Две клюшки на одну шайбу

Тихая музыка мероприятия осталась позади, как и вечер, награды и прочая чепуха, которая покинула голову Элиана как только он вышел из помещения. Улица встретила прохладой, мягкой, почти игриво трепетной, словно в детстве, когда он играл с друзьями и ощущал мороз, пробегающий по позвонку, стоило лишь рубашке задратся. Каштановые волосы, отросшие, собранные в небрежный пучок всего пару минут назад, отражали свет желтоватых фонарей, стоящих на улице и освещающих совершенно пустой тротуар. Телефон тихонько пиликнул, уведомляя собственного обладателя о новом пришедшем сообщением. В голове мелькнул образ возможного отправителя, отчего короткая, по своему холодная усмешка тронула губы. Пальцы привычно сжали гаджет, вытягивая его из кармана брюк, сшитых на заказ. Адрес одного из дорогих отелей был словно вызов. Как брошенная красная тряпка перед разъярённым быком. А Элиан быком себя не считал. Скорее змеёй – скользкой и порою жуть какой любопытной. Ровно до того момента, пока какой-нибудь капкан не отрубит ему голову. Такси, вызванное уже через минуту, остановилось аккурат перед дверью спустя минут пять после звонка. Элиан, хоккеист французской команды, скользнул в салон автомобиля – темный, мягкий и по-своему богатый, тут же откидываясь на спинку и произнося адрес. Машина тронулась с места медленно, набирая скорость, и вскоре неслась по трассе мегаполиса между других машин, мелькающих в окне точно мазки маслянистых красок. Элиан Морель не был таким же игроком как остальные, которые в хоккей играли больше яростно, давя противников силой и прыткостью. Элиан был стратегом, мгновенно вычисляя под каким градусом ударить шайбу, между кем скользнуть по льду, что бы избежать чьёго-то локтя, который мог неприменно ударить по рёбрам, или уйти от противника. Он был математиком, точным, как стрелки часов, которые уже годами висели на стене и ни разу не подводяли за двадцать три года. Хотя однажды подвели. И, казалось, это стало началом конца. Илья Розанов – как ошибка в математической задачке, лишняя единице в формуле, которой быть и вовсе не должно. Но он был. И был ярко, ощутимо. Так, что пальцы дрожали, а с губ срывались звуки, которые Элиан не издавал до этого никогда. И это было не страшно, скорее... Скорее это раздражало, как назойливая муха, проникнувшая в комнату летом сквозь открытое окно и противно жужащая над ухом. Машешь рукой, а та всё равно где-то рядом и всё равно жужжит. И Морель сравнивал Илью с этой мухой, которая и сама не уйдёт, и не прихлопнуть, потому что лёг слишком удобно, а если встанешь — уже не то. А потом знакомство с Шейном Холландером, тоже хоккеистом, как и Илья, и тоже ошибкой в жизни Элиана, о которой он не хотел рассказывать, как ребёнок о глупой ошибке в задаче для первоклашек. Канадец был другим, более... Неопытным, порой напоминающий Морелю щенка — такого же нуждающегося и очаровательного. Ровно до того, пока они не заберутся в постель, где щенок, не меньше чем под влиянием Ильи, обращался в грёбанного волка, или ещё что похуже. Элиан поднял руку с зажатым в ладоне телефоном, грань которого упёрлась в его щёку, пока он задумчиво глядел в окно, постукивая пальцами свободной руки по собственному бедру. Карие, яркие, почти янтарные глаза тихо сверкнули под лучом фонаря, стоящего высоко над дорогой, заполненной машинами, которые ещё не успели образовать пробки. Почему-то Морель не сомневался, уже утром тут нельзя будет ни проехать, ни пройти, заставляя водителей шумно негодовать и дожидатся, когда они смогут покинуть этот ужас. Мягкие, чуть розоватые от природы губы растянулись в лёгкой, едва заметной усмешке, пока в груди раздался тихий смех, больше напоминающий урчание, или, как любил говорить Шейн, кошачье мурчание. Забавно, что