-тян их любит, потому что они хорошие. А кошек? — Кошек... — Дазай вспомнил бродячих кошек Сурибачи, которые шарахались от него, как от чумы. — Кошки меня не очень любят. — Это потому, что ты привидение, — убеждённо сказала Рин. — Кошки не любят привидений. Чуя-тян, а почему он привидение? — Он не привидение, Рин, — устало ответил Чуя. — Он просто... бледный. — И худючий, — добавила девочка. — Но ты сказал, что он хороший. Значит, красиво-страшный. Как тот дяденька с горбатым носом из сказки. Дазай не сдержал смешок — тихий, почти беззвучный, но настоящий. — Тебе идёт, когда ты смеёшься, — вдруг сказала Рин. — Ты меньше похож на привидение. Тебе надо чаще смеяться. И она погладила его по голове — маленькой, тёплой ладошкой, неумело, по-детски, как гладят бездомного котёнка, которого жалко. Дазай замер. Прикосновение было таким неожиданным, таким невинным, что у него перехватило дыхание. От девочки веяло безопасностью, которая поразила Дазая в эту же секунду. — Спасибо, — сказал он тихо. — Пожалуйста, — ответила Рин, совершенно серьёзно. — Ты теперь мой друг. Я так решила. Она взяла его за руку — за ту, что была в бинтах — и потащила на кухню. — Пойдём! Я покажу тебе наш дом! У нас есть тарелка с рыбкой! И чашка с цветочком! И ещё... — Рин! — крикнул Чуя. — Дай человеку перевести дыхание! — Он уже перевёл! — отозвалась девочка, не оборачиваясь. — Правда, дядя? — Дядя? — Дазай поднял бровь. — Ну, ты же взрослый, — объяснила Рин. — Значит, дядя. А ты не обижаешься? — Нет, — ответил Дазай, позволяя тащить себя на кухню. — Не обижаюсь. Но тут Чуя удержал её на месте. — Сначала беги мыть руки, а уже потом за стол. Девочка убежала. Липпман наконец оторвался от перил. — Приветствую, Исполнитель, — кивнул он, улыбаясь Дазаю. Надо сказать, Липпман никогда не признавал чью-либо власть и в отличие от большинства Дазая не боялся. Только теперь он задумался о причинах такой странной смелости. Не будь Липпман полезным мафии, Мори давно бы казнил его за фамильярность, которую тот постоянно проявлял. Однако Дазай помнил, что он не всегда был таким. Изменения произошли года два назад, если не больше. В памяти вспыхнули слова Чуи о ребёнке. Возможно, когда с человеком случается в жизни худшее, он перестаёт её бояться. Ещё он задумался, почему этот шестёрка словно не удивлён его приходу, и ответ был очевиден: он знал, что случилось с Чуей. Сколько же Дазай был в отключке? — Липпман, спасибо, что посидел с Рин, — благодарил Чуя. — Ты… Ацуши не видел? Он не приходил? Мафиози медленно покачал головой, посерьёзнев. Чуя прикусил губу и кивнул. Дазай всё это время молчал, наблюдая за чужими переживаниями, и обещал себе, что расскажет Чуе, где его подопечный. Липпман не стал задерживаться и скоро покинул дом. В это время Рин выбежала к Дазаю, хватая его за руку. Они сидели на кухне — тесной, заваленной старыми декоративными штуками, которые Чуя, кажется, принципиально не выкидывал. Рин устроилась у Дазая на коленях — он сам не понял, как она туда забралась — и тарахтела без умолку. — А ты знаешь, что у меня есть воображаемая кошка? — начала она. — Рин, мы уже говорили об этом, — сказал Чуя, помешивая в кастрюле суп. — А ты не перебивай! — Рин показала ему язык. — Я рассказываю дяде. Так вот, у меня есть кошка. Она полосатая, и её зовут... — она задумалась. — Её зовут Мурка. — В прошлый раз её звали Барсик, — заметил Чуя. — Она сменила имя! — отрезала Рин. — Кошки могут менять имена. Сколько захотят, потому что они кошки. — Логично, — сказал Дазай с совершенно серьёзным лицом. — Я слышал, кошки очень своенравные. — Да! — Рин обрадовалась, что её поняли. — Они делают что хотят. А когда хотят есть, они говорят «мяу». А когда хотят гулять — «мяу». А когда хотят спать — тоже «мяу». — Разнообразный язык, — заметил Дазай. — Очень разнообразный, — подтвердила Рин. — Чуя-тян, у нас есть мяу? — Что? — Чуя обернулся. — Мяу? — Ну, еда для кошки, — пояснила девочка. — Мурка же есть хочет. — Рин, у тебя нет настоящей кошки, чтобы её кормить, — вздохнул Чуя, но всё равно улыбался, привыкший