Тонкий лёд

Церемония награждения прошла будто сквозь стекло. Коннор помнил её не целиком, а как непрерывное движение: имя снова разливается над ареной, он делает шаг вперёд, чувствует холодный металл медали на груди, на мгновение слепнет от прожекторов, а затем всё тонет во вспышках камер. Он улыбался спокойно и сдержанно, но внутри происходящее будто замедлялось, теряя резкость. Радость никуда не исчезала, нет, она просто перестала требовать подтверждений. Потом была раздевалка. Коннор сел на скамью, расшнуровал коньки, снял их и аккуратно поставил рядом, прежде чем потянуться к костюму. Ткань скользнула по коже, прохладная, чуть тяжёлая от камней. Он сложил её внимательно, привычно, почти бережно — движения шли сами, выученные годами, не требующие мыслей. Но тело ощущалось иначе, оно было легче и свободнее. Словно внутри наконец стало больше места, и больше не давило пугающее чувство пустоты. Плечи опустились сами собой, дыхание выровнялось, и Коннор вдруг поймал себя на улыбке. Не широкой, не показной, а тихой, почти рассеянной. Без причины, просто потому что может, ведь ничего не нужно доказывать, ни сейчас, ни в следующую секунду. Дорога до гостиницы прошла почти молча. Он сидел рядом с Хэнком в машине, смотрел в окно на огни города, которые расплывались мягкими линиями, и чувствовал странное спокойствие. — Ужин? — спросил Хэнк, когда они подъехали. — Да, — ответил Коннор сразу. — Давайте. Это «да» далось легко. Он долго стоял под душем, позволяя воде стекать по спине, плечам, ключицам, и впервые за день не удерживал мысли ни за что конкретное. Он просто ощущал, как тело постепенно откликается на тепло, как уходит остаточная дрожь, как радость, ещё недавно острая и звенящая, становится глубже и спокойнее, перестаёт требовать внимания. Это было не опустошение и не усталость, а скорее мягкое оседание всего пережитого, когда ничего больше не нужно контролировать. К ужину он готовился внимательно, но без суеты, а из простого желания. Ему хотелось выглядеть красиво, не для камер и не для журналистов, а для этого вечера и в первую очередь для себя. Он выбрал одежду простую, аккуратную, задержался у зеркала чуть дольше обычного и поймал в отражении что-то новое. Это не было гордостью и не походило на самодовольство — скорее тихая уверенность, выросшая за эти месяцы и больше не требующая подтверждений. Когда он спустился в ресторан, Хэнка он увидел сразу, и остановился на секунду. Хэнк тоже приоделся, не нарочито и не вычурно, но так, что это сразу бросалось в глаза. Светлая рубашка подчёркивала линию плеч и шеи, тёмный пиджак сидел свободно, без показной строгости, будто он надел его не ради выхода, а потому что так было правильно именно сегодня. В этом не чувствовалось попытки произвести впечатление, скорее привычка держать себя собранно, даже в мелочах. Он сидел за столиком, чуть откинувшись на спинку стула, и выглядел… хорошо и уверенно. Коннор поймал себя на том, что смотрит слишком долго, и тепло от этого взгляда разливается где-то под рёбрами. Он подошёл, и сел напротив. — Поздравляю, чемпион, — сказал Хэнк, усмехнувшись. — Спасибо, — ответил Коннор, и в этом «спасибо» было больше, чем просто за медаль. Они заказали ужин легко, почти не задумываясь, без обсуждений калорий и привычных ограничений, которые обычно возникали сами собой. Рыба, гарнир, десерт — всё звучало просто и естественно, будто этот вечер не требовал расчётов и контроля. Когда официант предложил вино, Коннор на секунду замялся, а потом кивнул. Это решение оказалось удивительно спокойным, без внутреннего спора, без чувства, что он что-то нарушает. Сегодня ему не нужно было держать себя в рамках. Сегодня он мог позволить себе больше, чем обычно, и это «больше» не пугало, а ощущалось правильным, почти