Тот самый финал

Прошло несколько дней. Квартира Егора постепенно начала обрастать вещами Миланы: её косметика,которая стоит целое состояние, в ванной, пара заколок на прикроватной тумбе и, конечно, то самое фортепиано, которое теперь не просто стояло как предмет интерьера, а работало на износ. Сегодня Милана была на студии у Алекса . Атмосфера была максимально заряженной. Милана сидела за клавишами, показывая тот самый набросок, который напевала Егору. Алекс, затаив дыхание, слушал, как тонкие пальцы выплетают меланхоличный, но невероятно сильный мотив.Они работали уже несколько часов. Алекс накидывал биты, слои синтезаторов, пытаясь поймать тот самый воздух, который Милана вложила в мелодию. Когда музыкальная сетка наконец сложилась, Алекс откинулся на спинку кресла и снял наушники. —Я думаю что получилось очень красиво…Но слушай... я должен спросить. Вы точно уверены, что хотите делать совместную работу? Сейчас? Вас и так в интернете мусолят на каждом углу — каждый выход, каждый сторис под микроскопом. Если выйдет фит, начнется просто безумие. Хейтеры, фанатки, теории заговора... Вы готовы к такому давлению? Милана тяжело вздохнула и провела рукой по волосам,касаясь наушников на голове. —Я говорила об этом Егору, — тихо ответила она. — Сказала, что, может, это не самая лучшая идея — так сильно подставляться под удар. Но его как будто подменили. Знаешь, у него словно тормоза сорвало. Она сделала паузу, подбирая слова. — Он немного поменялся, Алекс. Когда он решил, что не хочет нас скрывать, но при этом и не собирается ничего официально комментировать, в нем появилась какая-то странная уверенность. Ему плевать на шум, он просто хочет, чтобы эта песня была. А я... я смотрю на него и понимаю, что не могу не пойти за ним в это пламя. Алекс понимающе кивнул, зная Егора много лет. — Да, на него это похоже. Спустя пару часов тяжелая дверь студии распахнулась, и в коридоре показался Егор. Вид у него был слегка помятый после многочасовых съемок, но глаза светились. В руках он тащил несколько объемных пакетов из ресторана, от которых на всю студию сразу потянуло ароматом жареного мяса и трюфельной пасты. Они расположились прямо в аппаратной, разложив контейнеры поверх пультов и свободных поверхностей. Пока они ели, в воздухе висело приятное напряжение. Егор то и дело поглядывал на мониторы, где в секвенсоре пестрела дорожками их будущая песня. — Ну что, не томите,— наконец сказал Егор, отодвигая пустой контейнер и вытирая руки салфеткой. — Алекс, врубай. Я хочу услышать, к чему вы пришли. Алекс переглянулся с Миланой, та заметно занервничала, сцепив пальцы в замок.  Из мониторов полился звук. Это была та самая мелодия пианино, но теперь она обросла «мясом»: мягкий, глубокий бас, который бил прямо в солнечное сплетение, атмосферные гитарные переборы на заднем плане и ломаный, чуть замедленный ритм. Егор замер. Он слушал, прикрыв глаза, и только едва заметно качал головой в такт. Когда мелодия затихла, в студии на несколько секунд воцарилась абсолютная тишина. Он повернулся к Алексу, и в его взгляде читался чистый восторг. —У меня уже даже текст полностью готов.Я написал все от начала до конца и даже парт Милы.Малыш,—обратился он к Миле.—Если тебе что-то не понравится,говори,будем менять. Милана выдохнула с облегчением, чувствуя, как напряжение уходит. — Я боялась, что ты скажешь, что это слишком... слишком грустно, — призналась она. Егор надел наушники, поправил микрофонную стойку и жестом попросил Алекса запустить бит. Как только по студии разлились тягучие аккорды куплета,он закрыл глаза, ловя ритм, и начал накидывать текст. Его голос звучал низко, с той самой фирменной хрипотцой, которая делала каждое слово весомым. — Только ты сможешь принять мой образ жизни...— начал он, чуть качая головой. — Ты — будто Т9 на мои ошибки... Милана сидела на диване, не отрывая от него взгляда. Она знала его разным: нежным утром в постели, ревнивым в её прихожей, усталым после съемок. Но сейчас перед ней был настоящий Егор Крид — артист, который превращает свою жизнь в строчки, бьющие точно в цель. — До тебя были лишь те, кого согреет Birkin... Но тебе важнее то, что внутри, а не то, что на бирке...