к такому. — Но она могла бы быть! Если бы ты принёс мяу, она бы пришла! Кошки чувствуют мяу за километр! — Это рыбу они чувствуют за километр, — поправил Дазай. — Мяу — это звук. — Правда? — Рин округлила глаза. — А я думала, это такая еда. Мяу... — Не совсем. — Тогда почему Чуя-тян не купит рыбу? — Рин повернулась к Чуе с укором. — И нам вкусно, и кошка прибежит. — Я куплю, — сказал Чуя. — Завтра. — Ты всегда говоришь «завтра»! — девочка надулась. — Дядя, а почему взрослые всё откладывают на завтра? — Возможно, потому что сегодня им лень, — честно ответил Дазай, и Чуя неодобрительно на него взглянул. — А ты ленивый? — Рин посмотрела на него с интересом. — Очень, — признался Дазай. — Самый ленивый из всех, кого я знаю. — А как же ты тогда работаешь? — Я не работаю, — улыбнулся Дазай. — Я просто делаю вид. Рин захихикала. — Ты смешной, дядя. Страшный и смешной. Чуя-тян, я такого раньше не видела! — Я тоже, — пробурчал Чуя. Суп был готов. Чуя разлил его по трём тарелкам — одной целой и двум с трещинами. Рин получила тарелку с рыбкой — единственную, на которой был рисунок. Судя по тому, как бережно она её держала, это было её сокровище. — Дядя, ты умеешь дуть? — спросила Рин, глядя, как Дазай подносит ложку ко рту. — Дуть? — Ну, чтобы суп не был горячим. Вот так, — она показала, сложив губы трубочкой и дунув в свою тарелку так сильно, что несколько капель брызнули на стол. — Видишь? — Вижу, — Дазай повторил её движение — почти серьёзно, почти натурально. Суп остыл не сильно, но Рин одобрительно кивнула. — Хорошо. А ты умеешь не проливать? — спросила она, когда он поднёс ложку ко рту. — Я иногда проливаю. Чуя-тян ругается. — Я не ругаюсь, — возразил Чуя. — Я говорю, чтобы ты была осторожнее. — Это одно и то же, — отмахнулась Рин. — Дядя, а тебя кто-нибудь ругает за то, что ты проливаешь? — Никто, — честно сказал Дазай. — Я ем один. — А почему один? — Рин склонила голову набок. — У тебя нет никого? Дазай посмотрел на Чую. Тот отвернулся, делая вид, что очень занят своим супом. — Нет, — сказал Дазай тихо. — Никого. — И тебе не грустно? — Я привык. Рин задумалась. Потом вдруг взяла его за руку — своей маленькой, испачканной супом ладошкой — и серьёзно сказала: — Тогда ты теперь будешь есть с нами. Я буду давать тебе лучший кусочек, — продолжила Рин. — Самый большой. Потому что ты мой друг. А друзьям надо давать лучшее. Так Чуя-тян говорит. Чуя подавился. — Дядя, а ты умеешь читать сказки? — Не знаю, я не пробовал, — сказал Дазай. — Прочитаешь мне на ночь? Чуя-тян читает, но у него голос грубый. Как будто он ругается, даже когда рассказывает про зайчиков. — Нормальный у меня голос! — возмутился Чуя. — Неа, — отрезала Рин. — Дядя, а у тебя голос красивый. Не такой грубый. Ты иногда похож на... на принца из сказки. Только страшного. Дазай посмотрел на неё — на эту маленькую девочку, которая росла в трущобах, в доме без отопления, без нормальной еды, но с таким живым, ярким огнём в глазах. И думал: откуда в ней столько жизни? — А давай я покажу свою комнату, — Рин спрыгнула с его колен и схватила за руку. — Пойдём сейчас! Там у меня игрушки! И книжки! И... — Рин, дай человеку доесть, — вздохнул Чуя. — Он уже доел! — девочка заглянула в тарелку Дазая — тот действительно почти закончил. — Видишь? — Я доел, — подтвердил Дазай, ставя ложку. Чуя только покачал головой. Комната Рин находилась на втором этаже. Маленькая, холодная, с окном, заклеенным бумагой, чтобы не дуло. Кроватка — сколоченная из поддонов, но с настоящим матрасом и с пледом, на котором были вышиты цветы — видимо, чья-то старая работа. На полу — тряпичный коврик. На стене — рисунки. Много рисунков. Цветы, солнце, кошки, человек с рыжими волосами — Чуя, и человек с чёрными — наверное, она сама. И на самом видном месте теперь был новый рисунок. Нарисован простым карандашом, неаккуратно, но узнаваемо: высокая фигура в длинном плаще, с бинтами на руках. — Это ты! — гордо сказала Рин. Дазай не отводил от листка бумаги взгляда. — Ты хорошо рисуешь. — Правда? — Рин просияла. — А это мой