заслуженным. Бокал оказался холодным и лёгким, стекло приятно откликнулось на прикосновение пальцев. Вино — чистым, мягким на вкус. Коннор сделал глоток и отметил для себя, что за сегодняшний день он улыбается чаще чем когда либо. Он слушал Хэнка, отвечал, иногда смеялся, иногда просто смотрел, как тёплый свет ламп ложится на его лицо. Внутри не было метаний, не было ревности и тревоги. Было понимание, что между ними есть что-то настоящее, и это «что-то» требует осторожности. Что им нельзя по причинам, которые не исчезают от побед, от вина, от близости взглядов. И всё же это не делало вечер менее тёплым. Коннор чувствовал это ясно и спокойно: он может быть здесь, сейчас, рядом с этим человеком. Может позволить себе радость, благодарность, тихое притяжение не переходя границы, но и не отрицая того, что чувствует. Он сделал ещё один глоток вина, посмотрел на Хэнка и подумал, что иногда счастье выглядит именно так, не как вспышка, а как ровный свет, который остаётся, даже когда шум утихает. И этого было достаточно. — Теперь остаётся ждать списки, — сказал Хэнк спокойно, отрезая кусочек рыбы. — Федерация будет тянуть, сборная на Олимпиаду это всегда… Коннор поднял взгляд и мягко, почти незаметно, перебил: — Хэнк, — он чуть улыбнулся, не дерзко и не резко. — Давайте… не сегодня. Просто вечер без соревнований, хорошо? Хэнк замер на секунду. Посмотрел на него внимательно, а после тихо выдохнул и отложил приборы и усмехнулся: — Ты прав, давай сегодня без этого. И Коннор почувствовал, как что-то внутри расслабляется окончательно. Будто он только что отодвинул тяжёлую дверь и наконец оказался в комнате, где можно просто быть. — Тогда давай о чём-нибудь нормальном, — сказал Хэнк. — Где ты будешь на Рождество? — Поеду домой, — ответил Коннор сразу. — В Нью-Джерси. Точнее… к маме.. Хэнк кивнул. Без вопросов. Без сочувственных вздохов. — А Новый год? — Скорее всего один, — Коннор пожал плечами. — Вернусь после Рождества. У меня никогда не было особых традиций на Новый год. Хэнк усмехнулся, сделал глоток воды. — На Рождество, возможно, приедет Коул. Если получится у него вырваться. А на Новый год… — он хмыкнул. — Я, скорее всего, тоже буду один. Эта фраза повисла между ними тихой паузой. Коннор вдруг поймал себя на том, что мысль о Хэнке, встречающем Новый год в пустом доме, отзывается внутри тёплым, почти болезненным чувством. Не смущающим и не запретным — просто неправильным по самой своей сути, потому что так не должно быть. Потому что кто-то вроде Хэнка не должен оставаться один в такие вечера. — Тогда… — Хэнк посмотрел на него поверх бокала. — Может, встретим вместе? Сердце Коннора дрогнуло. — В смысле… если ты не против, — добавил Хэнк уже тише. — Без пафоса. Просто… Новый год. Коннор почувствовал, как к щекам поднимается тепло. Он отвёл взгляд, сделал глоток вина и только потом ответил: — Я не против, — он усмехнулся, чуть неловко. — Тем более… я давно хотел ещё раз увидеть Сумо. Хэнк рассмеялся тихо, хрипло. — А, вот в чём дело. Тогда понятно. Они ещё долго говорили, легко и непринуждённо, позволяя разговору течь самому по себе. Не было нужды держаться за тему или следить за временем — одно перетекало в другое, слова ложились просто и естественно. Коннор слушал и ловил себя на том, что ему приятно быть здесь, в этом вечере, и совсем не хочется, чтобы он заканчивался. Тело, впрочем, жило своим ритмом. В какой-то момент движения стали чуть медленнее, в голове появилась лёгкая, тёплая тяжесть. Он заметил это не сразу и только потом понял, что дело в вине. Всего один бокал — почти смешно. Хэнк заметил сразу. — Так, — сказал он, прищурившись. — По-моему, тебе хватит. — Мне нормально, — возразил Коннор автоматически, но язык будто стал чуть ленивее. — Угу, конечно. Хэнк расплатился, не