Тонкий лёд

Первые дни после Национального оказались странно тихими. Не пустыми — именно тихими, как бывает после сильного шума, когда уши ещё помнят гул трибун, а вокруг уже установилась спокойная, почти осторожная тишина. Коннор действительно отдыхал, настолько, насколько вообще умел отдыхать. Он не выходил на лёд, не надевал коньки, не жил привычными графиками. Сначала тело сопротивлялось: внутри всё ещё жила выученная годами готовность собраться, напрячься, держать ритм. Но день за днём эта внутренняя пружина ослабевала, и вместе с ней выравнивалось дыхание, уходила лишняя резкость из движений, становилось больше воздуха. И почти всё время он проводил у Кары. Приют незаметно стал для него якорем — местом, где с него спадало всё лишнее. Там не было чемпиона, фаворита, «того самого Коннора О’Брайена». Там он просто мыл миски, чистил вольеры, выгуливал собак, позволял им бесцеремонно тянуть себя за рукава и пачкать куртку мокрыми лапами. И странным образом именно здесь, в этом простом шуме, в запахе корма, в тёплой тяжести чужих тел, которые доверчиво прижимались к коленям, к нему возвращалось забытое ощущение нормальности — тихое, устойчивое, настоящее. — Ты теперь наш постоянный волонтёр, — улыбалась Кара, наблюдая, как он терпеливо вычёсывает одного из псов. — Осторожно, я начну брать с тебя смены официально. — Я не против, — отвечал он честно. Она поздравила его с победой почти сразу, без громких слов, по-своему тепло. Сказала, что смотрели всей семьёй, что Лютер переживал молча, с тем самым выражением лица, когда он волнуется сильнее всего. Что Алиса сидела перед экраном, не моргая. — Она очень испугалась, когда ты упал, — добавила Кара мягко. — Потом всё спрашивала, больно ли тебе. Через пару дней Алиса действительно оказалась в приюте. Коннор только вошёл, не успел даже снять куртку, как она бросилась к нему и обхватила за талию так крепко, будто боялась, что он снова исчезнет. — Я скучала, — сказала она глухо, уткнувшись ему в живот. — И я рада, что ты не вернулся. Он засмеялся тихо, чуть хрипло и обнял её в ответ, осторожно, но крепко. Позже она протянула ему лист бумаги, сложенный неровно, с заметными следами карандаша. — Это тебе. Он развернул рисунок и на мгновение замер. Детская, наивная картинка: лёд, фигурка с вытянутыми руками, яркие линии, которые явно должны были быть прыжком. Над фигурой кривовато написанное имя, Коннор. — Я сохранила тебе улыбку, — сказала Алиса серьёзно. — Чтобы ты не забывал. . — Я сохраню рисунок навсегда, — сказал он тихо, убрав рисунок во внутренний карман куртки. Дни прошли в приюте, в простых разговорах, в тёплом шуме жизни, которая не требовала от него ничего, кроме присутствия. Он возвращался домой уставшим, но не выжатым а спокойным. И всё это время телефон молчал. Ни звонка. Ни сообщения. Ни короткого ворчливого напоминания «не лезь на лёд» или «береги локоть». Хэнк не писал. Коннор ловил себя на том, что проверяет экран слишком часто, будто там что-то может появиться само по себе. Потом одёргивал себя. Потом снова проверял. Он не знал, что именно чувствует: обиду, тревогу или просто пустоту на месте привычного присутствия. Но каждый вечер, выходя из приюта, он замечал одну и ту же мысль, возвращающуюся снова и снова, как шаг по знакомой дорожке: тишина тоже может быть ответом. И он пока не знал, что с этим делать. *** В Нью-Джерси всё было знакомым до боли. Дом, в который Коннор возвращался из года в год, не менялся, он словно застывший кадр, где всё уже давно решено и переписано не будет. Мама встретила его на пороге сразу, не дав даже толком снять куртку. Обняла крепко, по-настоящему, так, как