они не вели себя друг с другом как "кошка с собакой", и вполне себе уживались. Прямо как парочка. Ах да... Они же уже парочка. Втроём. Чёрт. Машина остановилась перед главным входом, и Элиан, положив стодолларовую купюру, вышел из автомобиля, хлопнув после себя дверью, прежде чем направится в отель. Ресепшн встретил его милой дамой, которая, заметив гостя, тут же выпрямилась, улыбаясь дежурной, вежливой улыбкой. Спросив про номер и получив ответ где он находится, Элиан поблагодарил, оставив на столе ей конфетку, незаметно украденную с мероприятия, где он был всего двадцать минут назад. Конфетка, к слову, вкусная, Морель сам проверял. Он направился к лифту, который, точно так и задумано, ожидал его внизу. Скользнул внутрь юноша тихо, как тень, за которой закрылась дверь, стоило лишь нажать кнопку этажа. Взгляд остановился на собственном отражении, невысоком росте — тупая ли это шутка судьбы или генетики, он не знал, так как его родители оба были высокими, — каштановые, почти напоминающие шоколад волосы всё так же были завязаны в пучок на затылке, который Элион одним движением руки распустил, зарываясь в них тонкими, бледными пальцами, чуть-чуть массируя голову. Янтарные, медовые – как любил их называть Илья — глаза едва заметно сверкнули от предвкушения и слабой, скрытой за привычным холодом тоски. Ему не нравились отношения, где они видятся так редко. Пусть Розанов и говорит, что это ненадолго. Лифт мягко остановился, с тихим звоном открылся, позволяя хоккеисту покинуть его и войти в коридор, по которому растелился красный ковролин. Белые колонны, наполовину скрытые в стене, выглядели особенно чарующе, богато и возможно совсем немного по-королевски. Небольшие метровые колоны с вазонами, где росли зелёные пышные кусты, и повешенные на стенах картины пейзажей, так идеально вписывающиеся в этот интерьер. Он остановился у номера "333", тихо фыркнув, думая, случайно это, или русский олух специально выбирал? Рука поднялась и костяшки пальцев трижды ударили по двери, которая уже через несколько секунд открылась, демонстрируя просторный интерьер номера и довольную улыбку, что расцвела на лице Розанова. — Проходи, — слово сорвалось с губ как мурчание и Элиан, не специально, а скорее по привычке, закатил глаза, заставляя Илью усмехнутся сильнее. Стоило только дверям закрытся и щёлкнуть от замка, как он подошёл ближе, своими большими и крепкими руками обнимая более низкого и хрупкого, по сравнению с ним, парня. Его парня, — Я скучал. — Я вижу, — фыркает он, стягивая пиджак и наклоняя голову в сторону, позволяя влажным, до боли знакомым губам коснутся шеи. Он скучал, только вот не скажет этого. Элиан чутка нахмурился, поджимая губы, секундой позже чуть подавленно добавляет: — Сегодня как обычно всё закончится быстро? — Сегодня у нас целая ночь, — Шейн выходит из кухни, как предположил уже снявший обувь Морель, и подошёл ближе к шатену, обнимая и притягивая его к себе ближе, что бы мягко поцеловать в скулу. Мягко, потому что по-иному Элиан начинал ворчать и кусатся. — Неужели кто-то решил выделить время? — фыркает француз, попадая колкостью точно в Розанова, что уже прошёл дальше в номер, тихо смеясь, — Что-то или кто-то сдох в лесу? — Нет, я его уговорил, — шепнул ему на ухо Холландер, нежно ведя носом по скуле, отчего Элиан, по-тихоньку выбираясь из своей колючей скорлупы, млеет, прижимается ближе, вдыхает знакомый парфюм, подаренным им же на день рождение Шейна. Приятно. Да так, что в груди что-то нежно греет, чувство настолько редкое, что почти вводит в ступор, но канадец не позволяет ему замереть, обхватывает ладонь, ведёт за собой на кухню. А на кухне уже почти целый, мать его, пир. Или, по-другому, ужин при свечах. Вот это что-то новенькое. Элион скользит взглядом по