спрашивая и поднялся. Подошёл ближе, аккуратно взял Коннора под локоть уверенно, но не навязчиво. — Пошли, чемпион. Пока ты тут не решил заказать второй бокал и философствовать о смысле жизни. Коннор усмехнулся, смущённо. — Я не думал, что меня так… — он махнул рукой. — Развезёт. — Бывает, — ответил Хэнк просто. Дорога до номера показалась бесконечной, возможно, из-за вина, а может, потому что рядом с Хэнком время странно теряло привычный ход. Коннор не сопротивлялся этому ощущению, наоборот, ему хотелось растянуть эти несколько минут, позволить им длиться дольше, насытиться теплом, которое исходило от Хэнка, его запахом — спокойным, узнаваемым, уже будто поселившимся где-то глубже, чем просто в лёгких. Он шёл рядом, чувствуя ладонь на своём локте, и это прикосновение не смущало, не было интимным в привычном смысле — скорее поддерживающим, уверенным, таким, которое говорит «я здесь» без слов. От него по телу расходилось тепло, тихо, почти незаметно, но достаточно, чтобы Коннор ловил себя на желании идти медленнее. У двери они остановились. На секунду Коннор огляделся, будто проверяя, пуст ли коридор, хотя на самом деле ему просто нужно было задержаться в этом мгновении ещё чуть-чуть. Потом он поднял взгляд на Хэнка. — Спасибо, — сказал он тихо. — За вечер. — Спокойной ночи, Коннор. Он наклонился чуть вперёд, не давая себе время на мысль. Движение получилось быстрым, почти неловким, как будто тело решило раньше него. Губы коснулись щеки, совсем легко. Борода коротко кольнула кожу, тепло дыхания задержалось на долю секунды и этого оказалось достаточно. Коннор тут же отпрянул, будто опомнившись. Улыбка вышла смущённой, неуверенной, и он почти сразу шагнул внутрь номера, захлопнув дверь чуть быстрее, чем собирался. Сердце билось слишком громко, и он не стал оборачиваться. А снаружи остался Хэнк, с всё ещё поднятой рукой, не успевшей опуститься, и ясным, почти оглушающим ощущением того, что граница между ними стала еще тоньше. Не исчезла. Не сломалась. Но теперь её можно было почувствовать кожей. И это одновременно пугало, но и заставляло сердце биться быстрее.                                                               *** В Детройте было холодно. Резкий, знакомый воздух сразу вернул ощущение реальности — тренировок, расписаний, льда, той привычной жизни, которая никуда не делась а просто на время отступила. Они вызвали такси, и Коннор сел на заднее сиденье, прижимая к себе сумку, словно в ней было что-то большее, чем вещи. Усталость наконец догнала его, не обрушилась, а подобралась постепенно, мягко, позволяя выдохнуть. Машина тронулась, город поплыл за окном огнями и тёмными силуэтами улиц. Хэнк говорил спокойно, без назидательности, будто не наставлял, а просто аккуратно расставлял всё по своим местам, возвращая этот вечер и эту поездку в привычный, надёжный ритм. — Неделю никакого катка, скоро Рождество, считай отпуск. Локоть беречь, лёд никуда не убежит. — Знаю, — отозвался Коннор тихо. — Я серьёзно, — добавил Хэнк, бросив на него короткий взгляд. — Отдохни. Коннор кивнул, и его удивило, как легко это далось. Без внутреннего сопротивления, без желания спорить, что-то доказывать или бояться, что он потеряет форму, если позволит себе чуть больше доверия. А он доверял. За всю дорогу Хэнк ни разу не вернулся к вчерашнему — ни словом, ни взглядом, ни даже интонацией, будто тот момент был принят и оставлен там, где ему и место. И за эту сдержанность, за это молчаливое уважение Коннор чувствовал тихую, почти неловкую благодарность. Такси остановилось у знакомого подъезда. Коннор вышел, достал чемодан и на секунду задержался, словно хотел что-то сказать, но нужных слов так и не нашёл. В итоге он просто улыбнулся спокойно, искренне, позволяя этому жесту сказать