Шесть тысяч и еще четыре года

POV Кроули Насколько я не любил Лондон четырнадцатого века, настолько же обожал Лондон двадцатого. Четырнадцатый век вонял. И не метафорически — буквально. Грязь, сточные канавы, свиньи на улицах, хриплое карканье ворон, снующие повсюду крысы. Люди в то время были суеверными, пугливыми, охотно обвиняли соседку в колдовстве, если у неё росли слишком сочные редьки, а если она к тому же была красива… Я тогда гулял по Лондону в капюшоне и сапогах, наблюдал, как церковь борется с чумой молитвами, а крестьяне — вином. Ни то ни то не спасало, и я, рискуя своей шкурой, пусть и под прикрытием ауры Самаэля, лечил их сам. Особенно детей. Уводил спасенных в свой сатанинский монастырь, отмазываясь, что готовлю таким образом верных служителей Владыки нашего Люцифера. В то столетие мне часто казалось, что Ад развернулся здесь — на Земле. И чем больше времени отделяет меня от четырнадцатого века, тем лучше. Сейчас Лондон другой — он гремит, сияет, поёт, курит марихуану, скрежещет по асфальту. Пахнет бензином, виски и сексом, а еще туманом и гарью старых заводских труб. Люди не боятся чертей — они с ними тусуются. Они считают, что Ад — это офис на восемь часов или чопорная семейная жизнь в пригороде с надоевшей женой и тремя детьми. И я не могу их в этом упрекнуть. Да, я люблю современный Лондон. Не потому что он стал чище — а потому что он стал честнее. В четырнадцатом веке люди скрывались под религией, боялись страсти, желания, себя самих. Теперь они идут по Пикадилли в кожаных штанах и поют Queen в голос. «Дай мне пафоса и рок-н-ролла!» — вот что кричит Лондон двадцатого века. И я отвечаю: «С удовольствием.» Иногда я прохожу мимо старой церкви, той самой, где когда-то священник пытался изгнать демонов при помощи чеснока и неискренней молитвы. Теперь там кофейня. И латте с корицей. И это, чёрт побери, лучше. Люди всё ещё глупы. Всё ещё упрямы. Всё еще совершают ошибки. Но… теперь они хотя бы делают это стильно. И, кстати о Queen… Точнее о Фредди, конечно о нём. …Я всё чаще ловлю себя на мысли, что без него Лондон звучит тише. Хотя в Бентли постоянно живёт его голос — только теперь из магнитолы. Кажется, моя девочка тоже успела его полюбить: теперь абсолютно все кассеты, что я оставляю в бардачке всего за несколько дней превращаются в «The Best of Queen». Иногда я по привычке оборачиваюсь, чтоб поделиться внезапной мыслью или идеей и замираю. Приходит осознание, неотвратимое, как последний аккорд сыгранной мелодии. Да, я могу навестить его в Аду, я ведь знаю, на какой круг он угодил. Но… не могу. За его душу мне выписали премию. Ирония в том, что я ничего не делал, чтоб искусить его. Я ни к чему его не подталкивал. Просто был рядом. Или это я пытаюсь найти себе оправдания и всё совсем не так? Может, и одного моего присутствия в его жизни было достаточно? Тень моих чёрных крыльев, отголосок моей проклятой души… Если, конечно, у демонов есть душа… Я помню, как мы познакомились. В один из вечеров, когда небо было цвета свинца, а у Темзы курили все подряд, я впервые увидел Фредди — не на сцене, а в жизни. Бар, сигаретный дым, чёрный юмор, звон бокалов. Фредди смеялся громче всех. Я знал, кто он и мне нравилась его музыка, я видел огонь его души, такой, как был у Леонардо и Мико, у Лоренцо и. да у того же Шекспира. И я тогда остался. — Кто ты, чёрт возьми? — спросил Фредди, подлив мне виски. — Кто-то, кому понравилась твоя последняя песня, — ответил я щурясь. — И твои усы. Он рассмеялся ещё громче — с той самой хрипотцой, от которой дрожали бокалы и распахивались двери. И тогда я окончательно понял: я останусь. На вечер. На неделю. На всю его жизнь. Я сбил пепел