бутылке красного вина, его любимого, отчего на губах появляется слабая улыбка. Он, порой, — а на самом деле всегда, — был очень привередлив, особенно к выпивке. Это было бы куда более актуальным, если бы он не был в стельку пьяным уже после третьего бокала. На столе так же стояли салаты, запечённая курица и гарнир, от которого до сих пор исходил почти прозрачный пар, клубами поднимаясь в воздух и растворяясь в нём точно утренний туман. Морель присел на одно из мест, заинтересованно и оценивающе оглядывая стол, прежде чем довольно хмыкнуть, замечая на себе взгляд Ильи, который от этого звука чуть улыбнулся. Ужин начался уже через пару минут. За столом раздавались тихие разговоры, редкий смех и колкости, зачастую от одного француза. Огоньки в свечах мягко мигали, двигались словно живые, точно свидетели этой уютной, по-своему интимной сцены. Разговоры шли обо всём, от недавних новостей до далёкого детства и рассказов с тренировок. Алкоголь, а особенно такое хорошо выдержанное вино, ловко развязывал язык и Элиан не заметил, как стал говорить чуть более вяло, тихо и с смешинками. Щёки от вина покраснели, делая его ещё более очаровательным, пока указательный палец лениво скользил по краю бокала. Янтарные глаза впились в блики от огоньков, точно пытаясь их запомнить, как что-то важное, нужное, точно художник, что пытается запомнить то, как падает и отражается свет, и какими цветами он окрашивает сам бокал. Касание к бедру он ощутил сразу. Точнее, первее сообразило его тело, ставшее более чувствительным и отзывчивым, так как нога едва заметно дрогнула, ощутив мягкие, горячие поглаживания, которые поднимались всё выше по ноге, заставив Элиана поднять заинтересованный, в какой-то мере игривый взгляд на Илью. — Нарываешься, — шепчет он одними губами, заставляя Розанова тихонько усмехнутся. Морель переводит взгляд на Шейна, чья рука, точно отзеркалив движения русского, так же легла на чужое бедро, словно они сейчас были на поле и сражались за право быть ближе, забрать в свои руки раньше противника, — Мне надо умытся. Элиан поднялся резко, едва не опрокинув бокал и стоящую рядом полупустую бутылку, которую, кажется, он пил один. Вышел из-за стола, твёрдо направляясь в сторону ванной, где, закрыв двери, подошёл к умывальнику, включая холодную воду. Пальцы обожглись под ней, словно под горячей, но руки он не убрал — наоборот набрал в ладони воду и плеснул на лицо, словно так мог хоть чуть-чуть стать трезвее. Тихий стук в двери привёл его в себя, заставив оглянутся. — Ли, ты в порядке, малыш? — Шейн, всегда такой чуткий и по-своему ласковый, заставил пьяного Элиана улыбнутся, мягко, почти трепетно, так, как он бы никогда не улыбнулся ему в лицо. Просто потому, что собсвенный гадкий характер бы не позволил. — Да, сейчас выйду, — его приглушённый голос чуть успокоил Холландера, который слабо улыбнулся. Он совсем не хотел спаивать Мореля, который, точно специально, наливал себе каждый раз сам. Элиан вышел очень скоро, оказавшись нос к носу с Шейном, который мягко обнял его, привычно положив руки на поясницу. Наклонился ближе, целуя в щёку, нос и губы, такие мягкие, на которых ещё остался винный вкус. — Без меня развлекаетесь? — голос Розанова заставил их на мгновение отстранится, не успели они что либо сказать, как Илья подошёл ближе, вставая аккурат за спиной Элиана, обнимая сзади и кладя руки на подтянутый живот. Губы привычно коснулись шеи, загривка, одной рукой он оттянул рубашку, оставляя поцелуй ещё и там, — Как вам не стыдно, ай-яй. Элиан тихонько прыскает, одной рукой ведёт по светлым волосам Ильи, мягко хихикая, когда Шейн прижимается к скуле, тоже целуя и оставляя смазанные, незаметные следы на коже. Как они подошли к кровати, Морель не заметил, просто упал на мягкие перины