умеют обнимать только те, кто давно научился любить без условий и оговорок. В её голосе было столько гордости, что Коннор на мгновение смутился, словно не знал, куда это чувство девать. — Я смотрела всё, — сказала она, пока накрывала на стол. — От первой тренировки до награждения. Ты был… — она запнулась, подбирая слово, — красивым, очень сильным, и главное настоящим. Он улыбнулся, тихо, благодарно, с ней всегда было просто. С ней не нужно было объяснять, доказывать, оправдываться. Она принимала его целиком, как фигуриста, как сына, и человека, который выбрал не самый удобный путь. Отец почти не участвовал в разговоре. Он сидел за столом, ел молча, лишь изредка бросая короткие, ничего не значащие фразы — о погоде, о дороге, о каких-то бытовых мелочах, которые легко заполняют паузы и так же легко забываются. О Национальном он не сказал ни слова. Не спросил. Не поздравил. Словно этого события просто не существовало. Коннор знал эту тишину слишком хорошо. Она никогда не была про спорт и уж точно не про оценки. Всё было гораздо проще и жёстче. Ему хватало одного факта — он гей. Этого оказалось достаточно, чтобы в глазах отца всё остальное обесценилось разом: медали, часы на льду, победы, к которым он шёл годами. И Коннор давно научился не ждать от него ничего другого. Принял. Уложил это знание внутри аккуратно, почти без боли — так, как укладывают вещь, которую нельзя ни выбросить, ни исправить. Ричард держался где-то между. Младший брат сидел чуть отстранённо, но без той холодной глухоты, которая всегда исходила от отца. Он всё-таки поздравил — неловко, коротко, будто до конца не понимая, какие слова здесь вообще подходят и нужны ли они. — Круто, — сказал он, пожав плечами. — Правда. Надеюсь, тебя возьмут в сборную. Было бы… ну, логично. В его голосе не было восторга, но была честность, и этого Коннору хватало. Рождество прошло спокойно. Без скандалов, громких слов, и попыток что-то выяснять. Свечи, запах хвои, тихая музыка на фоне. В какой-то момент Коннор поймал себя на том, что расслабился почти по-настоящему. Как будто позволил себе просто быть здесь, не ожидая удара. Но вечером, оставаясь один в своей старой комнате, он снова и снова тянулся взглядом к телефону. Экран упрямо оставался пустым, Хэнк не писал, и чем дольше тянулась эта тишина, тем отчётливее становилось: дело не в расстоянии, не в праздниках и даже не в занятости. Понимание подбиралось медленно, почти неохотно, будто он сам до последнего не хотел впускать его до конца. Тот поцелуй — короткий, почти невесомый, в щёку — вспоминался слишком ясно. Он вырвался раньше мысли, раньше осторожности, просто случился. В нём не было требования, не было попытки что-то изменить, только честность — прямая, незащищённая, и именно она теперь тревожила сильнее любых слов. Норт была права, Хэнк умел закрываться. Умел отстраняться, когда чувствовал, что что-то выходит из-под контроля, и, возможно, именно это сейчас и происходило. Коннор лежал в темноте, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри медленно, болезненно растёт понимание: он не сделал ничего неправильного, но сделал достаточно, чтобы Хэнк отступил. И от этого было больно — не остро, не драматично, а тихо, тянуще. Так, как болит что-то важное, когда его вдруг убирают из твоей жизни, не объяснив почему. Рождество закончилось. А тишина — нет. *** Возвращение в Детройт получилось тихим, без ощущения «я вернулся». Просто знакомый подъезд, привычный запах в квартире, сумка, поставленная у стены, и тишина, в которой снова стало слышно собственные мысли. Коннор ещё какое-то время ходил из комнаты в