больше, чем любая фраза. — Отдыхай, чемпион, — сказал Хэнк привычно, почти ворчливо. — До связи, — ответил Коннор. Дверь закрылась, машина тронулась и почти сразу исчезла за поворотом, а Коннор так и остался стоять у подъезда с чемоданом в руке и странным ощущением, будто что-то внутри наконец улеглось. Поцелуй в щёку теперь вспоминался отстранённо, как нечто далёкое и почти нереальное — короткий импульс, случайность, след вина и эмоций после долгого дня. Он легко нашёл для этого объяснение и позволил ему прижиться, не задерживаясь на деталях. Так было проще, и, что самое важное, удобно. Поднявшись домой, он первым делом набрал Маркуса. Услышал знакомый живой голос и внутри что-то радостно отозвалось. Они с Норт обещали заехать. Душ смыл с него дорогу, аэропорт, усталость. Тёплая вода стекала по плечам, и Коннор позволил себе просто стоять, не удерживая мысли ни за что конкретное, ощущая уставшее, но живое тело. Локоть ныл, напоминая о себе, но даже эта боль была… настоящей, заземляющей. Переодевшись в домашнее, он включил свет на кухне и начал готовить так, как хотелось именно сейчас, не оглядываясь ни на что. Движения были медленными и уверенными, без спешки, будто вечер никуда не торопился. В какой-то момент он поймал себя на том, что напевает что-то под нос, и эта простая, почти незаметная деталь неожиданно показалась самым точным знаком того, что внутри всё наконец успокоилось. Дом снова наполнялся жизнью. И в этом спокойствии, в ожидании друзей, в запахе еды и тепле собственной квартиры, Коннор впервые за долгое время почувствовал: он дома не только физически. Прошёл час или, может быть, больше; Коннор точно не знал и не пытался следить за временем. Он был занят делом, и этого хватало. Трель дверного звонка прозвучала неожиданно громко, так что он невольно вздрогнул. Быстро вытерев руки о полотенце, Коннор убавил огонь и пошёл открывать, уже зная, кто стоит за дверью: Маркус явно в нетерпеливом предвкушении, и Норт рядом, привычно пытающаяся его сдержать. — Ну наконец-то, — сказал Маркус вместо приветствия и тут же шагнул ближе. Объятие вышло резким, крепким, почти грубым, таким, каким Маркус всегда обнимал, будто проверяя, на месте ли человек. Коннор невольно хмыкнул, уткнулся ему в плечо, позволил себе на секунду не быть тем, кого поздравляют, а просто быть. — Ты мне ребра сломаешь, — пробормотал он. — За золото можно, — отозвался Маркус и всё-таки отпустил, оглядывая его внимательно, цепко. — Ты как? Жив? Рука? — Жив, — спокойно ответил Коннор. — Локоть ноет, но это не смертельно. Норт стояла чуть позади, улыбаясь мягко, почти светло. Когда Коннор повернулся к ней, она не стала бросаться сразу, подошла спокойно и обняла аккуратно, так, будто знала, где именно не стоит нажимать. — Я так за тебя переживала, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Особенно после падения. — Видели? — Коннор усмехнулся уголком губ. — Да весь интернет видел, — фыркнул Маркус. — Ты хоть знаешь, сколько людей тогда матерились за тебя? Это было… тепло. Не шумно, не бурно а просто правильно. Коннор вдруг поймал себя на том, что давно не чувствовал ничего подобного: когда рядом люди, которые знают тебя не как образ, не как фамилию в таблице, а как человека. Они прошли на кухню и сели за стол. Коннор машинально подтолкнул к Маркусу тарелку, только потом заметив, что тот уже тянется к еде — уверенно, без колебаний, как к чему-то заслуженному. Норт задержалась на мгновение, не садясь сразу: взгляд скользнул по столу, по аккуратно расставленным приборам, по ещё тёплой посуде. Она приподняла бровь, почти улыбаясь. — Ты правда готовил сам. Коннор коротко выдохнул, опускаясь на стул напротив. — Иногда я ещё и ем, — ответил он сухо. Маркус рассмеялся легко, искренне, но смех быстро сошёл