вместе с Холландером, аккурат на него, пока его сверху прижал Илья, запуская руки под рубашку, игриво водя кончиками пальцев то по животу, отчего мышцы сокращались, а сам живот заметно дёргался, то по плоской груди, играя с чувствительными сосками и вырывая с губ Мореля тихий стон, что больше напоминал рваный вздох. Он, зажатый между горячими телами, чувствовал, как сладкая нега, скорее даже перепутанная с возбуждением, накрыла его точно цунами город — полностью, без возможности остатся сухим. Шейн тянется пальцами к брюкам, на которых уже выступили складки из-за непривычно резких, раскрепощённых движений, а не спокойного шага или сидения на стуле, с закинутой одной ногой на другую вместе с идеально ровной спиной. Застёжка вместе с ремнём поддаются умелым пальцам, с тихим, едва слышимым щелчком который теряется в шорохе одежды, горячих вздохах и тихих мурчаниях о чём-то болтающего Ильи. Одна из привычек, которая порой раздражает Элиана прямо до дрожи и желания либо вдарить тому в челюсть, либо засунуть в рот член, что бы тот умолк хоть на минуту. Но, увы и ах, он был к нему спиной и ни одного, ни другого сделать не мог. Холландер ведёт губами по подрагивающему кадыку, тянется коротким поцелуями-бабочками вниз, к острым ключицам, задерживаясь на них чуть дольше, что бы оставить след — засос или, возможно, укус. Розанов ведёт пальцами по рубашке, поднимаясь всё выше, расстёгивая каждую пуговицу по одной, либо издеваясь, либо... Либо издеваясь — подумалось Элиану, и тот шумно вздохнул, когда канадец прижался губами к его груди. — Блять... — шумно вздохнул шатен, выгибаясь в спине, прижимаясь ближе. Ресницы затрепетали, пальцы сжали чужое плечо и простынь чуть сильнее, почти до боли и треска ткани. Шейн мягко улыбнулся, отстранился, едва ли заметив как его язык и чужой сосок соединяла тонкая нить слюны, чмокнул напоследок и поддался ниже, одной рукой продолжая ласкать грудь, а второй крепко сжимая талию. Снятие одежды взял на себя Илья, стягивающий рубашку, заставляя Мореля чуть привстать, опустить руки, что бы стянуть с них светлую ткань, которая в следующее мгновение уже была отброшена куда-то в сторону, а вслед за ней и брюки с бельём. Наверняка утром Шейн заботливо их поднимет, отряхнёт, а после сложит к остальной стопке одежды, как любил это делать. Милый Шейн, очаровательный и такой порядочный... Элиан зарылся пальцами в тёмные волосы канадца, притягивая ближе, что бы после поцеловать — неуверенно, смазанно, нуждающе, словно это было ему необходимо как воздух. В груди разлилось тепло, как вино минут десять назад по горлу, впиталось в кровь, начав бежать по всему организму, согревая не хуже тёплого зимнего пальто в летнюю жару. Щёки раскраснелись, не то от жара, не то от алкоголя, а может и вовсе от смущения? Элиан не знал, да и не хотел особо, желая чувствовать сейчас только чужие касания горячих рук, губ, тел в общем. Поцелуй углубился почти сразу, их языки сплелись точно змеи, играя, дразня и возбуждая только сильнее. Холландер прикусил его губу, до крови, отчего на языке ощутился металический вкус собсвенной кожи. Пальцы блуждали по чужой рубашке, желая снять, сорвать или разорвать вовсе, если потребуется, и Элиан, точно как и Шейн, был уверен что Морелю будет кристалически похуй и на цену рубашки, и на то, будь она куплена только этим вечером. Плевать, лишь бы не было. Илья тихонько протяжно промычал, водя пальцами по чужой спине, по бокам, вырисовывая только лишь ему известные узоры. Он чувствовал как его член стоит колом, натягивая брюки, что жмут едва не до боли, а оттого прижимается ближе к светлым ягодицам, дразнит их обоих — но больше себя, из-за чего начинает растёгивать собсвенные джинсы, не в силах сдержать ни себя, ни собственное, едва ли не животное