комнату, словно проверяя, на месте ли всё. Потом сел на кровать, достал телефон, и почти сразу увидел сообщение. От Хэнка. Если ты готов, завтра можем начать тренировки. Он перечитал строчку дважды. Не потому что не понял, а наоборот, слишком хорошо понял. В этом «если ты готов» было уважение. Пространство. Отсутствие давления. Коннор ответил почти сразу: Да. Конечно, готов. Ответ пришёл не мгновенно, но достаточно быстро, чтобы он не успел начать накручивать себя. Тогда до завтра. И… с прошедшим Рождеством. Коннор поймал себя на том, что улыбается. С прошедшим Рождеством. Хэнк никогда не писал ничего подобного. Раньше всё было сухо, по делу, без этих человеческих зазоров. Жду завтрашнюю тренировку, — добавил Хэнк следующим сообщением. Коннор задержал дыхание. Совсем чуть-чуть. Он никогда не говорил, что ждёт, — подумал он. И почти сразу написал в ответ: Я тоже. Это было маленькое признание. Неопасное, почти незаметное. Утро следующего дня встретило его привычным холодом катка. Коннор вышел на лёд и позволил себе просто ехать без программы, счёта и задач. Круг, ещё один, лёд отзывался телу так, будто они и не расставались. Будто не было этой паузы, этой недели, когда он скучал сильнее, чем был готов признать. Он улыбнулся по-настоящему, широко, и Хэнк это заметил сразу. — Соскучился, — сказал он вместо вопроса. — Очень, — честно ответил Коннор, отталкиваясь и уходя в плавное скольжение. Тренировка действительно была больше похожа на разминку. Хэнк не гнал и не требовал. Следил да, цепко, внимательно, но позволял телу Коннора снова войти в ритм. В какой-то момент он сам вышел на лёд, прокатился пару кругов, не идеально, не по-спортивному, но с той самой уверенностью человека, который когда-то жил здесь. — Ничего не забывается, — буркнул он, останавливаясь рядом. Они поехали по кругу вместе, не спеша, почти синхронно. — Как Рождество? — спросил Коннор, стараясь, чтобы голос звучал легко. Хэнк хмыкнул. — Мы с Коулом уехали в домик в лесу. Рыбалка, тишина, камин. Ни связи, ни интернета. — Звучит… хорошо. — Так и было. Сначала бесило, — честно признался Хэнк. — А потом понял, что мне это нравится. Быть просто отцом, без всего остального. Коннор кивнул, и в этот момент многое встало на свои места: не было игнора, наказания. Была просто другая жизнь, параллельная, в которую он просто не входил. Возможно это было задело Коннора, но он ясно понимал, что есть такие двери, куда ему просто нет входа. — Я был в Нью-Джерси, — сказал он. — У мамы. Всё… как обычно. Они продолжили скользить по льду, рядом, почти плечом к плечу. И в этом совместном движении было что-то важное: не обещание, не признание, а молчаливое согласие идти дальше. Медленно. Осторожно. Но вместе. Они остановились у бортика почти одновременно, будто это тоже было частью какого-то негласного ритма. Коннор опёрся локтями, чувствуя холод металла сквозь ткань олимпийки , и только тогда заметил, как ровно дышит. Лёд больше не требовал усилий он отпустил. Хэнк стоял рядом, положив предплечья на край, смотрел на пустеющее поле катка, где уже гасили свет. Некоторое время они молчали, и это молчание не давило, в нём было удобно, как в правильно подобранной паузе в музыке. — В этом году Олимпиада в Канаде, — сказал Хэнк, не глядя на него. — Ванкувер. Коннор повернул голову. Название отозвалось внутри неожиданно ярко, словно кто-то коротко коснулся струны. — Ванкувер… — повторил он тихо, пробуя слово на вкус. — Да, лёд там хороший, — продолжил Хэнк уже привычным, рабочим тоном. — И арены хорошие. Нам нужно будет начинать думать о программах заранее, даже если списков ещё нет. Коннор кивнул