Тедас наступает на те же уши

Говорят, что Создатель (или Боги, если вы достаточно упрямы, чтобы в них верить) любит троицу. В истории Тедаса было много эльфов, но эти трое определённо помазаны судьбой. Всем им предстоит спасти мир при помощи разбойничьей ловкости и собственного подхода к проблемам. Они — грани одного разбитого элувиана, похожие лишь остротой ушей.

***

Терон Махариэль Лагерь клана Сабре, Ферелден. 9:30 Дракона. Терон стоял у зеркала, прислонённого к аравелю. Лагерь уже начинал пустеть: костры догорали, полог шатра трепетал от холодного ветра, а воздух пах дымом и сырой землёй. Большое, накренившееся зеркало выглядело жалко — грязное, со сколами на углах и налипшей мошкарой. Эльф не узнавал собственное отражение. Высокий, костлявый, с бледной кожей и чёрной косой, перекинутой через плечо — весь его вид сквозил болезнью, мертвенной усталостью. А в голубых глазах принятие. Скверна коснулась его крови, Тамлен исчез, а клан отдал своего лучшего охотника в руки Серым Стражам. Всё это предопределённый путь, воля Гилан'найн, чей валасслин загнан в кожу лба чёрной краской. Теперь его мир сузился до наконечника стрелы и холодного осознания: он уже, считай, мертвец. Он никогда не вернётся домой. У него нет права на слабость — даже если захочется выть. Прощаться с кланом было тяжелее всего. На него глядели так тоскливо, что Терону приходилось прилагать усилия, чтобы банально делать шаги вслед за Дунканом. Раз. Два. Три. Он улыбнулся Мерриль. Девушка едва сдерживала слёзы. В последний миг она успела схватить его за руку, и Терон не отнял её сразу. Четыре. Пять. Шесть. Фенарелю он лишь коротко кивнул — юный охотник должен был принять на себя его обязанности. Тот ответил таким же молчаливым, скорбным кивком. Семь. Восемь. Девять. Десять. Ашалле, та, что вырастила его после смерти родителей, молча вложила в руку фамильное ожерелье из потёртых деревянные бусин-животных. Терон крепко сжал его, уходя прочь, и продолжал крутить в пальцах всю долгую дорогу до Остагара. Алларос Лавеллан Клан Лавеллан, Вольная Марка. 9:41 Дракона. Алларос держал маленькое зеркальце и в третий раз пытался пригладить непослушные золотистые пряди. Волосы всё равно выбивались, а пальцы дрожали — он сжимал рукоятку слишком крепко, будто это могло удержать отражение на месте. В зелёных глазах светилось предвкушение. Конклав. Миссия. Люди. Возможность увидеть и узнать больше, чем позволяли границы клана. Взять всё, что возможно, и вернуться обратно — Хранительница будет довольна. Он почти улыбнулся, но взгляд зацепился за валасслин Силейз. Если он погибнет, некому будет врачевать, ухаживать за больными и сидеть с детьми. Клан потеряет полезного эльфа. Пусть молодые охотники и дразнили его — «неженка», «девчонка» — но он знал своё место у очага. Снаружи ветер зло хлопнул полотнищами палатки и ворвался внутрь, бросив полоску солнечного света к его ногам. Алларос замер, а потом выдохнул, приняв это за знак: боги велели идти. Он окинул себя взглядом: мягкая куртка из оленьей кожи, широкий матерчатый пояс, обмотанный в несколько слоёв, узкие штаны, заправленные в высокие сапоги. Ножны двух кинжалов привычно тяжелили бёдра. Ну. Готов. Эльф ещё раз оглядел палатку изнутри — знакомую, безопасную, слишком маленькую для того, кем он хотел стать. Он был тем, кто должен беречь дом. И тем, кто всем сердцем хотел его покинуть. Вериль Олдвир Арлатанский лес. Древние эльфийские руины. 9:52 Дракона. Вериль сжимал этот кусок пергамента так крепко, что древняя бумага жалобно хрустела. Карта, ведущая к сокровищам, к забытым тайнам и ответам, сейчас в руках эльфа, что шёл по мосту так медленно, будто каждый шаг его босых ног отдавался болью. Но шагать не больно — больно оставлять других Завесных Странников в ловушке, которую Вериль сумел избежать. Ай! На стекло наступил. В осколках древнего зеркала на каменном полу кривились сотни его лиц — каждое издевалось. Там виднелся не Завесный Странник, но Вериль — бродяга, бежавший из эльфинажа Вольной Марки. Патлатый кареглазый шатен, чьё лицо испещрено мелкими веснушками и шрамами — сдача, выданная жизнью за его решительность, хаос и безрассудство. Он задержался, глядя на отражение дольше, чем хотел бы. Не потому, что сомневался — сомнения у него были роскошью, а потому, что знал: если он сейчас уйдёт, ничего не изменится. Никто не заметит. И от этой мысли пустота сжалась где-то под рёбрами. Вериль тихо выдохнул, почти сердито, в сторону Создателя — не как к богу, а как последнему свидетелю. Стиснул зубы до скрежета, ухмыльнулся, развернулся и стрелой рванул обратно. Эльф выручил соратников, но потерял карту — она рассыпалась в прах. Вериль не стал извиняться перед Страйфом и Ирелин. Ляпнул что-то зло-острое. Его выгнали прочь, чему Вериль ни капли не удивился. Зато его путь продолжился с чистой совестью, а на лице вновь заиграла дерзкая ухмылка — смеяться куда веселее, чем плакать.