моей сигареты в холодные и равнодушные волны Темзы. Фредди был первым смертным, и останется единственным, пожалуй, кого я впустил на переднее сиденье Бентли. Это место принадлежало Азифелю, пусть он об этом и не догадывался. Это всегда было для него. Сейчас сиденье пустовало, как и большую часть времени. Ангел никогда этого не узнает, но часть песен Фредди пел о нём. Про нас. Про нас. про нас было так много всего, за эти эпохи. И в моей почти бесконечной жизни были люди, смертные, кто знал обо мне немного больше. Немного больше позволенного. Чуть более личное. То, что я никогда бы не озвучил в Аду. И каждый долбаный раз мне было больно. Я знал, что Фредди болен. Ещё до того, как он сам это узнал. Демоны слышат шёпоты плоти, видят трещины в жизни. СПИД называли чумой двадцатого века. Вот только Чума был тут не причём. Он уже отошел от дел и наслаждался «пенсией», кажется, я видел его пару раз в опере и слышал его ностальгические вздохи. Мой друг был смертельно болен. Но я не сказал. Я просто снова остался. Мы болтали ночами напролёт, пили, обсуждали бессмертие, богов и то, почему всё хорошее заканчивается слишком быстро. Фредди никогда не спрашивал, кто я такой на самом деле — словно чувствовал. — Ты не отсюда, Кроули. Но ты настоящий. Это — редкость, — его слова тогда прошлись раскаленными резцами по тому, что можно было назвать осколками моей души И ещё день спустя я признался ему, кто я есть. Забавно, но Фредди воспринял это совершенно спокойно. Как что-то естественное. Несколько месяцев спустя мы сидели на крыше апартаментов музыканта. Ночь тогда была ясной, прохладной, и город внизу пульсировал огнями и звуками, будто огромный живой организм. Фредди держал в руках бокал, а я — сигарету, которую так и не поджёг. Просто вертел между пальцами, глядя в небо, будто оно могло что-то ответить. — Понимаешь, в чём прелесть крыши? — Фредди ткнул пальцем в воздух. — Здесь ты ближе к звёздам. Ну, или к чертям, смотря как упасть. Я усмехнулся, склонив голову набок. — Ты слишком спокойно говоришь о падении. — Я всегда спокоен, когда знаю, что лечу красиво, — он сделал глоток, не глядя на меня. — Ты ведь давно знаешь, да? — Да, — не стал притворяться я. Не в этот раз. — И ничего не сказал. — Ты бы захотел, чтобы я сказал? Фредди замолчал. Поставил бокал рядом, закинул голову и уставился в небо. — Нет, — наконец выдохнул. — Я хотел петь. Хотел чувствовать. Хотел жить. И, знаешь, мне это удалось. Даже если осталось немного — я ни о чём не жалею. — Даже о том, что мы познакомились? — я произнёс это тихо, всё ещё не глядя на него. Пламя от фонаря бликовало в моих вечных очках. Но не достигало глаз. И хорошо. Хорошо. Снять их я был не готов. — Особенно не жалею об этом. Фредди повернулся ко мне и слегка усмехнулся. — Ты странный, Кроули. Очень странный. Не человек, не демон — кто ты вообще? Стой, не спорь. Я чувствую, что это так. — Я… просто кто-то, кто остался, — неуверенно, но совершенно искренне ответил я. На крыше повисло молчание. Город шумел внизу, как море. Фредди потянулся и лёг на спину прямо на черепицу, не заботясь о дорогом костюме. — Обещай, что не исчезнешь, когда всё случится, — попросил он. — Я не могу тебе это обещать. — Всё равно скажи. Просто скажи. Я сжал губы. Повернулся к нему. И не смог не сказать. Пусть я и знал, что нарушу обещание. — Обещаю. Фредди закрыл глаза. — А теперь заткнись и смотри на звёзды. Они красивые. Даже если мы все сгорим — они хотя бы будут знать, что мы были. Я так и сделал. Сидел рядом, молча. Я точно знал, когда все звёзды погаснут. Но до этого времени… Ветер качал воротник моего пальто. И на какую-то минуту всё в мире было… правильно. Я