— Егор усмехнулся на этой фразе, мельком глянув на Милану через стекло кабинки. Когда он дошел до финала куплета у Миланы по коже побежали мурашки: — Ты уснёшь одна, я вернусь к утру... Мне проще петь о суках , чем сказать люблю…Ты — моя болезнь.com, логин — бредить, код — F63.9...» Музыка затихла. В студии воцарилась тяжелая, заряженная тишина. Алекс первым нарушил молчание, одобрительно свистнув. — F63.9? Код диагноза любовь по версии ВОЗ?— Алекс повернул кресло к нему. — Это будет цитироваться везде, сто процентов. Егор вышел из кабинки, снимая наушники на ходу. Он выглядел так, будто сбросил с плеч огромный груз. Он подошел к Милане, которая всё еще молчала, переваривая услышанное. Милана застыла. Она не улыбнулась, не бросилась к нему с поцелуями. Напротив, она как-то сжалась, и в её взгляде на мгновение промелькнула тень той самой боли, которую она так старательно прятала за фасадом. —Вот она, твоя правда, Егор», — пронеслось у неё в голове. — Ты готов выставить нашу близость на витрину, зашифровать её в медицинские коды, превратить в красивую рифму для миллионов... но тебе всё еще страшно просто произнести эти слова мне в лицо, без бита и микрофона. Её задело это противопоставление. Быть в одном ряду — пусть и как антитеза — с теми, кого «греет Birkin», и слышать, что его привычный цинизм всё еще сильнее, чем желание открыться... Это было как холодный душ. — Честно...— наконец выдохнула она, и её голос слегка дрогнул. — Это очень в твоем стиле,Егор. Громко, хлестко и... безопасно для тебя самого. Егор нахмурился, не понимая, почему она вдруг так закрылась. — В смысле безопасно, малыш? Я же тут буквально душу вывернул. — Ты вывернул её для слушателя, — Милана встала с дивана, поправляя наушники на шее. — Сказать это в песне — значит сделать это искусством. А сказать это человеку, который стоит перед тобой — это уже жизнь. Ты прав, тебе действительно проще петь о суках, чем признаться в чем-то настоящем мне. Эта строчка — она не про меня, Егор. Она про твой страх. В студии стало ощутимо холоднее. Алекс тактично уткнулся в монитор, делая вид, что очень занят эквализацией. Егор подошел к ней вплотную, перехватывая её взгляд. Он понял, что попал в самую больную точку. Он хотел написать хороший ,честный текст, но не учел, что для Миланы это не просто текст, а их реальность. — Милан...— он понизил голос, игнорируя присутствие Алекса. — Ты дослушала до конца? Про болезнь, про код? Это и есть мое признание. Я так это чувствую. — Я знаю, — она слабо улыбнулась, но в глазах всё еще стояла грусть. — Просто... иногда хочется быть сильнее твоих привычек.Ладно,все.Давай попробуем мой парт. Милана надела наушники и зашла в кабинку. Тяжелая дверь отсекла все лишние звуки, оставив её один на один с собственным дыханием и той самой мелодией Она видела Егора через стекло — он сидел, подавшись вперед, и в его взгляде смешалось всё: ожидание, напряжение и та самая неосознанная вина за строчку, которая её задела. Милана закрыла глаза. Она решила начать с интро, чтобы задать тон всей истории, превращая его резкий рэп в нечто обволакивающее и ранимое. — Только б не заболеть в этом городе дождей...— её голос поплыл над битом, чистый и прозрачный, как утренний туман. — Пробок и очередей, холодный ветер под землёй... Она пела медленно, проживая каждое слово. Это не была просто песня, это был её ответ на его признание в болезни. — Вся моя жизнь — вагон метро на Кольцевой... Успеть в этом городе путей, непрошеных гостей...— Милана на секунду приоткрыла глаза, глядя прямо на Егора. — Только не заболеть бы без любви твоей... Если для него любовь была диагнозом из справочника, то для неё она была единственным лекарством, без которого этот город просто съест их обоих.