любимый рисунок! — она показала на другую картинку, где было солнце, огромное, жёлтое, с лучами-спагетти. — Я его нарисовала, когда было холодно. Чтобы стало теплее. — Помогло? — спросил Дазай, присаживаясь на пол рядом с ней. — Немножко, — Рин пожала плечами. — Но потом Чуя-тян принёс обогреватель. Стало совсем тепло. А ты умеешь рисовать? — Думаю, нет. — А давай проверим. Нарисуй мне что-нибудь! — Рин сунула ему в руку огрызок карандаша и кусок бумаги. — Что хочешь. Только чтобы красивое. Дазай задумался. Что он может нарисовать? Схемы убийств? Планы пыток? Нет, точно нет. Он нарисовал цветок. Простой, наивный, с пятью лепестками. — Это ромашка? — спросила Рин, склонив голову. — Не знаю, — ответил Дазай, касаясь своей головой головы девочки, когда они вдвоём пытались понять, что он нарисовал. — Просто цветок. — Красивый, — решила девочка. — Я повешу его рядом с моими. Чтобы ты тоже здесь был. Как Чуя-тян. Она прилепила рисунок на стену — криво, наспех, но с таким усердием, будто вешала картину в музее. Дазай смотрел на этот маленький, неуклюжий цветок среди солнца, кошек и рыжих человечков. Почему ты такая добрая? Почему ты не боишься? Почему ты принимаешь меня — того, кто приносит только смерть? Неужели ты не чувствуешь это? — Дядя, — Рин прижалась к его плечу, уставшая после долгого дня, — а ты останешься с нами? Навсегда? — Я бы очень хотел, — помедлив, тихо ответил Дазай. — Но могу сказать только, что точно останусь сегодня. — Это хорошо, — Рин зевнула. — А завтра? — Завтра — посмотрим. — Ты как Чуя-тян, — пробормотала она, закрывая глаза. — Вечно «посмотрим»... А я хочу, чтобы ты остался... ты смешной... и страшный... и добрый... Она уснула так быстро, по-детски, на полуслове, забыв про сказку. Дазай сидел рядом, смотрел на неё, на её безмятежное лицо, на длинные ресницы, и думал только о том, что она назвала его добрым. Он не был таким. Он был пустым, холодным и расчётливым. Но почему-то сейчас, в этом старом, холодном доме, рядом с этой маленькой девочкой, которая доверчиво прижималась к его плечу, он чувствовал себя... почти человеком. Вдруг девочка начала соскальзывать, и Дазай осторожно подхватил её на руки, прижимая к груди. Чуя, слыша тишину, торопливо решил подняться наверх и поражённо остановился в дверях. Посмотрел на Рин, которая спала, прижавшись к Дазаю, на самого Дазая — всё также разглядывающего девочку. Мафиози почувствовал чужое присутствие и, сперва помолчав, все же прошептал: — Чуя… кхм… я не знаю, что с ней делать… Она, вроде как, спит. На помощь… Тот усмехнулся и с улыбкой забрал девочку в свои руки, укладывая спать в кроватку. Они долго молчали, и вдруг Рин всхрапнула во сне. — Кажется, она храпит, — как-то потерянно заметил Дазай. — Это ещё цветочки, — поведал Чуя, улыбаясь. — Я уже привык. Они прикрыли дверь в комнату, и Дазай наконец решился задать вопрос, который мучил его всё это время. — Это твоя?.. — Нет. Я… нашёл её, — слишком серьёзно сказал он. За всё это время Дазай понял одну вещь: Чуя плохо врал. И сейчас был случай, когда тот точно что-то недоговаривал. Дазай промолчал. — Тогда она не храпела, к слову. Она вообще не издавала звуков. Я думал, что девочка немая, а оказалось, просто боялась. Шесть дней в коробке, в холоде. А теперь вот храпит так, что за стеной слышно. Чуя отправил Дазая в душ, где Дазай обнаружил сухие и чистые вещи, которые были ему явно малы. Он улыбнулся. Но после прикусил губу, заметив в стопке ткани свежие бинты. Он не мог понять, почему Чуя всё это для него делает, а после вспомнил о том, какой тот человек, и всё стало ясно. Чуя просто не может иначе. Дазай сам себе обработал раны, найдя в шкафчике под раковиной аптечку, выпил лекарства и вышел. Чуя тихо засмеялся, глядя на то, как штаны доходят Дазаю до икр. Мафиози сложил руки на груди и надулся отворачиваясь. Он решил, что ещё отыграется над этим маленьким Чиби. Чуя выделил ему комнату, и Дазай разлёгся на кровати, наконец выдохнув, прикрывая глаза и чувствуя в теле невероятную усталость от этого долгого и невероятно тяжёлого дня.