Чернота

Ноги медленно коснулись земли. Тёплое, такое непривычное для этих краёв, чувство разлилось по телу приятной дрожью, начиная от нервных окончаний нижних конечностей. Свежесть и зеленость травы под босыми ногами ощущалась буквально каждой клеточкой. Это было так неожиданно, — будто бы, прожив добрые семнадцать лет в ненасытном климате суровой зимы, тебе уже и лето перестанет казаться чем-то благоговейным. Словно и не бывало его в этих окрестностях, как такового. Зелень была повсюду — май никого не щадил. А хотелось бы скорее лета, настоящего, пылающего новыми возможностями. Но, увы, до него ещё дожить надо, как говорится, — череда контрольных не за горами. Мы всё ещё школьники, как-никак, даже если давно выросшие и… сменившие позиции. По крайней мере, хоть это воскресенье не такое обязывающее, как многие предшествующие. Просто очередной тёплый денёк в обилии благоуханных трав и медоносов, густых зарослей ежевики, не подрезаемых с того самого дня, около домика, затерявшегося на лесной полянке, да верная кошка Джоанна рядышком на крылечке, что уже пару минут трётся о край ночной сорочки нежно-пудрового оттенка. Всё ничего — да только на душе больно, что никакой летней аффирмацией не вылечить. Слишком притворно. Слишком… незаслуженно?.. А завтра — опять в школу. Опять делать вид, что ты «идеальная ученица» да ещё и «первая скрипка на деревне», в которую влюблены все парни околодка, даже не самые… благополучные. И не только они, кстати. Спасибо «лисьей» натуре, удружила — теперь каждый, кто каким-то образом заметит непохожесть на нормальных людей, эти противно торчащие ушки, которые всё время норовят выпутаться из-под ободка с бантиком, — по-другому просто нельзя, а вдруг подумают что ведьма и инквизировать возжелают, — непременно разнесёт весть по всему посёлку о странной девушке-лисице, с недавних пор ставшей проявлять какую-то «неликвидную» силу самой Матушки-Природы. Слишком это достаёт. А хочется простого, человеческого — чтобы не возводили тебя на хрен знает какую вершину Эвереста; чтобы перестали, наконец, поклоняться и делать вид, будто бы нет в этой школе никого, достойного твоей харизмы, — мол, и соревноваться-то в этом захолустье не с кем, особенно после того, как единственные друзья родом из лесного царства ушли восвояси, а самый родной человек предпочёл оставить этот бренный мир. Дедушка… Она правда скучает. Прошло уже грёбанных полтора года с похорон Харитона, — которого внезапно решили похоронить как «Хозяина Леса», — а кажется, всё было только вчера. И смотриться тяжело, даже десятикласснице с, казалось бы, большим багажом знаний и моральных ценностей, привитых, само собой, родным дедушкой — единственным человеком, что был тебе близок до твоих семнадцати лет. Теперь же всё кончено. Даже лесная братва, будь она неладна, — в свои лучшие годы загубившая сотни детских душ, — уже не поднимет настроение как раньше; проще говоря, потому что их нет. Никогда не существовало для неё в качестве тех самых «проводников к счастью». Просто лесные духи, по заветам дедушки, обязующиеся уйти вглубь леса, как только получат дар, удостоенный цикла в тридцать лет. И, кажется, они, ведомые истинным Хозяином, — той самой рогатой тварью, фавном-переростком под три метра, играющим на костяной флейте забвения, — действительно получили его; забрали самое ценное, сделав внучку уязвимой для прививания той своей, лесной воли — воли лисицы, образ которой сочли бы за ведьминский, узнай они об истинной природе своей негласной «королевы». Как же противно. Интересно, сколько этому тошнотворному стереотипу лет? Больше десяти точно. А один из одноклассников, — вернее, их уже двое стало; стоило в январе девяносто девятого ещё одному «фанатику» перевестись, — поди, до сих пор на неё молится, не зная главного секрета первой красавицы их деревни. Какие наивные. Джоанна коротко мяукнула, прерывая поток горьких мыслей. Полина машинально почесала кошку за ухом, чувствуя, как собственные пальцы едва заметно подрагивают. Завтра — понедельник. Завтра снова нужно будет затягивать этот проклятый атласный