сразу. Без сомнений. Он знал это состояние, когда впереди маячит цель, ещё не оформленная официально, но уже существующая где-то внутри. — Я готов, — сказал он просто. — Можно начинать хоть сейчас. Хэнк усмехнулся краем рта. — Я и не сомневался, но всё равно нам придётся быть умнее, не только усерднее. Олимпиада это не про «больше», это про «точнее». Эта серьёзность, это спокойное «мы» в его словах заставило Коннора выпрямиться чуть сильнее. Не из напряжения, а из желания соответствовать. — Пресс-конференция будет примерно через неделю, — добавил Хэнк. — Там и объявят списки. Он наконец посмотрел на Коннора. Взгляд был прямым, уверенным. — Ты попадёшь. Коннор не сразу ответил. Внутри что-то мягко сжалось, как от слишком точного попадания. — Спасибо, — сказал он тихо. И добавил, честно: — Мне важно это слышать, от вас. Хэнк лишь кивнул — спокойно, будто это и правда было само собой разумеющимся. После этого всё пошло привычной чередой. Раздевалка встретила знакомым шумом, коньки легли в сумку почти на автомате, и в этих выверенных движениях тело наконец начало отпускать напряжение, которое держало его весь прокат. Коннор уже застёгивал куртку, когда краем глаза заметил, что Хэнк не спешит уходить. Тот стоял чуть в стороне, неподвижно, будто всё ещё что-то взвешивал про себя. — Подожди, — сказал он и наклонился к своей сумке. Коннор обернулся и замер. В руках у Хэнка был небольшой круглый аквариум. Простой, прозрачный; внутри медленно, почти лениво двигалась синяя рыбка, переливаясь от глубокого индиго к светлому, почти серебряному. На секунду всё вокруг словно отступило, и мир сузился до этого стеклянного круга. — С Рождеством, — сказал Хэнк так буднично, будто речь шла о чём-то совершенно обычном. Коннор не сразу смог вдохнуть. Мысли рассыпались, не складываясь ни во что цельное, и сквозь эту пустоту вдруг проступило одно ясное, почти болезненное понимание: Хэнк помнил. Ту остановку у витрины. Его взгляд. Ту тишину, в которой Коннор тогда впервые почувствовал тепло просто от созерцания. — Я… — голос предал, пришлось сглотнуть. — Я не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — отозвался Хэнк спокойно. — Я подумал, ей будет лучше у тебя, да и она тебе понравилась тогда. Это было сказано без пафоса и без подтекста — и именно поэтому тепло поднялось так резко, почти невыносимо. Коннор осторожно принял аквариум, бережно, словно боялся, что любое резкое движение может спугнуть не только рыбку, но и сам момент. Вода мягко качнулась, синяя вспышка скользнула внутри стекла, и он тихо улыбнулся, по-настоящему, не пытаясь сдержать это чувство. Где-то под рёбрами что-то наконец встало на место. Не громко, но достаточно, чтобы понять: он не один в том, что чувствует. Дорога до дома прошла тихо. Машина скользила по вечерним улицам Детройта, и город за окном уже не давил, а словно отступал, оставляя внутри спокойствие, редкое и хрупкое. Коннор сидел, придерживая аквариум обеими руками, будто боялся, что если ослабит хватку, момент тоже может выскользнуть. — Мы же помним про Новый год, — сказал Хэнк, не отрывая взгляда от дороги, словно это было между прочим, но голос выдал внимательность. — Ты не передумал? Коннор повернул голову, посмотрел на профиль мужчины, на сосредоточенную линию челюсти, на привычную собранность. — Не забыл, — ответил он сразу. — Я же говорил. Мне очень нужно увидеть Сумо. Хэнк хмыкнул. — Конечно, Сумо, у вас с ним какая-то подозрительно сильная связь. — Абсолютно, — с серьёзным видом подтвердил Коннор, но в уголках губ уже дрогнула улыбка. — Я вообще-то с вами общаюсь исключительно из-за собаки. Не более. Хэнк коротко