на нет. Он взял вилку, наколол первый кусок и вдруг замер, словно решил, что сейчас важнее сказать, чем есть — Мы всё посмотрели, — сказал он уже спокойнее. — От начала до конца. И короткую, и произвольную. Он кивнул, будто подтверждая это не Коннору, а собственным ощущениям, и только потом снова опустил взгляд в тарелку. — Ты очень изменился. Слова повисли между ними, и Коннор почувствовал, как они находят его слишком точно. Он провёл вилкой по тарелке, оставляя в соусе тонкую дугу, и лишь спустя секунду понял, что не сделал ни одного укуса. Он задержал дыхание, позволив фразе осесть. — В какую сторону? — спросил он наконец, не поднимая глаз. Маркус не ответил сразу. Он пожевал, проглотил, будто давая себе время не сформулировать мысль слишком резко. — Ты стал мягче, — сказал он. — Как будто перестал сражаться сам с собой. Коннор опустил взгляд ещё ниже, сосредоточился на ощущении стола под ладонями, на тепле от тарелки. Это было слишком близко к правде, чтобы отшутиться, и слишком неожиданно чтобы сразу принять. Норт не стала тянуть паузу. — Это ведь Хэнк тебе помог? Её голос прозвучал ровно, без нажима, но Коннор всё равно почувствовал, как вопрос проходит сквозь него. Он поднял глаза, встретился с её взглядом, и почти сразу отвёл их, словно проверяя, готов ли вообще отвечать. — Да, — сказал он после короткой паузы. — Это из-за него. Он не давит, не смотрит на меня как на задачу которую нужно решить, вместо этого он просто слушает. И позволяет мне быть просто человеком. — Значит, мы не промахнулись. Коннор посмотрел на них обоих и неожиданно почувствовал тепло — лёгкое, почти неловкое, как будто его аккуратно коснулись там, где он не ждал. Он вдохнул глубже. — Только вы кое-что забыли мне рассказать. Норт нахмурилась, чуть откинувшись назад. — О чем именно? — Что ты знаешь Хэнка с детства. — Он поднял глаза. — И что это он…вытащил тебя в фигурное катание. Норт моргнула. На секунду без выражения. Потом усмехнулась, коротко, словно в голове уже успела сопоставить некоторые моменты. Она подняла взгляд на Коннора, и он увидел там хитрые огоньки, из-за чего слегка напрягся, но не так, чтобы друзья заметили. — Он тебе рассказал? — Да, еще на второй день нашего знакомства. Маркус присвистнул, отложил вилку и поддался вперед. Подобная реакция немного выбила из колеи, но при том она ясно дала понять, что то, что Хэнк еще в начале рассказал о чем-то личном, значит слишком много. — Хэнк вообще не любит говорить о себе. — Вот именно, — Норт задумчиво кивнула. — Поэтому если он что-то рассказал тебе… Значит, ты для него не просто спортсмен. Слова остались между ними, они не были как вывод и не как утверждение, а как тихое осознание, которое уже нельзя было развидеть. Коннор почувствовал, как внутри что-то сдвинулось не резко, не больно, а так, как сдвигается лёд весной: медленно, почти незаметно, но необратимо. Он вдруг понял, что услышал больше, чем возможно бы хотел. — Ладно, — сказал он наконец, мягко, возвращая разговор на поверхность. — Давайте есть, пока Маркус не съел всё один. Маркус фыркнул. — Поздно. Норт рассмеялась, и этот смех был простым, живым. Ужин сложился тихо и естественно, без спешки и лишних слов. Маркус говорил увлечённо, с тем самым блеском в глазах, который появлялся у него всякий раз, когда речь заходила о соревнованиях, о том, как он уже скучает по этому напряжению, по выходу на старт, и как в этом году они с Норт наверняка взяли бы Национальный. Коннор слушал, ловил знакомые интонации, иногда улыбался и украдкой подмигивал Норт в моменты, когда Маркус, увлёкшись, начинал жестикулировать слишком активно. Разговор тек легко, сам собой, незаметно меняя темы и не требуя внимания к каждому слову. В какой-то момент Коннор поймал себя на том, что ему хорошо