ободок так туго, чтобы кожа на висках натягивалась, скрывая то, что природа — или Лес? — решила выставить напоказ. Лисьи уши, мягкие и чуткие, предательски дёргались на каждый шорох в малиннике, заставляя Полину вздрагивать. В школе это называли «аристократичной чуткостью» Альфы. Если бы они только знали, что эта Альфа слышит, как в кабинете биологии на втором этаже скребётся мышь, пока она сидит на литературе на первом. В их маленьком мире всё казалось предопределённым. Ромка Пятифанов, — что в одночасье потерял к ней интерес к концу шестого класса, просто потому что вдруг стал «нетрадиционной» ориентации, частенько став заглядываться на одного белобрысого, с коим они первое время даже Морозову делили, да и то по «инициативе» самого Пятифана, которого Полина, как могла, пыталась отвадить, пока сам не… охладел внезапно, — ожидаемо агрессивный Альфа с повадками волчары позорного, чей рык заставлял затихать коридоры. Антон… Антон был странным, пограничным, но его статус Беты давал ему право на ту самую «нормальность», о которой Полина могла только мечтать. И была Екатерина, мать её училку, Смирнова. Катя, которая до сих пор оставалась «чистым листом». В шестнадцать с половиной её лет это считалось почти патологией, аномалией, но Пятифанова это только подзадоривало. Впрочем, как и всегда, — тут уж не до уважения «мамочкиной старосты» было. Она правила классом на правах старой харизмы, не опираясь на феромоны или инстинкты. И именно эта её неопределённость, эта человеческая чистота, пугала Полину больше всего. «Как я могу смотреть на неё, когда внутри меня ворочается рыжий демон, требующий если не сожрать, то подчинить?» — думала Полина, кусая губы. В восьмом классе, когда их соперничество вдруг треснуло, обнажив общую пустоту в душах, Катя стала для неё спасательным кругом. Но теперь, когда статус Альфы пульсировал в венах Полины горячим свинцом, их дружба стала похожа на хождение по тонкому льду чёрного озера. С той самой водой Ольшанки, проклятие которой намеревалось затащить любого зазевавшегося в свою бездну. А теперь, по законам жанра, этим занимается внучка краеведа и лесничего в прошлом. Вынуждена заниматься. Просто потому что по-другому не может. Лес не пускает. Смерть дедушки Харитона выбила последнюю подпорку. Он был единственным, кто знал, как усмирять «зверя». Теперь же, когда его пианино молчало в пустой комнате, — девушке было слишком больно видеть его в своей, дышащей творчеством комнатушке, где даже её собственная скрипка играла по большим религиозным, — Полина чувствовала, что Лес подходит к самому порогу. Тот самый — трёхметровый, рогатый ужас из её детских кошмаров больше не пугал — он казался… родственником. Навязчивым опекуном, который ждёт, когда она наконец сбросит этот дурацкий ободок с бантом и уйдёт в чащу, чтобы никогда не возвращаться к контрольным по алгебре. Но Катя… Катя пахла не лесом. Она пахла клубничным шампунем, — что в какой-то мере даже бесил иногда, ибо с этим шлейфом Смирнова не расставалась с самого начала школы; а за резинку-клубничку и такой же кошелёк, утерянный ею в порыве сопротивления, пока ту тащили куда-то, однажды жизнью не поплатилась в проклятом Чёрном Гараже, подробностей чего Полина знать не хочет, но в гуще чего оказались её внезапно сплотившиеся в шестом классе два «соперника» за сердце лесной красавицы, чудом спасшие тогда двенадцатилетнюю Катьку, несмотря на её стервозные замашки. Дешёвым лаком для волос и школьным мелом, в конце концов, — это уж совсем когда приспичит снова погрызться за место под солнцем; хотя Лилия Павловна, бессменная классуха, явно всегда была бы на стороне дочери. Или нет… если требует от той полной отдачи, иногда даже недостижимой, но, по её мнению, «обязательной для отличницы». Этот запах был единственным, что удерживало Полину в человеческом обличье. Смирнова, чёрт бы тебя побрал. Ты слишком приторна, но и слишком… идеальна? Императрица Екатерина, ёб твою мать. Майский воздух в этом году был густым, как липовый мёд, и таким же приторным. Полина стояла на крыльце, впиваясь пальцами в резные перила, которые