фыркнул, качнул головой. — Я так и знал, всё это время меня просто использовали. — Безжалостно, — подхватил Коннор, уже откровенно усмехаясь. Эта лёгкость, эта возможность поддеть друг друга без напряжения, без оглядки, вдруг показалась ему чем-то особенно ценным. Не ледяным спокойствием тренировок, не выверенной поддержкой перед стартом, а именно этим живым, настоящим. Машина остановилась у его дома, Хэнк заглушил двигатель, на секунду задержался, будто хотел что-то добавить, но в итоге просто сказал: — Отдохни сегодня. И… береги подарок. Коннор кивнул, осторожно вышел, забрал аквариум, придерживая его ближе к груди. — Спасибо, — сказал он тихо. — За всё. Хэнк лишь махнул рукой, но взгляд задержался на нём дольше, чем требовалось, и Коннор унес это ощущение с собой. Квартира встретила его тишиной и теплом, которые после улицы показались почти плотными. Он аккуратно поставил аквариум на стол в гостиной, там где днём всегда ложился мягкий свет из окна, и только потом медленно стянул куртку, не торопясь, будто боялся неловким движением разрушить хрупкое равновесие внутри. Вода в стеклянном круге чуть колыхнулась, синяя рыбка плавно прошла по дуге, оставляя за собой тонкий след движения. Коннор опустился на стул, опёрся локтями о стол и наклонился ближе, не отрывая взгляда. — Ну привет, — прошептал он, сам не понимая, зачем говорит вслух. Он просто смотрел как цвет переливается, и понял что эти движение успокаивают. А где-то внутри, впервые за долгое время, ничего не требовало немедленного решения. Где-то там был лёд, Олимпиада, списки, ожидания. А здесь — свет, тишина и маленькая синяя жизнь, о которой кто-то подумал заранее. И Коннор улыбался по-настоящему.                                                                                     **** Тренировочные дни текли ровно, почти незаметно, словно время решило дать им передышку. Они выходили на лёд без спешки, без привычного давления сроков, и в этом было что-то новое редкое. Программы для Олимпиады рождались не как обязанность, а как разговор: движение как ответ, пауза как вопрос. Хэнк иногда останавливался у борта, прищуривался, смотрел, как Коннор скользит, и говорил негромко: «А если здесь сделать движение более плавными?» Коннор пробовал, падал, снова поднимался, и вдруг находил именно то, что отзывалось внутри. Они не знали списков, не знали, будет ли Ванкувер реальностью, но почему-то это перестало иметь значение. Им было достаточно того, что они делают это вместе, честно, внимательно, без суеты. А потом незаметно подкрался Новый год. Вечером Коннор подъехал к дому Хэнка с ощущением странного, тёплого предвкушения, будто ехал не в гости, а куда-то в уже знакомое. Дверь едва успела открыться, как он, не разуваясь толком, опустился на колени. — Суууумо, — протянул он с искренним восторгом, и сенбернар тут же навалился всем весом, радостно фыркая и виляя хвостом. — Какой ты хороший мальчик, господи… — Я так и знал, — пробормотал Хэнк сверху, наблюдая эту сцену с притворным раздражением. — В этом доме я явно лишний. Коннор поднял голову, сощурился, в глазах мелькнула озорная искра. — Хотите, я и вас за ушком почешу? — с самым невинным видом предложил он. — Скажу, какой вы хороший мальчик. Хэнк на секунду замер, потом поперхнулся воздухом и расхохотался громко, неожиданно, так, что смех прокатился по прихожей. — Господи… — выдохнул он. — Вот уж не ожидал от тебя такого, Коннор О’Брайен. — Не ожидали? — спокойно парировал Коннор, поднимаясь и всё так же поглаживая Сумо по голове. Хэнк благополучно решил оставить этот вопрос без ответа. Кухня встретила их знакомым теплом. Ничего