именно так, в негромком шуме голосов, в знакомых жестах, в тепле кухни, где ничего не нужно объяснять. Это ощущение не оформлялось в вывод и не просилось быть зафиксированным, оно просто было, растягивалось во времени, переплеталось со смехом, с новыми репликами, с тем, как Маркус снова возвращался к одной и той же истории, а Норт перебивала его, не давая договорить. Вечер не стремился к завершению, он продолжался спокойно, по-домашнему, как продолжаются вещи, которым не нужно ставить точку. После ужина Маркус был тем кто вызвался помыть посуду, Коннору, конечно, было неловко, но Норт мягко взяла его за руку и повела в гостиную, чуть надавливая на плечо, заставляя сесть на диван. Гостиная была тёплой, приглушённой, свет от настольной лампы растекался по стенам мягким пятном, и в этой тишине даже звук из кухни, Маркус мыл посуду, гремел тарелками, что-то напевая себе под нос, казался чем-то надёжным, почти якорем. Норт сидела рядом. Слишком близко, чтобы можно было сделать вид, что разговор будет поверхностным. — Ты как? — спросила она тихо, без нажима, но Коннор всё равно почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он повернул голову, встретился с её взглядом и только сейчас заметил, насколько она серьёзна. Не тревожная, не испуганная, а именно внимательная. Та самая Норт, которая всегда видит чуть дальше. — Нормально, — автоматически ответил он, а потом почти сразу выдохнул и добавил честнее. — Наверное. Она не улыбнулась. Вместо этого достала телефон. Движение было спокойным, без драматизма, но у Коннора от этого жеста неприятно кольнуло под рёбрами, будто он заранее знал, что сейчас увидит что-то важное. Норт развернула экран к нему. Фотография. Он узнал её сразу, момент перед самым выходом на лёд. Хэнк стоял слишком близко: его ладонь легла на затылок уверенно и спокойно, заземляя, удерживая здесь и сейчас, а лбы соприкоснулись на короткое мгновение тишины, в котором всё остальное перестало существовать. Со стороны это действительно выглядело иначе — интимнее, чем Коннор себе представлял. Он сглотнул и отвёл взгляд, но изображение не исчезло, будто осталось не на экране памяти, а где-то глубже, застряв в ощущении тепла, близости и того странного покоя, который невозможно было объяснить. — Это разлетелось, — сказала Норт негромко. — Быстро. Она пролистала пару комментариев, не зачитывая вслух, но Коннор и так знал, что там. Он слишком хорошо чувствовал эти моменты, где поддержка соседствует с догадками, а уважение легко соскальзывает в чужие фантазии. — В основном пишут, что это красиво, — продолжила она. — Поддержка, доверие, тренер и спортсмен. Небольшая пауза. — Но есть и другое. Коннор медленно кивнул не споря и не оправдываясь. Просто принял этот факт. Норт убрала телефон и на секунду закрыла глаза, словно собираясь с мыслями. — Я знаю Хэнка давно, — сказала она уже тише. — С детства. Он… не из тех, кто подпускает близко. После травмы, смерти родителей и развода, он словно закрыл все двери. Не показательно, а просто перестал пускать. Она посмотрела на Коннора снова, прямо. — И то, как он ведет себя с тобой… это видно. Даже со стороны. Коннор опустил взгляд на свои руки. Пальцы слегка подрагивали, и он сжал их, переплетая, будто это могло удержать мысли внутри. В этот момент с кухни донёсся голос Маркуса: — Я, кстати, герой! Ни одной тарелки не разбил! Норт коротко улыбнулась в сторону кухни, но тут же вернулась взглядом к Коннору. Она не торопила, не требовала сиюсекундного ответа. Просто ждала. И именно это стало тем что сломало остаточную защиту. Коннор глубоко вдохнул. Воздух словно застрял где-то в груди, и пришлось выдыхать медленно, через нос, как его учили делать перед прыжками. — Я… — начал он и замолчал. Сердце билось гулко, слишком громко