Чернота

Стрелки часов медленно перевалили за десять утра, но идеальная во всём, но всё ещё не принятая обществом (и тут даже не о неприязни половины класса, в частности Роминой, шла речь) Катерина отчего-то не спешила домой. Видимо, неосознанно боясь матери, иногда делала себе дни детокса от «правильной» жизни, — хоть и рисковала знатно своей репутацией при школе. Пыталась, по крайней мере. — Я к тебе чего заявилась-то… — пробубнила Катя, слегка поправляя складки на идеально выглаженной блузке, не желая расставаться с имиджем примера класса даже на выходных. — Там Антошка-то наш проект какой-то замутил… я думала, может, интересно будет. Ты ж вроде как, класса с шестого, на него глаз положила, всё время отбивая его у Ромыча. Смотри уж, как бы не пришлось отбивать в самом прямом смысле, а не из твоего великодушного желания помочь новенькому не вляпаться в банду, с которой он чуть ли не в первый день его перевода к нам поквитался. Да-да-да! Опять это поддакивание, слишком хорошо знакомое Полине за все годы учёбы в одном классе со… змеёй. Точно. Раз уж со статусом не определились — так пусть хоть тотемное животное имеет. Гордое, надменное. Но очень ей подходящее. Чёртова змейка с глазами-щёлочками. Стоит тут и промышляет, поди, очередной сплетней, прикидываясь подружкой. Ну нет. Сегодня твои махинации, Катенька, не сработают. Устарели. Как и привязанность к белоснежному «зайчику», подмятому под бочок облезлого, дворового волка. Собаки, чего уж там. Зато собаки с карманным ножом, о как. Но это «змеиное» коварство Кати всегда было её главным оружием, но сейчас, на залитом солнцем крыльце, оно казалось Полине почти детским. Лисица внутри неё лениво потянулась, выпуская когти в подсознании. Полина медленно перевела взгляд на Катю. Солнце играло в светлых волосах старосты, заставляя её щуриться, отчего сходство со змеёй становилось почти пугающим. Катя стояла, сложив руки на груди, – воплощение школьного порядка в мире, который для Полины давно перестал быть упорядоченным. — Проект, значит? — Полина усмехнулась, мягко отстраняясь от разгорячённого тела Екатерины, что всё ещё пылало самозабвенной страстью и мольбой быть рядом и принадлежать только ей одной. — Катенька, мы обе знаем, что проект Антона — это попытка выжить между молотом и наковальней. А то, что ты называешь «глаз положила»… это было в другой жизни. До того, как Лес решил, что я ему задолжала. А если уж я и задолжала — то только тебе, ибо вряд ли уже выберусь из этого плена с лисьим шипением в голове. Она сделала шаг вперёд, сокращая то минимальное расстояние, которое ещё позволяло Кате чувствовать себя в безопасности. Запах клубники от волос блондинки стал удушающим. — И не называй его «зайчиком», — добавила Полина тише. — Наш Тоша давно перестал жевать морковку. Он теперь делит одну кость с Пятифановым. И, судя по тому, как Ромка на него поглядывает иной раз — он своего не отдаст. Даже мне. Даже если бы я захотела. И Бяшка-то, омежка этот поганый, не остановит своего кореша. — Бяша-то? Ну… — Катя заметно стушевалась, подбирая подол сарафанчика тонкими пальцами. — Я уж думала, что Тохе эту роль сама судьба отдаст, а тут воно как оказалось… Знаешь, я даже не удивилась бы, если бы они с Ромой решили вдруг поменять «понятия». Иной раз смотришь на Пятифанова — ну вылитый бета, если не, как ты говоришь, омега поганый. А Антон не такой. Он не заслужил всей это хуйни с травлей и вечными ярлыками. В прошлом, естественно. Катя медленно качнулась на носочках, заботливо убирая выбившуюся прядь над лицом Полины. Рыжие волосы, хоть и напрочь перекрашенные, вкупе с превосходными глазами глубокого, морского оттенка — вот то самое, необходимое комбо для того, чтобы идеалистка Смирнова, забыв о прежних, неимоверно глупых разногласиях, наконец-то растворилась в Морозовой полностью. И этого она чертовски хотела, — не приди она спозаранку почти в самую чащу леса ради какой-то там «мимолётной перепалки». — Ты такая милая, когда говоришь об этой пресловутой подмене понятий. Обожаю. — блондинка была готова наброситься на Полину, повалить её прямо здесь, на этом крыльце, но… слишком уж она сейчас была «неопределённая». Но и метаться было уже поздняк — как наверняка выразился бы Ромка, тем более, что сам давно определился с выбором. — Моя сучка, продолжай, лисонька дорогая, мне нравятся твои акты «укрощения по-морозовски». Конечно, Катя не являлась доминирующей — это был факт. Но природа её, что тянулась с шестого класса, если не раньше, просто не давала ей другого выбора. Кроме как вновь показать зубы, которые Полина, признаваясь самой себе в тишине ночи, и полюбила столь внезапно, как и перестала грызться со Смирновой-сплетницей за каждую новую пятёрку в дневниках у обеих, на которые сейчас, откровенно говоря, было наплевать. На залитом солнцем крыльце повисла тяжёлая пауза. Полина смотрела на Катю, и в её глазах, обычно глубоких и спокойных, сейчас плясали рыжие искры. Матерное слово из уст «идеальной» Смирновой прозвучало как выстрел в тишине читального зала — нелепо, остро и чертовски честно. Полина медленно спустилась