В наушниках наступила тишина. Алекс не нажимал на кнопку связи несколько секунд, просто глядя на дорожку записи. Егор медленно снял свои наушники и положил их на пульт. Его строчки про бирки и Т9 вдруг показались ему слишком шумными и напускными по сравнению с тем, что она только что сделала. Она не просто спела интро — она расставила приоритеты. Работа в студии затянулась далеко за полночь. Тот драйв, который был в начале, сменился изматывающим, но приятным перфекционизмом. Егор, будучи в своей стихии, не давал спуску ни себе, ни Милане, ни Алексу. Они переписывали дорожки снова и снова. То звук казался слишком сухим, то эмоция — чересчур наигранной. Милана заходила на дубль в десятый раз, пока её голос не приобрел ту самую нужную трещину,которая заставляет сердце сжиматься. Потом пришло время общих припевов.  — Давай на припеве я пойду вторым голосом, чуть ниже, а ты тяни верхнюю ноту, — шептал он ей между дублями. Они записывали эдлибы, наслаивали вокал, создавая объемное, обволакивающее звучание. В какой-то момент они просто начали импровизировать, напевая мелодию без слов, и эти спонтанные звуки стали идеальной подложкой для финала. — Алекс, ну-ка сведи наши две дороги... На «без твоих рук я не лечусь,без них я в коме.—Егор стоял за спиной звукорежиссера, не сводя глаз с бегущей полоски записи. Часы на мониторе показывали три утра. Милана, уставшая, но вдохновленная, сидела в кресле, поджав под себя ноги. Её голос немного подсел, став еще более глубоким и сексуальным. — Всё, ребят...— Алекс наконец откинулся на спинку кресла и поднял руки вверх. — Это максимум. Я склеил лучшие дубли. Послушайте. Они включили звук. Теперь это был не просто набор дорожек. Это был монолит.  — Мы это сделали...— тихо сказала Милана, глядя на Егора. Он посмотрел на неё — сонную,  с растрепанными волосами, но такую родную в этом студийном полумраке. Дорога домой была почти пустой. Предрассветная Москва тонула в сизом тумане, и только редкие фонари отражались на капоте .Егор вел машину одной рукой, а другой крепко сжимал ладонь Миланы, переплетая их пальцы на подлокотнике. В салоне стояла тишина, прерываемая только тихим гулом двигателя, но в воздухе всё еще вибрировало напряжение после записи. Егор долго молчал, глядя на дорогу, но в какой-то момент, не поворачивая головы, тихо спросил: — Милан, я же видел... Тебя зацепила та строчка. Ты будто закрылась в тот момент. Милана вздохнула и прислонилась лбом к прохладному стеклу окна. Она не хотела начинать этот разговор сейчас, когда они оба были выжаты как лимоны, но скрывать правду не имела смысла. — Да, зацепила, Егор. Честно — было неприятно,— она повернула голову к нему, глядя на его профиль в полумраке. — В какой-то миг мне показалось, что я для тебя — просто очередной персонаж в сценарии, еще одна удобная рифма. Стало обидно, что даже в такой момент ты оставляешь себе этот путь к отступлению... эту маску циника. Егор сильнее сжал её руку, собираясь что-то возразить, но Милана мягко перебила его: — Но пока мы переписывали дубли, я сидела и думала... Я ведь сама выбрала этот путь. Творчество и личная жизнь — это разные плоскости. Мы сейчас делали продукт. Мы делали песню не для того, чтобы выяснить отношения между нами, а для тех, кто будет слушать это в наушниках, проживать свои драмы. Слушателю нужен этот надрыв, этот образ плохого парня, который боится признаться в чувствах. Это жанр, Егор. И я поняла, что не имею права обижаться на твой текст, потому что в студии ты — артист, а не мой парень. Егор мельком взглянул на неё, и в его глазах промелькнуло облегчение, смешанное с глубоким уважением. Он поднес её руку к губам и коротко поцеловал пальцы. — Спасибо, что разделяешь это. Милана молчала, продолжая смотреть на пробегающие мимо огни ночного города, но внутри неё шел совсем другой диалог — горький, надрывный и пугающе честный. Она сказала Егору то, что он хотел услышать: про разделение творчества и жизни, про продукт и слушателей. Она дала ему этот спасательный круг, чтобы он не чувствовал себя виноватым, но сама продолжала тонуть. —Творчество и жизнь не соприкасаются? Кого я обманываю...— думала она, чувствуя холод в груди.