не изменилось с прошлого раза, и это странным образом успокаивало. Коннор сразу занял пространство, открыл шкафчики, нашёл нужные ножи, разложил продукты, будто делал это здесь всегда. Хэнк крутился рядом, пытался быть полезным, иногда мешался, иногда попадал в такт. — Ты режешь слишком аккуратно, — заметил он, заглядывая через плечо. — Профессиональная деформация, — отозвался Коннор. — Если делать, то хорошо. Они говорили не торопясь — о ерунде, о том, как Хэнк однажды сжёг ужин, о том, как Коннор в детстве ненавидел новогодние свитера. О жизни — вскользь, без давления. О соревнованиях — ровно столько, сколько хотелось, не больше. Между фразами оставались паузы, и эти паузы не требовали заполнения. В какой-то момент Коннор поймал себя на том, что ему удивительно спокойно. Не потому что всё стало ясно или просто, нет, просто сейчас, здесь, можно было не держать себя в узде. Можно было быть собой, рядом с Хэнком, на этой кухне. В этом тихом, почти домашнем вечере, где Новый год начинался не с курантов, а с едва уловимого ощущения: он на своём месте. За стол они сели уже тогда, когда кухня наполнилась тем особым теплом, которое остаётся после совместной готовки. Не от плиты — глубже, от присутствия. От тихого, почти незаметного «мы», которое возникает само, когда каждый делает что-то для другого и никто не считает это важным. Свет был мягкий, желтоватый, вечерний. За окном темнело быстро. Коннор ел не торопясь и вдруг поймал себя на странной вещи: он не считает куски, не думает о составе, не просчитывает завтра. Это ощущение было непривычным и неожиданно тёплым. Он поднял взгляд на Хэнка, задержал его на секунду дольше обычного, словно примеряясь к вопросу, и всё-таки решился. — Расскажите про Коула, — сказал он спокойно, без нажима. — Чем он сейчас живёт? Хэнк не ответил сразу. Он откинулся на спинку стула, задумчиво покрутил вилку в пальцах, словно проверяя, насколько глубоко можно пойти. — Учёба, — наконец сказал он. — Колледж. Ничего экстраординарного. Упрямый, как чёрт. И… хороший. Лучше, чем я был в его возрасте. В его голосе не было показной гордости, скорее тихое, выстраданное принятие. Коннор уловил это мгновенно. — Вы хотели быть отцом? — спросил он мягко, почти осторожно. — Я не думал, что стану им, — честно ответил он. — Если совсем откровенно. Мне казалось, что я слишком… поломанный для этого. А потом он появился, и выбора уже не было. Он замолчал, сделал глоток воды, словно собираясь с мыслями. — Жалею, что часто был жёстким, что путал требовательность с заботой. Долго учился говорить с ним нормально, не через приказы и ожидания. Коннор кивнул. Не потому что нужно было что-то сказать — потому что он понял. Почувствовал это кожей. — Вы стараетесь, — тихо сказал он. — Это видно. Хэнк посмотрел на него внимательно, чуть дольше, чем требовал разговор, и вдруг сменил направление. — А ты? — спросил он. — Когда понял… про себя? Коннор не вздрогнул. Не закрылся. Он только выдохнул чуть глубже, позволив вопросу лечь туда, где он давно уже был прожит. — Рано, — ответил он после паузы. — Лет в пятнадцать. Сначала испугался, потом… стало всё равно. Я просто понял, что это часть меня, не проблема, не этап, а просто я. Сложнее было не с собой, а с другими. Хэнк молча кивнул, он не спрашивал дальше и в этом было уважение. В этот момент Сумо тяжело вздохнул и уложил свою огромную голову Коннору на колени, будто счёл разговор достаточно серьёзным, чтобы потребовать внимания. Коннор улыбнулся, машинально  запустил пальцы в густую шерсть, погладил между ушей, мягко почесал там, где пёс особенно любил. Тепло. Спокойствие. Медленное течение