возбуждение, что накатило на него резко и холодно, как неожиданно начавшийся ливень. Илья наклоняется ближе, ведёт дорожку поцелуев, непривычно нежную, почти трепетную, вниз от шеи, по позвоночнику к тазу. Морель податливо выгибается, шумно втягивает воздух, когда чужие пальцы, прошедшие между его бедёр, куда холоднее чем жар в его теле, мягко, словно проверяя, скользят по его члену, от головки к основанию. Дразнительно ведут по яичкам, перекатывая их между пальцев, прежде чем скользнуть по коже к самому анальному отверстию. Морель стонет, кусает свои губы, опуская голову и утыкаясь лбом в плечо Шейна, когда пальцы Ильи мягко надавливают и два входят внутрь с тихим "хлюп". Он не расскажет о том, что готовился, что сам растягивал собственную дырочку дома, закрывшись в ванной и заглушая стоны собственной ладонью. Не расскажет, потому что стыдно признать, как ему этого порой хочется, потому что чувствует, как мелко дрожат пальцы Розанова от восторга в его нутре, когда он понимает. И он шепчет, тихо, в самое ухо, какой он "хороший мальчик" и "какой нетерпеливый". И эти слова, грязные и одновременно обжигающе возбуждающие, заставляют его дрожать, подгибать пальцы на ногах, приподнимать бёдра чуть выше, что бы пальцы входили глубже, мягче, аккурат касаясь простаты. Холландер понимает всё уже через пару секунд, одной рукой тянется вниз, что бы после коснутся розовой, растягиваемой дырочки, которая, чувствует Морель, горит, обжигает не только его, но и его парней. Хоккеист мягко надавливает, вводит один палец, чувствуя как крепко его сжимают мягкие, шёлковые стенки, как мышцы едва не заставляют замереть. И Элиан чуть толкается назад, нетерпеливо, жадно, желая вобрать больше, глубже. Когда пальцы Ильи, а после и Шейна, выходят, француз чувствует разочарование, тоску из-за пустоты внутри, которую в следующее мгновение наполняют членом. Морель давится, шумно выдыхает, да так, что это больше кажется стоном. Слишком быстро и неожиданно, пусть и желанно. Элиан тихо всхлипывает, выпускает воздух из лёгких, когда Илья, стоя сзади него коленями на матрасе кровати, прижимается грудью к спине, оставляя поцелуи на шее, выходит, оставляя одну лишь головку, зажатую в колечке мышц, а после вновь входит, вырывая из чужого горла стон. Приятно, ощутимо настолько ярко, что нежная истома накрывает его как одеялом, пока чужие пальцы сжимают его бёдра до будущих синяков. Да срать. Сойдут. Исчезнут, пусть и не сразу. Морелю хочется ещё, больше, сильнее. Он, точно наркозависимый, ищет дозы, которую находит в Шейне, когда толкает его, уже севшего, обратно на спину, пальцами поддевая пряжку ремня. Пара движений и брюки спущены до щиколоток, а после летят прочь, тоже куда-то в кучу. Морель, обхватывает ладонью чужой член, ведёт тонкими пальчиками от основания до головки, дразнит, мягко надавливая подушечкой пальца на уретру, прежде чем опускает ладонь снова вниз и уже обхватывает головку губами. Язык скользит жадно, дразнительно, словно изучающе, будто не знает, как он выглядит, хотя до этого кучу раз брал его и в рот, и в собсвенный зад. Знает, где нужно провести языком и пальцами, что бы заставить стон сорватся с губ, где находится та самая выпирающая жилка на самом члене, по которой обязательно проведёт языком. — Боже, Ли... — выдыхает рвано Холландер, глядя точно в янтарные, хитрые глаза, что смотрели на него выжидающе, дразнительно, доводя до пика. Элиан чуть дёргается вперёд, заглатывает глубже, отчего головка почти толкается стенок горла, из которого вырывается стон, посылающий вибрации по телу Шейна. Илья толкается глубже, быстрее, обняв рукой где-то за живот, другой всё так же чуть отодвигая ягодицу, что бы хоть краем глаза видеть, как его член исчезает в чужой жадной, узкой и до ужаса горячей