—Это ложь, которую мы придумали, чтобы не сойти с ума. Она прикрыла глаза, и в голове снова, как заевшая пластинка, прокрутился его голос:  —Мне проще петь о суках, чем сказать "люблю". Егор не догадывался, насколько глубоко зашли её чувства. Это уже давно не была просто влюбленность— та легкая, искрящаяся пыль, которая оседает после первых свиданий. И даже не симпатия. Это было то самое пугающее, всепоглощающее чувство, которое заставляло её дышать с ним в унисон. Она любила его. По-настоящему. Со всеми его демонами,паничками,вечными съемками, ревностью и этим дурацким кодом болезни в заметках айфона. И именно сейчас, когда она была на пике этой своей обнаженной искренности, услышать от него такое... Это было не просто неприятно. Это было больнее больного. —А что, если это не панч?— эта мысль жалила её, как яд. — Что, если за этой крутой рифмой прячется его настоящая позиция? Что, если я здесь, в его машине, в его футболке, в его жизни... а он всё равно подсознательно ждет момента, когда ему станет проще спеть о ком-то другом, чем признаться мне — и самому себе — в том, что происходит между нами? Ей было страшно, что для него музыка — это не способ выразить чувства, а способ сбежать от них. Забаррикадироваться за сложными метафорами и хлесткими фразами, чтобы не дай бог не показать свою уязвимость. Она боялась, что пока она строит их общий мир, он строит очередную красивую декорацию для своего нового хита. Милана чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Ей хотелось крикнуть: «Скажи мне это без микрофона! Без бита! Скажи, что я — не часть твоего образа!»  Но вместо этого она лишь крепче сжала его ладонь, стараясь, чтобы её рука не дрожала. Она решила, что никогда не скажет ему, как сильно её ранили эти слова на самом деле. Это была её маленькая тайна, её личный код боли,который она будет нести в себе, пока время или его поступки не сотрут этот страх. Небо над Москвой приобрело тот специфический жемчужный оттенок, который бывает только в пять утра, когда город замирает в самой короткой паузе между неоновым безумием и рабочими пробками. Егор лежал поверх одеяла, закинув руки за голову, и задумчиво разглядывал потолок. Милана вышла из ванной, окутанная легким облаком пара. Она молча присела на кровать, выдавила на ладонь порцию увлажняющего крема и начала медленно, почти механически, размазывать его по ключицам и плечам. Её движения были плавными, но в каждом жесте сквозила какая-то отстраненность. Егор внимательно наблюдал за ней,видя, как она поджимает губы, погруженная в свои мысли — те самые, о которых она не решилась до конца сказать в машине. Когда она закончила, Милана легла на свою сторону кровати и, не говоря ни слова, демонстративно отвернулась к нему спиной, натягивая одеяло до самого подбородка. В тишине этот жест прозвучал громче любого крика. Егор неоднозначно хмыкнул — в этом звуке была и легкая досада, и нежность, и понимание того, что просто так эта ночь не закончится. Он придвинулся ближе, чувствуя исходящее от неё тепло и свежий аромат крема. Егор обнял её сзади, по-хозяйски притягивая к себе, пока её спина плотно не прижалась к его груди. Он зарылся лицом в её влажные волосы и тяжело выдохнул ей прямо в шею, обжигая кожу горячим дыханием. — Всё еще обижаешься?— прошептал он, и его голос в ночной тишине казался еще ниже. — Или просто решила проверить, как долго я выдержу твое молчание? Его рука на её талии сжалась чуть сильнее, не давая ей возможности отстраниться. — Милан, посмотри на меня,— добавил он, когда она не ответила.  Милана почувствовала, как его сердце бьется прямо в её лопатки — быстро и ритмично. Она закрыла глаза, понимая, что как бы сильно она ни хотела сейчас побыть обиженной, его близость действовала на неё обезоруживающе. — Давай не сейчас...— повторила она, и в её голосе не было злости, только бездонная, свинцовая усталость. — Егор, я устала. Правда. У меня нет сил сейчас разбирать твои метафоры и доказывать тебе, что я чувствую. Давай просто спать. Егор замер, когда эти слова, сказанные тихим и бесцветным голосом, повисли в утреннем воздухе. Он почувствовал, как она невольно сжалась, словно пытаясь спрятаться внутри себя от этого сложного разговора, от его рук и от той боли, которую он случайно нанес ей своим творчеством. Она накрыла его ладонь, лежащую на её животе, своей рукой, но не для того, чтобы притянуть ближе, а просто чтобы зафиксировать её, не давая ему двигаться дальше. Её пальцы были холодными. Егор прикусил губу. Ему хотелось развернуть её, заглянуть в глаза, вытрясти из неё это состояние и заполнить собой всё её пространство, но он вовремя остановился. Он понял, что сейчас его напор — это не забота, а очередное проявление того самого эгоизма, о котором она говорила. Ей не нужны были сейчас оправдания. Ей нужна была тишина. — Хорошо, малыш. Спи, — выдохнул он, ослабляя хватку, но так и не убирая руку.  