времени. Разговор продолжался без усилий, словно сам знал, куда идти. Вопросы и ответы переплетались, не оставляя острых углов. Коннор чувствовал, как Хэнк раскрывается не резко, не полностью, а ровно настолько, насколько готов, и это было важнее любых признаний. Ему не нужно было знать всё, ему было достаточно быть здесь за этим столом, в этом тихом вечере, рядом с человеком, которого он хотел узнать по-настоящему. Они ещё какое-то время оставались за столом, хотя тарелки давно опустели. Разговор постепенно стихал, не обрываясь, просто растворяясь в тишине. Хэнк поднялся первым, налил себе виски, задержал бутылку в руке и посмотрел на Коннора вопросительно. — Будешь? Коннор покачал головой и чуть улыбнулся той самой спокойной, уже привычной улыбкой, без защиты. — Нет, слишком рискованно, меня и от вина тогда… — он неопределённо махнул рукой. — А от виски я, боюсь, вообще перестану соображать. Хэнк хмыкнул. — Слабак. — Ответственный взрослый, — парировал Коннор, и в этом не было ни напряжения, ни попытки казаться кем-то другим. Хэнк ничего не сказал, только усмехнулся и поставил чайник. Через пару минут он протянул Коннору кружку с чаем, слишком горячую, с паром, от которого мгновенно запотели бы очки, если бы они у него были. Коннор аккуратно обхватил кружку ладонями, будто в этом жесте было что-то заземляющее. Они переместились в гостиную, сели на диван, не вплотную, но и не далеко. Телевизор загудел фоном, каналы щёлкали один за другим, пока Хэнк вдруг не остановился. — Вот, — сказал он. — Это. Экран показывал старый фильм, зернистый, с выцветшими цветами, Хэнк чуть прищурился. — В мою молодость это крутили каждый Новый год. Везде. Никуда не спрятаться. — «Один дома»? — уточнил Коннор, с искренним интересом наклоняясь ближе. — Он самый, — буркнул Хэнк. — Сейчас это выглядит… ну, мягко говоря, странно. Коннор посмотрел на экран внимательнее. Маленький мальчик, огромный дом, двое взрослых мужчин, которые раз за разом попадают в ловушки. — Подожди, — сказал он. — Но это же… он реально один, и они взрослые, это даже страшно, если подумать. Хэнк фыркнул. — Если подумать — да. Но если не думать, а смотреть, как им прилетает утюгом по голове, становится смешно. Коннор хмыкнул, соглашаясь, и они продолжили смотреть. Иногда Хэнк качал головой, бурчал что-то вроде «ну кто так падает» или «да он бы уже умер», иногда коротко смеялся, хрипло, без стеснения. Коннор ловил эти моменты боковым зрением, отмечал, как лицо Хэнка меняется, как в нём появляется что-то почти мальчишеское не в поведении, а в реакции. — Всё-таки нелепо, — сказал Коннор в какой-то момент. — Но… уютно. — Вот, — отозвался Хэнк. — Именно. Нелепо, но уютно, поэтому и смотрели. Они спорили о моментах фильма, перебрасывались короткими репликами, иногда замолкали, просто позволяя кадрам идти дальше. Сумо устроился у ног Коннора, тяжело вздыхая, и тот машинально опустил руку, погладил его по голове, не отрывая взгляда от экрана. А потом внезапно пришёл этот момент: бой курантов. Телевизор стал громче, за окном вспыхнули первые фейерверки, резкие и яркие. Хэнк выпрямился, глянул на часы, потом на Коннора. — Ну… — сказал он, чуть неловко. — С Новым годом. Коннор улыбнулся медленно, глубоко, так, как улыбаются, когда внутри спокойно. — С Новым годом, Хэнк. Они не обнимались резко, не делали громких жестов. Просто обменялись этим взглядом, тёплым, внимательным, чуть задержанным. За окном хлопали салюты, телевизор что-то говорил о счастье и новых началах, а внутри у Коннора вдруг оформилось простое, ясное ощущение. Ему хотелось провести этот год здесь, рядом. Не загадывая дальше.