заднице. Элиан выпускает член изо рта, тянет парня за руку к себе, что бы поцеловать, что бы ощутить то тепло и любовь, которую описывают в романах, и которую так яро даёт ему Шейн. Он сам пододвигается ближе, отчего Розанов тихо, недовольно фырчит, тянется ближе, входя и почти вбиваясь в податливое тело, пока Морель, обхватив их с Холландером члены, начинает медленно, дразнительно вести рукой. Илья это замечает, чуть усмехается, своей рукой накрывая ладонь француза, который уже мелко дрожит. Вот-вот и кончит. Элиан налконяет голову, сжимая два члена, не до боли, а мягко, аккуратно, прижимается виском к щеке Шейна и выдыхает, шумно, рвано и почти шёпотом: — Войди в меня... Вместе с Рози, — слова долетают до уха канадца сразу, но осознание приходит всего секунд через пять, а после он хватает его бёдра, двигается ближе, что бы притянуть Элиана ближе, поднимается на колени, отчего оказывается вместе с Ильёй одного роста. Элиан выгибается в спине, прижимается лопатками к груди русоволосого, одну руку закидывая назад, что бы зарытся в волосы Розанова. Чувствует, как тот выдыхает ему в шею, опаляя её дыханием, оставляя невидимый жар и заставляя невольно вздрогнуть. Хоккеист сразу понимает, что Морель задумал, только тихонько улыбается, целуя плечо, и одной рукой тянется вниз, что бы ввести два пальца в податливое отверстие, что уже заполнено членом Розанова. Шейн прижимается ближе, грудью к груди, нежно ведёт по чужой пояснице, по бёдрам, по мягкой талии, прижимая член к Элиану, — Давай... Холландер мягко надавливает, входит в дырочку и замирает, когда чувствует тесноту, когда ощущает чужой жар рядом. Морель скулит не хуже щенка, запрокидывает голову, кладя ту аккурат на плечо Ильи, когда Шейн касается губами шеи, прижимается так тесно, словно хочет слится вместе с французом. Надавливает, входя ещё глубже, уже на половину. Но не останавливается и почти одним движением входит до конца, заставляя Элиана тихо вскрикнуть. Он шумно дышит, выравнивает дыхание, или, по крайней мере, пытается это сделать. Шатен словно видит перед собою звёзды, сердечки, да что, блять, угодно. Чувство наполнености накрыло его так явно и ярко, что из лёгких выбился весь воздух, заставляя жадно его глотать. Парни ждут, пока успокоится дыхание, сердце, когда пальцы перестанут до скрипа сжимать простыни, а мягкая дырочка чуть привыкнет, расслабится. И она действительно расслабляется, когда они начинают двигаться, мягко, по разному, отчего Элиану это тяжело понять, осознать, будто его сознание отключили к чертям собачьим. — Боже... — кто выдыхает это — непонятно, кажется будто все трое одновременно, один из-за чувства наполнености, другие — от тесноты внутри их милого, порой ворчливого парня. Элиан стонет, выгибается точно кошка весной, когда единственное что ей хочется — спариватся, скулит и тихонько всхлипывает от спектра эмоций, накрывших его с головы до пят. Шейн мягко ведёт ладонью по плечу, успокаивая и давая столь нужное сейчас внимание. Илья тихо рычит, прижимается лбом к загривку, делает толчок глубже, быстрее, что чувствуют остальные двое. Кульминация приходит быстро, даже почти неожиданно. Элиан кончает первым, задерживая руку на собственном члене, когда ощущает дрожь внутри себя, а после и как его нутро заливает спермой. Усталость накрывает тело пеленой, точно дурманом. Шейн, обняв Элиана за шею, прижимает к себе, утянув за собой и Илью. Ложатся все на бок, Морель всё ещё чувствует внутри себя члены своих парней, отчего пальцы смыкаются на чужих мыщцах чуть сильнее. Сознание медленно плывёт, покидая его, и, прежде чем уснуть, он слышит тёплые слова Ильи, чьи губы аккуратно целуют костяшки пальцев. — Спи сладко, малыш Ли, — мягко улыбнулся, заставляя того слабо кивнуть, откинутся на подушку.