Он чуть отодвинулся, давая ей больше пространства, но оставил ладонь на её талии как якорь, как безмолвное обещание, что он никуда не уйдет. Милана благодарно выдохнула, её плечи наконец-то расслабились, и через пару минут её дыхание стало ровным и глубоким. За окном окончательно рассвело. Свет заливал комнату, обнажая разбросанные вещи и недопитый стакан воды на тумбочке, но они этого уже не видели. Сон накрыл их обоих — тяжелый, без сновидений, какой бывает только после эмоционального истощения. Милана проснулась от резкой, тянущей боли внизу живота, которая мгновенно прогнала остатки сна. Она открыла глаза и уставилась в потолок, чувствуя, как внутри всё закипает без видимой на то причины. Вот оно. Пазл сложился. Её нервозность последние пару дней, эта острая реакция на строчку в песне, желание закрыться и даже та слезливость в машине — всё имело вполне конкретное биологическое объяснение. Милана была из тех счастливиц,для которых красные дни календаря превращались в персональный ад. Боль порой доходила до потери сознания, а настроение колебалось от «хочу всех обнять» до «сейчас я сожгу этот город дотла». Именно поэтому она уже давно сидела на КОК — только они помогали ей оставаться в сознании в такие дни. И именно поэтому она спокойно сказала Егору в тот вечер после клуба,что они могут не предохраняться. Она осторожно, стараясь не разбудить Егора, выпуталась из его объятий. Он что-то пробормотал во сне и перевернулся на её подушку, зарываясь лицом в запах её волос. Милана на негнущихся ногах дошла до кухни, нашла в аптечке заветный блистер и выпила сразу две таблетки обезболивающего. Хотелось лечь обратно и свернуться калачиком, но внутри бурлила та самая деструктивная энергия. Ей нужно было что-то делать, иначе она сорвется на Егора, как только он откроет глаза. Она начала готовить завтрак. Грохот сковороды о плиту в утренней тишине показался ей оглушительным, и это только подлило масла в огонь её раздражения. —Так, спокойно... это просто гормоны. Ты не хочешь его убить. Ты его любишь. Но почему он так громко дышит в спальне?!— пронеслось в голове, когда она с силой разбила яйцо о край миски. Настроение было шатким, как карточный домик на ветру. Ей одновременно хотелось, чтобы Егор сейчас пришел и обнял её, и чтобы он уехал на студию на другой конец Москвы и не попадался ей на глаза минимум сутки.Она жарила бекон, и запах еды, который обычно вызывал аппетит, сейчас казался слишком резким. Милана замерла у плиты с лопаткой в руке, чувствуя, как к горлу снова подступают глупые, необоснованные слезы. Настроение было как у натянутой струны — тронь, и она не просто лопнет, а хлестнет по лицу. Егор зашел на кухню, потирая лицо. Он только что вынырнул из глубокого сна, в том самом благодушном состоянии, когда кажется, что мир прекрасен. Заметив Милану у плиты, он не почувствовал опасности. — Ммм, доброе утро,малыш», — протянул он сонным, бархатным голосом. Он подошел ближе и, заглянув в сковородку, где бекон уже начал подозрительно темнеть, весело хмыкнул.—Мил,у тебя кажется подгорает.Мне не хочется вызывать пожарных в случае чего. Он потянулся, чтобы игриво ущипнуть её за бок и развернуть к себе для поцелуя. Дзынь. Звук вилки, которую Милана медленно, с каким-то мертвенным спокойствием положила на край тарелки, прозвучал как выстрел. Она не дернулась, не закричала. Она просто замерла, а потом медленно повернула к нему голову. В её глазах не было ни тени улыбки. Это был взгляд человека, который прямо сейчас выбирает: просто выставить его за дверь или сначала вылить на него кофе. Холодный, тяжелый взгляд, в котором отчетливо читалось: «Егор, если ты сейчас не замолчишь, этот бекон станет твоим последним ужином». Егор застыл. Улыбка медленно сползла с его лица, а рука, так и не дотянувшаяся до её талии, неловко зависла в воздухе. Он мгновенно считал атмосферу: здесь не было места флирту, шуткам или его фирменному обаянию. Здесь была зона поражения. Милана промолчала. Она просто смотрела на него пару секунд, давая понять, что он перешел черту, о которой даже не догадывался. В этой тишине её послание дошло до него быстрее, чем если бы она начала скандалить. — Понял...