на одну ступеньку, оказываясь на одном уровне с Катей. Теперь она видела тонкую сеточку вен на висках старосты и то, как предательски дрожит её нижняя губа. Катя могла строить из себя королеву школы и «змейку» сколько угодно, но её статус «неопределённой» делал её уязвимой перед первобытной силой Альфы. — Ты выругалась, Катенька? — Полина приподняла бровь, и её голос приобрёл вкрадчивые, почти мурлыкающие интонации. — Лилия Павловна бы в обморок упала. Или, что вероятнее, заставила бы тебя вымыть язык с мылом. Полина протянула руку и, не давая Кате опомниться, поправила выбившийся локон из её идеальной причёски. Кончики пальцев Морозовой обожгло холодом — кожа Кати была прохладной, как у рептилии, несмотря на майский зной. — Ты права, Тоша не заслужил. — продолжила Полина. — Но в этой деревне никто не получает то, что заслужил. Дедушка заслужил спокойную старость, а не… это всё. А я? Я заслужила этот чёртов ободок и вечный страх, что на меня объявят охоту? Катя не отстранилась. Напротив, она сделала шаг навстречу, почти касаясь своей, наконец-то оформившейся грудью ещё более притягательных форм Полины. В этом жесте было столько же вызова, сколько и отчаянного поиска опоры. Взаимное признание в страхе сработало как детонатор. Когда их губы встретились — холодные, со вкусом гигиенической помады у Смирновой и обкусанные от нервов, с характерным привкусом металла и общего ужаса у Полины, чего раньше идеальная во всём скрипачка не могла себе позволить, обильно увлажняя их бальзамом с ежевикой, — лес, скрывающий в своих недрах маленький домик лесника, на мгновение замолк. Это было неправильно, болезненно и отчаянно; как попытка согреться у костра из собственных вещей. Катя вцепилась в плечи Полины тонкими пальцами; её собственное тело пылало от жара и возможной близости с той, которая только во враги раньше годилась, и в этом жесте было больше просьбы о спасении, чем страсти. — Ты всё о своём Лесе. – Катя прищурилась, и её зрачки, казалось, действительно вытянулись в тонкие щели. — Думаешь, ты одна тут «особенная»? Думаешь, я не чувствую, как в школе воздух густеет, когда ты заходишь в класс? Ромка рычит, Антон жмётся к стенкам, а я… Она запнулась, сглотнув тяжёлый ком. — А я просто хочу понять, почему от твоего запаха у меня под ложечкой сосёт так, будто я неделю не ела, — закончила Катя почти шепотом. Это было признание. Не в любви, нет — в физиологическом, первобытном тяготении, которое в их мире называли «предопределением». Катя, не имеющая статуса, тянулась к самой сильной Альфе в округе, даже не осознавая, что её «змеиная» натура ищет тепла у лисьего огня. Другая же – напротив, осознанно цепляясь за новую подругу, стремилась к идеализации своего порядки вокруг обеих, – просто потому что не могла иначе. Она же, мать вашу, – Полиночка, Хозяин Леса её дери, Морозова. Наследница собственной воли, ставшей с восьмого класса поистине звериной. И Катя это чувствовала. Всем своим старостовским нутром ощущала необходимость защитить новоиспечённую девушку, хотя и сама понимала, насколько сильно ей самой нужна была эта защита. Но поцелуй Полины, её чувственные феромоны ежевики вкупе с чем-то лесным, нетронутым грешной рукой человека, не могли оставить равнодушной ту, кто, казалось бы, и на километр не приблизилась, будучи отъявленной соперницей Морозовой за внимание навязанного Екатерине порядка родной матерью. И, похоже, что давняя влюблённость обоих в общего одноклассника, снизошедшего с небес в далёком шестом классе, – была не более, чем детской влажной фантазией «назло Пятифанову», когда последний и вовсе поменял понятия всех четверых, кардинально изменив жизнь и для себя, и для того парня, чтобы не в меру активные одноклассницы – хотя таковой была лишь доминантка Поля – перестали отнимать у «хозяина района» по праву ему принадлежащее. Но им и не нужно было. Все эти наивные, розовые сопли остались глубоко в детстве. Сейчас же обе – просто два эксперимента в руках лесного мастера, явно довольного своим сводничеством. И очень удачных эксперимента, надо сказать. В этот момент из глубины дома донёсся странный звук. Не то скрип половицы, не то едва уловимый вздох. Джоанна, сидевшая до этого спокойно, вдруг выгнула спину и зашипела в сторону пустой прихожей. Полина замерла. Её лисьи уши под ободком болезненно дернулись. Она слышала это — ритмичное постукивание трости. Так ходил дедушка. Но его не было здесь уже полтора года. — Полина? — Катя заметила перемену в лице подруги. — Ты чего? — Тебе пора, Катюш, — голос Полины стал сухим и ломким. — Проект Антона обсудим завтра. И передай Пятифану: если он ещё раз решит «пометить» территорию около моего забора своим рычанием — я забуду, что мы когда-то были друзьями. Она развернулась и быстро ушла в дом, захлопнув дверь перед самым носом ошеломлённой Смирновой. В полумраке коридора Полина прислонилась спиной к дереву и сорвала проклятый ободок. Рыжие уши мгновенно расправились, чутко ловя каждый шорох. В доме пахло хвоей и старой кожей. И где-то в районе дедушкиной комнаты явно ощущалось присутствие чего-то… рогатого.