вспоминал, как он пел — не на сцене, а дома. В пижаме, с кружкой чая в руке, с кошкой на плече. Голос был тот же — вселенский, золотой, почти неприлично прекрасный. Он выводил в кухне «Barcelona», громко, фальшиво, хохоча над собой. В тот день я стоял у окна, курил и думал, что это — один из тех редких моментов, которые не поддаются классификации как «адские» или «райские». Это была… просто жизнь. Настоящая. — Хватит на меня смотреть так, будто я чудо света, — бурчал Фредди, закидывая ноги на стол. — А ты не чудо? — Я — катастрофа. — Катастрофы мне тоже нравятся, — рассмеялся я. Потом ему стало хуже. Я не ушёл. Это было как когда-то, тысячи лет назад с Исой. Я должен был, нет, я хотел, пройти с ним путь на Голгофу. И я не мог точно ответить: зачем? Для него? Для себя? — Знаешь, — выдохнул Фредди, лёжа в темноте, — ты — не совсем демон. — О, прошу, не начинай. Я весь из пепла, копоти и греха. — Нет. Ты — друг. — Это против всех правил. — Значит, ты нарушил ещё одно. В горле встал ком. Но слёз не было. Похороны были яркими. Фредди бы оценил. Я пришёл в красном галстуке, вопреки дресс-коду, и сидел в самом конце. Люди плакали. Кто-то пел. Кошка Фредди, старая, пушистая, сидела у окна. Казалось, она ждала. — Ничего, милая. Все кошки попадают в Ад. Но тебе там понравится. Иногда, там лучше, чем здесь. Особенно для кошек, — шепнул я, почесав её за ушком. Лондон. Поздний вечер. Квартира на Кенсингтон. Я долго стоял у двери. Ключ был в кармане. Старый, потёртый. Он мне его дал однажды, между делом, с усмешкой: — На случай, если я забуду, где живу, а ты решишь устроить вечеринку с демонами. Только не порти ковёр. Ковёр всё ещё был на месте. Всё было на месте. Как будто он вышел за сигаретами — и просто… задержался. Я вошёл, не включая свет. Темнота внутри была не пугающей, а… правильной. Спокойной. Я узнал этот полумрак, этот запах: лёгкий табак, винтажная парфюмерия, старая древесина. И кошачья шерсть, разумеется. — Привет, — сказал я пустоте. Или стенам. Или кому-то, кто, может быть, всё ещё слышал. Я прошёл на кухню. Там всё осталось, как он любил. Я поставил чайник, хотя знал, что не буду пить. Просто… звук, привычка, ощущение, что кто-то сейчас окликнет: «И мне без сахара!» Холодильник. Магниты. Фотографии. На одной — он и я, оба в солнечных очках, кривляющиеся. Я почему-то вспомнил, как он тогда сказал: — Ты выглядишь так, будто только что соблазнил кардинала. — Потому что так и было, — ответил я. — Ну вот, я тебя за это и люблю. Я не взял фото. Но долго смотрел. Пока не защемило под рёбрами. Потом я пошёл в его комнату. Постель была аккуратно заправлена, но я знал: не его руками. Кто-то из персонала. На подушке — чёрная рубашка. Его запах. Остался. Он, блядь, остался. Я сел на край кровати. Провёл рукой по пододеяльнику. В голове было пусто. Ни мыслей, ни планов, ни демонов, которых надо было довести до истерики. Просто я. Просто комната. Просто отсутствие. На тумбочке стоял проигрыватель. И стопка пластинок. Самая верхняя — «Innuendo». Я не стал ставить её. Не смог. Но снял обложку, посмотрел на неё. — Если ты и правда меня слышишь… я скучаю. Даже не по тебе. А по себе, рядом с тобой. И прости, я не могу прийти. Я не хочу, чтоб ты видел меня ТАМ. Тишина ничего не ответила. Как и должно быть. Я встал. Поправил рубашку. Сжал челюсти, чтобы не выдохнуть вслух. Уходя, я всё же взял одну пластинку. Не Innuendo. Раннюю. Там, где он ещё кричал в небо, а не шептал из-под него. Закрыв за собой дверь, я долго стоял на лестнице. Потом обернулся, положил ключ под коврик. Не потому что кто-то им воспользуется — а потому что привычка. — Вдруг ты правда просто вышел за сигаретами, — шепнул я.