— почти беззвучно выдохнул Егор, делая осторожный шаг назад. — Шутка — дно. Время — неудачное. Я... я просто пойду за стол. Он тихо, как мышь, проскользнул к своему стулу и сел, стараясь даже не скрипеть мебелью. В его голове лихорадочно заработал аналитический центр, пытаясь сообразить: это всё ещё из-за текста песни, или он пропустил что-то более важное? Егор сидел за столом, стараясь даже жевать бекон как можно тише. Его взгляд блуждал по кухне, пока не зацепился за край столешницы, где рядом со стаканом воды лежал полупустой блистер сильного обезболивающего и знакомая упаковка таблеток. Пазл в его голове сложился мгновенно. Все его шуточки и попытки подколоть её теперь казались ему верхом идиотизма. Дурак ты, Крид», — мысленно выругал он себя. Егор не стал извиняться вслух — он понимал, что сейчас любые его слова могут быть восприняты как сочувствие из жалости,что взбесило бы Милану еще больше. Он просто встал, подошел к раковине и молча вымыл свою тарелку. — Я сейчас вернусь,— тихо бросил он, даже не глядя на неё, чтобы не провоцировать лишний раз, и быстро вышел из кухни. Милана проводила его хмурым взглядом. Ей на секунду показалось, что он просто решил сбежать от её тяжелого настроения, и внутри уже поднялась новая волна раздражения. Но через десять минут входная дверь хлопнула, а еще через пять Егор вернулся. Милана даже не обернулась, когда Егор зашел на кухню. Она ожидала услышать что угодно, но только не тихий шорох оберточной бумаги. — Милан...— негромко позвал он. Она обернулась и замерла. Егор стоял в дверях, всё ещё в домашней худи, взъерошенный, но в руках он держал небольшой, очень уютный и живой букетик — видимо, нашел в цветочном прямо возле дома. Это не были те пафосные корзины со ста одной розой а простые, ароматные цветы, которые выглядели по-настоящему искренне. А рядом с букетом на стол легла плитка того самого черного горького шоколада — единственного, который она признавала. —Прости меня. Я иногда бываю непроходимым тупицей и не сразу соображаю, что происходит. Давай мы сейчас этот завтрак просто забудем? Я всё уберу. Милана посмотрела на этот букетик, потом на шоколад, и её боевой настрой начал стремительно таять. Тот факт, что он не просто сбежал, а побежал искать именно её шоколад и цветы, чтобы хоть немного облегчить её состояние, пробил её броню. — Горький...— тихо повторила она, и в её голосе наконец-то промелькнула теплота. — Ты запомнил. — Я всё про тебя запоминаю,— Егор подошел вплотную и осторожно, будто боясь спугнуть, коснулся её щеки тыльной стороной ладони. — Я вижу, что тебе плохо. Иди на диван, я сейчас принесу воды и таблетки. Шоколад оставлю там же. Милана шмыгнула носом, чувствуя, как злость уходит, оставляя только огромную благодарность. Она уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах парфюма. — Спасибо, Егор... Ты даже не представляешь, как вовремя. Милана устроилась на диване, поудобнее подложив под поясницу подушку, а Егор сел рядом, притянув её к себе так, чтобы она могла опереться на его плечо. На огромном экране телевизора сменяли друг друга ролики с ютуба,которые они смотрели скорее для фона, чем ради смысла. В гостиной царил уютный полумрак, несмотря на разгар дня,благодаря шторам.Милана потихоньку отламывала маленькие кусочки горького шоколада, чувствуя, как горечь приятно обволакивает рецепторы, а действие таблеток наконец-то притупляет ноющую боль. Они лениво перебрасывались короткими фразами, обсуждая то, что видели на экране. Некоторое время они сидели в полной тишине, наслаждаясь моментом, когда не нужно никуда бежать и не нужно соответствовать никаким образам. Егор перебирал пальцами её волосы, о чем-то сосредоточенно думая, а потом вдруг нарушил тишину: — Слушай, Милан...