· · • • • ✤ • • • · ·

Яркая полоска от луча солнца, что скользнул между штор аккурат на светлое лицо, заставила Элиана поморщится. С губ сорвалось недовольное бормотание, когда он попытался зарытся носом в одеяло глубже, а после и отвернутся от света, бьющего прямо по глазам. Француз перевернулся на другой бок, сжимая край одеяла в ладонях сильнее и прижимая к своему лицу. Чужая рука, горячая, широкая, скользнула по его животу, притягивая ближе, спиной к груди. Морель выдыхает, что-то невольно бурчит, накрывая руку Ильи своей, чуть сжимая своими пальцами ладонь Розанова, который только тихо, сонно смеётся, проводя носом по волосам на затылке Элиана. — Сколько время... — шёпотом, с сухим горлом хрипит Морель и пытается смочить горло хотя бы слюной, что выходит не шибко удачно. Он чувствует, как парень за спиной чуть поворачивается, тянется рукой, что раньше лежала на животе шатена, к тумбе, дабы достать мобильник. Элиан чуть поворачивает голову в его сторону, чувствуя как под головой напрягаются мышцы руки парня. Он даже и не понял, что спал не на подушке, а на чужой руке. — Одинадцать часов сорок минут, — выдыхает Илья и прячет телефон уже под подушку, вновь поворачиваясь и накрывая тело Мореля своей рукой. Тянется своим лицом к парню, что бы оставить короткий поцелуй на лбу, а после и на губах, более глубокий, почти жадный. Элиан тихо урчит, едва ли недовольно — может только чуть-чуть, так как задница вполне ощутимо болит, а его самого мутит от вчера выпитого алкоголя. Отстраняются оба через пару секунд и Морель отворачивается, натягивает одеяло до самого носа, снова кладя свою руку поверх ладони Ильи. Сжимает пальцами, что бы после притянуть выше, к груди, где слышно его мирно стучащее сердце. Взгляд сам скользит по роскошному интерьеру номера. По картинам на стене, редким, но дополнающим интерьер вазонам с какими-то растениями — Элиан, сказать честно, не разбирался, он не флорист, — по тумбам и тёмному экрану телевизора. Осмотр дальше загораживает появившийся Шейн, который ложится рядом под одеяло, лицом к Морелю. — Ты как? — спрашивает привычно обеспокоено, мягко, чуть хрипло — таким его голос всегда был по утрам и Элиан соврёт, если скажет, что ему не нравится, — Болит что-то? — Всё... — выдыхает устало Ли и Холландер поджимает губы, двигается ближе, почти в притык, опускается ниже, что бы быть на уровне груди шатена. Из-под одеяла торчит только его макушка, когда Элиан откидывает его край в сторону, смотрит на Шейна, что выглядит виновато, так, словно Морель его сейчас собрался тапками гнать, точно нашкодившего щенка. Пальцы тянутся к тёмным волосам, зарываясь в них, что бы после провести от затылка к вискам и ниже, к щекам, — Это же нормально, ты знаешь... — Принести обезбаливающее? — тихо спрашивает он и Морель против воли слабо улыбается, ведёт большим пальцем по кончику губы вверх, по щеке и почти у века. И Холландер льнёт, прижимается к чужой руке, накрывая её своей ладонью, пока второй рукой ведёт от талии вниз к бедру шатена. Смотрит точно в лицо Элиана, считывая его эмоции, что бы понять где больно, где приятно, где он подожмёт губы или недовольно моргнёт ресницами, а где с губ сорвётся судорожный вздох. Ведёт пальцами выше, к ягодицам, чуть-чуть оттягивая ткань боксеров, надетых ещё на тогда засыпающего Элиана. — Шейн, я второго раунда не выдержу, — шумно втягивает воздух Морель и Холландер отступает, послушно убирает руку обратно на талию, на что Элиан закидывает уже на него ногу, руками обнимая за шею и притягивая ближе. Брюнет тихонько улыбается, утыкаясь носом в грудь шатена, пальцами обнимая его крепче за талию, — надо ещё в душ сходить... — Это можно сделать потом, — шепчет в макушку Илья, обнимая под грудью, и Морель прикрывает глаза, впадая в дрёму, слыша как Шейн и Розанов начинают расслабляться, а вскоре и тихонько сопеть.