дедушка когда-то лакировал с особой любовью. Теперь лак облупился, как и её вера в то, что «всё будет нормально». Её левая рука невольно потянулась к голове, поправляя широкий, чёрный ободок, что уже не сливался с её густыми, смоляными волосами – девушка добровольно перекрасилась в рыжий класса так с восьмого. Уже тогда, видимо, в ней и начали пробуждаться те самые, «лисьи» задатки. Под атласной тканью что-то едва заметно дернулось. «Сидеть. Не сейчас», — приказала она самой себе. Быть Альфой в семнадцать — это не только привилегия диктовать волю в школьных коридорах, это ещё и проклятие вечного самоконтроля. Смерть Харитона сорвала предохранители. Он был её «заземлением», – тем, кто играл на скрипке, утихомиривая рыжего зверя внутри внучки. Теперь скрипка молчала в футляре, покрываясь пылью в дальнем углу её некогда невинной и вдохновляющей комнаты; а зверь рос, питаясь горем и одиночеством. Даже Рома – волк поневоле, ставший таковым с девяносто лохматого, когда, спасибо той же Катьке, просочились слухи об избиении первого собственным отцом-отморозком; осевший в своей брутальной уверенности, чьё рычание теперь чаще было направлено на защиту своего «тихого омута», чем на драки, – не выглядел сейчас совсем уж одиноко. Хотя родаки явно забили огромный болт, а одного даже в тюрьму упекли, не сделав ни малейшей поблажки за долг перед Родиной во время ожесточённых боёв под Афганистаном. Даже удивительно, как люди меняются, стоит им найти кого-то более «расового», смежного себе и со схожей точкой зрения. Антоха, наконец. Тот самый, что отказался от любви с Морозовой в угоду «понятиям», – видимо, всё же побаивался «праведного гнева» Пятифанова, – вечный «Бета-зайчик», чей волчий оскал иногда проглядывал сквозь изящные очки в округлой оправе, но он предпочитал оставаться в тени, оберегая подросшую Олю. К слову, Оля в свои одиннадцать уже вовсю рисовала странные маски в школьных тетрадях, и Полина кожей чувствовала — девочка видит её уши даже сквозь ободок, когда обе, якобы случайно, пересекаются на больших переменах за одним столом, мило беседуя с общим «якорем». Проще говоря, заяц нарасхват. А ещё заяц всё – поплыл, что называется. От волка с ножичком, хотя Пятифан, скорее, баран в волчьей шкуре. Прости, Бяш, что твои убеждения о волках были безбожно подорваны. Но Катя. Катя Смирнова была системным сбоем. Она не пахла ни силой, ни подчинением. Она пахла клубникой, кондиционером для белья с ароматом лилий, – привет мамочке, – и тем самым едким лаком для волос, который заставлял нос Полины морщиться, а сердце — пропускать удар. Катя оставалась «пустой» в плане статуса, но её харизма перекрывала любые феромоны.

***

Внезапный скрип калитки на рассвете нового дня, что уже по определению не мог быть похож на все предыдущие, заставил Полину вздрогнуть. Слух Альфы уловил знакомый ритмичный цокот каблуков по деревянному настилу тропинки. Этот звук она узнала бы из тысячи. — Морозова! Ты опять в облаках витаешь? — голос Кати разрезал тишину воскресного вечера. — Я тебе звонила три раза. У нас завтра физика, а ты, староста по духу, но не по документам, даже конспекты не забрала. Катя остановилась у подножия крыльца. На ней была короткая джинсовка и та самая юбка, которую Лилия Павловна наверняка сочла бы «вызывающей для будущей медалистки». Смирнова прищурилась, глядя на Полину снизу вверх. Нет, не потому что Альфа вдруг была ниже; Катька как была чуть выше «полторашки», так таковой и осталась. Просто при Полинкиных ста семидесяти сантиметрах, чем рыжая теперь не только в душе даже перед Пятифановым гордилась, шансов «доминировать» было мало, – потому первая и решила пока посидеть, дабы не давать однокласснице очередной повод для излишних комплексов. Уютно, чёрт возьми. Слишком... тепло как-то для затерянного в тайге посёлка. А сейчас и того жарче стало, не находите?.. — Ты чего босая? Простудишься, и кто будет на линейке скрипку мучить? — Дедушка умер, Кать. Скрипку мучить некому, — тихо отозвалась Полина, чувствуя, как лисье начало внутри неё делает стойку. Запах Кати ударил в ноздри — сегодня он был особенно острым. Клубника с оттенком чего-то металлического, тревожного. Катя сделала шаг по ступеням, сокращая дистанцию. Её неопределённый статус сейчас казался Полине самой большой загадкой вселенной. Кем она станет? Чью шею захочет прикусить или кому подставит свою? — Перестань. — Катя подошла вплотную, и Полина почувствовала тепло, исходящее от её кожи. — Деда Харитона не вернёшь. Но ты... ты какая-то не такая в последнее время. Бледная. И этот ободок... Ты его вообще снимаешь? Смирнова протянула руку, намереваясь в шутку коснуться банта, но Полина перехватила её запястье, на доли секунды притягивая блондинку к себе и закусывая свои израненные временем губы в каком-то игривом, но неясном для Кати, жесте. Хватка Альфы была стальной, неоправданно резкой. И попытка доминирования – хотя, по сути, она и должна была последовать в сложившейся ситуации, не будь Поля той самой, роковой красоткой, сменившей благородную смоль волос на рыжее... безумие. Но в глазах Кати не было страха. Там, в этих ядовито-зелёных блюдцах, было любопытство, смешанное с тем самым влечением, которое они обе старательно игнорировали с восьмого класса. — У тебя зрачки... — прошептала Катя, не пытаясь вырваться. — Они узкие, Полин. Как у кошки. Или... — У лисицы. — выдохнула Морозова, чувствуя, как Лес за её спиной одобрительно зашумел листвой. — Тебе лучше уйти, Кать. Пока луна не встала. Пока я ещё могу притворяться «первой скрипкой». Катя вдруг улыбнулась — той самой стервозной, но необъяснимо притягательной улыбкой, которая когда-то сделала её королевой школы. — А если я не хочу уходить? Если мне надоело быть «чистым листом» в твоём зверинце? Она подалась вперёд, и Полина поняла: секрет, который она хранила с шестого класса, вот-вот перестанет быть только её ношей. Лес звал её, но Катя звала громче. И в этом зове не было магии — только чистая, человеческая (точно ли?) жажда близости. Рыжие, но ненатуральные волосы разметались по плечам, странным образом притягивая обладательницу пшеничной косы, которую сейчас, вторя «идеальной скрипачке», Катерина вдруг решила расплести. И не зря, как видно. Потому что в следующую секунду, поддавшись «лисьей» натуре обольстительницы, Полина, перекрывая обзор Смирновой на всё, что только можно, мягко, но властно, – как делают только изящные Альфы, но точно не грубиян Пятифанов, – притянула опешившую на пару секунд Катю к себе, жадно впиваясь в её влажные губы, что блондинка предварительно смазала фруктовым блеском. Плутовка. А плутовок наказывать надо – хотя одну уже лес, видимо, наказал, даровав той пожизненное проклятие лисицы-оборотня. Катя больше не сопротивлялась, полностью доверившись процессу. Полина Морозова всегда, сколько староста помнит себя и её в одном классе, отыгрывала какой-то образ доминантки. Правда, все эти годы он был неясным; больше похожим на желание брюнетки в прошлом присвоить себе что-либо, принадлежащее ей по праву. А сейчас, кажется, девочка, ведомая лесной магией, заигралась. И староста тоже... доигралась. Со своими замашками отличницы и первой во всём, раз теперь вынуждена расплачиваться подчинением едва ли не главной своей соперницы. Но ведь это всё кануло в реку Ольшанку, наглухо пустив корни прошлого где-то на пустыре, за лесом. Да и не согласиться трудно – слишком сладок плод, чтобы добровольно от него отказаться. Да и плод-то – не абы что, а самая настоящая ежевика, кустов которой вокруг дома Морозовых пруд пруди, только зарощенных. Зато пахнет вкусно, хоть и не особо вяжется новое «амплуа» Полины с её прежним образом «брюнетки-вамп», с которым девушку привыкли ассоциировать чуть ли не все в грешной, семидесятой школе. Старые, глупые стереотипы. Теперь она другая. И Кате это явно нравится, раз блондинка уже минут так шесть нервно, словно боясь потерять так легко, как и обрела новую «подружку», покусывает нижнюю губу одноклассницы и сжимает плечи рыженькой своими идеально ухоженными ладонями, взамен получая неимоверные ласки с почти родственной близостью и роскошным обаянием лисы, которое даже Пятифанову-волчаре и не снилось.