для такой тихой комнаты. Он зажмурился на секунду, словно если не видеть ее лица, будет проще сказать правду. — Я влюблён в Хэнка, — произнёс он наконец. Тишина упала сразу, почти физически, так резко, что Коннору на мгновение показалось, будто даже вода на кухне перестала шуметь. Он открыл глаза и встретился с взглядом Норт. В нём не было шока, только сосредоточенность, внимательная, цепкая, словно она не столько услышала слова, сколько пыталась понять. Она смотрела на него долго, не отводя взгляда, будто примеряя сказанное к реальности, к Хэнку, к самому Коннору. Воздух в комнате стал плотнее, и в этой паузе не хотелось ни оправдываться, ни добавлять что-то ещё. Именно в этот момент в гостиную вошёл Маркус, вытирая руки полотенцем, и движение послышались слишком громкими для этой тишины. — Я всё, — сказал он весело, а потом заметил выражения лиц. — Эй, что я пропустил? Норт медленно повернула голову к нему, а Коннор не сразу поднял взгляд на Маркуса. Его слова всё ещё висели в воздухе, плотные, как тёплый пар, и ему нужно было несколько секунд, чтобы снова собрать дыхание в груди. Он сидел, чуть ссутулившись, локтями упираясь в колени, и чувствовал, как сердце бьётся неровно, и это было не от страха даже, а от странного облегчения: он уже сказал это один раз, значит, может сказать и второй. Он выпрямился и посмотрел на Маркуса прямо. — Я влюблён в Хэнка, — повторил он. Тише, чем в первый раз, но увереннее. Эти слова больше не резали язык. Они ложились на место, будто давно ждали, когда их наконец произнесут вслух. Маркус не сразу ответил. Он сел рядом, диван чуть прогнулся под его весом, и Коннор ощутил знакомое, надёжное присутствие, то самое, которое всегда было с ним с юности. Ладонь Маркуса легла ему на плечо, сжала крепко, по-дружески, без жалости. — Ты, конечно, влип, — сказал Маркус без злобы, почти с усталой честностью. — Ты же понимаешь, да? Фигурист и тренер. Это… жёстко запрещено. Коннор медленно откинулся на спинку дивана, словно силы внезапно закончились. Он закрыл лицо ладонями, уткнулся в них лбом и глухо простонал, так, будто из него вытаскивали что-то застрявшее внутри. — Я знаю, — выдохнул он. — Я всё это знаю. Он убрал руки, посмотрел в потолок, моргнул, будто отгоняя слишком навязчивые мысли. — Я ничего не делаю, честно, я даже… не пытаюсь. Он перевёл взгляд на Норт, потом снова на Маркуса, будто проверяя, всё ли ещё можно говорить дальше. — Единственное… — он поморщился. — Я поцеловал его в щёку в Бостоне. И то потому, что выпил бокал вина и меня, как идиота, развезло. Небольшая пауза. — А, ну и ещё… я ляпнул ему глупость из-за ревности. А потом оказалось, что та женщина его бывшая жена. Амелия. На этом месте Норт не выдержала. Она тихо прыснула со смеху и тут же закрыла рот ладонью, будто испугалась, что смех прозвучит неуместно. Потом потянулась и взъерошила Коннору волосы, как делала это сотни раз раньше, жест простой, почти домашний. Коннор дёрнулся от неожиданности и посмотрел на неё с лёгкой настороженностью. — Ты… — он запнулся, слова посыпались быстрее, чем он успевал их ловить. — Ты же знаешь Хэнка с детства. И я… я младше, но мы с тобой почти одногодки. А он взрослый мужчина, и ты называла его дядей Хэнком, и теперь это всё выглядит… странно. Очень странно, и я просто.. Норт аккуратно поймала его за руку. Ладонь легла на запястье, тёплая, спокойная. Она мягко провела большим пальцем по коже, останавливая этот нервный поток слов, словно выключая шум. — Коннор, — сказала она тихо. — Послушай меня. Он замолчал. Послушно. Почти сразу. — Мне всё равно, — продолжила она спокойно. — В том смысле, что я не собираюсь читать тебе морали за чувства, ты не сделал ничего плохого. Чувства это просто чувства. Она чуть наклонилась ближе, взгляд стал