— он сделал небольшую паузу, переводя взгляд с экрана на неё. — Давай в двадцатых числах полетим в Дубайск? Просто сменим обстановку. Милана на мгновение замерла, перестала жевать шоколад и задумчиво прикусила губу, прикидывая даты в голове. — В двадцатых?.. Подожди, Егор, у тебя же день рождения двадцать пятого,— она приподнялась на локте, заглядывая ему в глаза. — Ну да, я в курсе,— он усмехнулся, продолжая наматывать прядь её волос на палец. — А как же Москва? А тусовка с друзьями, рестик, куча гостей? — Милана искренне удивилась. Она знала, что обычно его праздники — это масштабные события, которые потом обсуждает весь интернет. — Ты же всегда в центре внимания, вспышки, шум... Тебе разве не захочется этого праздника? Егор вздохнул и откинулся на спинку дивана, притягивая её ближе к своему боку. — Знаешь... Наверное, впервые за всю мою карьеру я не хочу отмечать в громкой тусовке,— признался он, и в его голосе прозвучала редкая для него усталость от публичности. — Поэтому и предлагаю Дубай. У меня там сестра живет с мужем, родители прилетят. Он замолчал на секунду, рисуя пальцем невидимые узоры на её плече. — Мы можем жить в отеле, если хочешь уединения, или у моего друга Сула. У него огромная вилла, и условия там даже лучше, чем в любом пятизвездочном — специально обученные люди, сервис, всё включено. Будем просто тюлениться на пляже или у бассейна, и никто нас не достанет. Я решил последовать твоему примеру — просто сбежать отсюда и провести этот день с семьей. Милана слушала его, и внутри неё разливалось приятное тепло. Тот факт, что он включал её в этот узкий семейный круг и ради этого готов был отказаться от пафосного праздника в Москве. — То есть, вместо шумного клуба ты выбираешь шезлонги и семейный ужин?— она улыбнулась, уже окончательно прощая ему утренние шутки. — Это очень заманчивое предложение, Егор Николаевич. — Значит, летим?— он хитро прищурился. Егор мягко улыбнулся, видя, как Милана расслабилась и уютно устроилась у него под боком. Он понимал, что для неё, несмотря на уже состоявшееся знакомство, семейная поездка — это всё равно новый уровень ответственности. Милана слушала его и чувствовала, как внутри окончательно успокаивается то лихорадочное состояние, которое преследовало её с утра. Дубай в компании его семьи теперь не казался ей просто побегом. Это выглядело как попытка создать что-то очень личное внутри его шумной и яркой жизни. — Мне нравится эта идея, — прошептала она, закрывая глаза.

***

Вечер в Дубае был пропитан запахом дорогого парфюма, морского бриза и того особого электричества, которое витает в воздухе перед большой ночью. Город за окнами виллы Сула сиял миллионами огней, а Бурдж-Халифа вдалеке напоминала гигантский серебряный клинок, пронзающий небо. Милана стояла перед панорамным зеркалом в их спальне завершая свой образ, который идеально вписывался в эстетику ночного Дубая. Это был тот редкий случай, когда она решила выкрутить женственность и элегантность на максимум. Её волосы были собраны в высокий, безупречно гладкий конский хвост, который визуально вытягивал лицо, подчеркивая острые скулы. Макияж был под стать: идеальный тон, четкие стрелки и губы, которые казались еще выразительнее с помощью помады. Но главной деталью было платье. Шёлк молочного цвета мягко струился по телу, облегая каждый изгиб. Тонкие бретели едва удерживали ткань, открывая плечи и глубокое декольте, а когда Милана повернулась вполоборота, в зеркале отразилась полностью открытая спина — провокационно и в то же время невероятно дорого. Егор вошел в комнату и замер, забыв, зачем шел. Он медленно прошелся взглядом по её фигуре, задерживаясь на открытой спине, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный огонек. — Мил... — он выдохнул её имя так, будто это было признание. — Ты хочешь, чтобы я вообще из этой комнаты не выходил? Потому что вести тебя в таком виде в клуб — это проверка моей психики на прочность. Он подошел ближе, почти вплотную, и его ладонь легла на её обнаженную поясницу. Контраст его горячей кожи и прохладного шелка заставил Милану вздрогнуть.