серьёзнее. — Но ты должен понимать, что из-за статуса это действительно… неправильно. Опасно. Для тебя в первую очередь. И сам Хэнк… он сложный. Он будет отталкивать, прятаться, делать вид, что ничего не происходит. Не потому что ты ему неприятен, а потому что он так привык. Маркус кивнул, подтверждая её слова. — Мы не против, — добавил он спокойно. — Ни я, ни Норт. Мы с тобой, как бы это ни повернулось. Поддерживать будем, и следить, чтобы ты себе не навредил. Коннор медленно вдохнул, потом выдохнул. В груди всё ещё было тяжело, но уже не так болезненно, как минуту назад. Он посмотрел сначала на Норт с её прямым, честным взглядом, потом на Маркуса с надёжной ладонью на его плече, и почувствовал что не один в этом. Даже если дальше будет сложно. Какое-то время они сидели молча, каждый переварил услышанное признания, словно обдумывая все возможные варианты событий, и сразу же просчитывания исходов. После Коннор заметил что-то странное. Он уловил это не сразу, а каким-то боковым зрением, короткий взгляд Маркуса в сторону Норт, слишком синхронный, слишком знакомый. Он прищурился и медленно перевёл взгляд с одного на другую. — Так, — сказал он наконец, с тихим подозрением в голосе. — Хватит, что происходит? Вы какие-то… странные, и не делайте вид, что это не так. Маркус хмыкнул, но промолчал. А Норт вдруг улыбнулась не широко, не победно, а мягко, почти трепетно. Такой улыбкой улыбаются, когда внутри что-то хрупкое и очень ценное. — Мы просто думали, как тебе сказать, — тихо произнесла она. Пауза. — Я беременна, Коннор. Слова не сразу нашли в нём понимание. Сначала была тишина, короткая, оглушающая, будто воздух в комнате на мгновение стал плотнее. А потом внутри что-то резко, радостно вспыхнуло. — Что?.. — он выдохнул, а уже в следующую секунду обнимал Норт крепко, искренне, почти до боли. — Норт… господи, это же… это невероятно. Он смеялся тихо, счастливо, и чувствовал, как она смеётся вместе с ним, утыкаясь лицом ему в плечо. Потом так же крепко обнял Маркуса, хлопнул его по спине. — Я так рад за вас, — сказал он просто, без пафоса, но от самого сердца. — Правда. Он отстранился, всё ещё улыбаясь, и тут же спросил, будто боясь упустить что-то важное: — А какой уже месяц? — Третий, — ответила Норт, всё ещё сияя. И в этот момент у Коннора будто сложился последний пазл. Он замер, потом медленно кивнул. — Так вот почему… — тихо сказал он. — Вот почему вы отказались от сезона. От Олимпиады. — Да. Мы хотели рассказать тебе раньше, — призналась она. — Но потом у тебя начались тренировки, Бостон, Национальный… Ты был в таком водовороте, что мы решили подождать. Хотели, чтобы ты сначала выдохнул. Коннор кивнул. Теперь это и правда казалось логичным, почти очевидным. Он смотрел на них — на Маркуса с его спокойной, устойчивой уверенностью, на Норт с этой новой, неожиданно мягкой и светлой энергией — и чувствовал тёплую, ровную радость, которой не требовалось слов. Она просто была, спокойно занимая своё место, как будто так и должно было быть. Они ещё немного посидели, разговор сам собой перешёл к будущему, к каким-то простым вещам, к тому, что изменится и что, наоборот, останется прежним. Вечер медленно двигался дальше, не торопясь и не обрываясь. И только спустя время Маркус взглянул на часы, вздохнул и начал собираться. — Нам пора, — сказал он. — Уже поздно. Коннор проводил их до двери, обнял ещё раз Норт, потом Маркуса и закрыл за ними дверь. Квартира сразу стала тише. Он остался стоять в коридоре, прислонившись спиной к двери, и только тогда позволил себе выдохнуть по-настоящему. Глубоко. Медленно. Он был рад за них, искренне. Рад, что этот вечер случился. Рад, что сказал вслух то, что носил внутри. Рад, что больше не держит это в себе. Стало легче. И сейчас этого было достаточно.