frosts.

заброшенный, полуразрушенный православный собор в заснеженной глуши. снаружи бушует холод и снег, отрезающие это место от остального мира. электричества нет, связи нет. внутри лишь тени, запах пыли и холодный камень. способности здесь работают странно: они не исчезли, но словно «застыли», требуя усилий для использования. здесь нет ни агентства, ни крыс, только два противоположных друг другу человека. их привело сюда не провидение, а общая жадность до истины. несколько дней назад в заснеженных архивах северного приграничья всплыл след аномалии, способной переписывать причинно-следственные связи. один из крыс мёртвого дома и другой из вооружённого детективного агентства вычислили координаты одновременно. погоня в непогоде закончилась катастрофой. внезапный выброс той самой энергии волной отбросил их в сторону забытого собора. они ползли сквозь мглу, связанных одной целью выживания, пока собор не показался перед ними. здесь, в аномальной зоне, их способности словно застыли, оставив их наедине с холодом и друг другом. дазай сидит на деревянной стасидии, кутаясь в свое пальто. перед ним крошечный костёр, разведенный из обломков церковной утвари. он вертит в руках старую, потемневшую икону, на которой почти не разобрать изображения из-за слезшей краски. — говорят, фёдор, что в таких местах бог слышит даже невысказанные мысли. — осаму переводит взгляд на достоевского, который сидит напротив, в тени колонны. — тебе не кажется, что наша интеллектуальная дуэль - это способ справиться с тишиной, которую мы оба носим внутри? — голос дазая звучит непривычно тихо, почти сливаясь с воем ветра за разбитыми витражами. — мы оба считаем человечество нездоровым, но ты хочешь его исцелить через очищение, а я хотел найти в нём что-то, ради чего стоило бы задержаться. если мы здесь будем ещё достаточно долго для того, чтобы остаться последними свидетелями уходящей эпохи, то нашёл бы ты в себе милосердие поговорить со мной, не пытаясь спасти мою душу или разрушить мой план? или твоя вера не терпит отсутствия зрителей? — могу задать тебе встречный вопрос. проявил бы ты ко мне такое же милосердие, попробовать понять меня, если я захочу понять тебя? любой обмен должен быть равноценным. если ты убедишь меня в том, что мне бесполезно стараться спасти всякую заблудшую душу от падения, то я приму твою позицию и больше не стану убеждать в обратном. дазай подбрасывает в костер обломок старой иконы, глядя, как огонь нехотя вгрызается в древнее сырое дерево. — даже здесь, когда логика мира трещит по швам, ты остаёшься приверженцем порядка. понять тебя - это значит впустить в свою голову твой стерильный, выбеленный мир, где нет места человеческим слабостям. — он замолчал на секунду, глядя на фёдора сквозь пелену дыма. — но я занимаюсь тем же всю жизнь, пытаясь понять, что движет людьми и почему они цепляются за жизнь, когда она приносит страдания. так почему ты цепляешься за свою веру, когда она заставляет тебя отказываться от того, что было тебе важно, ради призрачного исцеления? осаму чуть подался вперед, его взгляд стал острее, проникая под кожу, в самую суть собеседника: — ты смотришь на мир и видишь гноящуюся рану, хочешь быть хирургом, который отсечёт всё лишнее. но я я вижу не болезнь. человек - это не сломанный механизм, который нужно починить. это случайный шум в бесконечной тишине. осаму сделал паузу, голос стал ниже, приобретая мрачную, тягучую серьёзность. — ты предлагаешь мне убедить тебя в бесполезности спасения? ты сам - самое яркое доказательство моей правоты. стремишься спасти всех, фёдор, потому что в глубине души знаешь: за этими «заблудшими душами» нет ничего, кроме страха перед небытием. если я соглашусь на твой обмен, сможешь ли ты выдержать моё понимание? ведь оно лишь подтвердит, что ты так же одинок в своем божественном замысле, как и я в своём желании из него выйти. я опущу тебя на самое дно, туда, где нет ни бога, ни черта. только мы. в этом заброшенном храме. дазай издает сухой смешок, который эхом разносится под сводами собора, затихая где-то в районе почерневшего купола. — я придерживаюсь позиции того, что любой человек подвластен спасению, если он почувствует себя полезным и нужным. когда человеку есть о ком заботится и когда есть тот, кто о нём заботится в ответ, то происходит исцеление. если человеку не поддаются эти чувства и он избегает их, значит что-то в нём сломалось, без внешнего вмешательства он не придёт в себя. — в карей глубине глаз фёдора только пугающая, кристальная ясность. — поэтому я хочу понять, что находится на том дне, куда ты планируешь меня опустить. — говоришь, что ощущение полезности - это исцеление. я пробовал это лекарство, фёдор. был «полезен» тем, кто сеял смерть, был «нужен» тем, кто защищает жизнь. я заботился, и обо мне заботились. что я обнаружил? что «нужность» - это просто еще один вид бинтов, которые скрывают рану, но не лечат её. это социальный наркоз. — осаму переводит взгляд на достоевского, и его голос становится тише. — люди заставляют себя верить, что их существование оправдано, пока они приносят плоды. но что толку в исправной детали, если сам механизм не имеет цели и просто крутится в пустоте? — хочешь знать, что на дне? представь себе, что ты «починил» человека. ты дал ему того, о ком он будет заботиться. а теперь убери это. оставь его наедине с собой. на дне нет отчаяния или боли, фёдор. только осознание того, что все наши чувства, вся наша «нужность» и «любовь» - это крики в пустоту, чтобы не слышать собственного одиночества. — дазай откидывается на спинку стасидии, подставляя лицо холодному воздуху, гуляющему под сводами. — скажи мне, если ты поймешь, что я не сломан, а просто вижу мир без твоих фильтров веры и полезности: сможешь ли ты продолжить свою миссию? или ты боишься, что если я впущу тебя на своё дно, ты сам обнаружишь, что твоя жажда спасать других - это лишь твой личный способ не замечать, как громко тикают твои собственные часы в пустой комнате? он поворачивает голову к фёдору, и в неровном свете затухающего костра его лицо кажется особенно трагичным: одна половина освещена багровым, другая - утонула в абсолютной черноте. — кто заботится о тебе, фёдор? и не является ли твоя вера в «механизм» лишь попыткой убедить себя, что и в тебе самом есть хоть какая-то деталь, которую стоит беречь? — кажется, ты начинаешь обобщать и всё вокруг вгонять в рамки того, как лично ты воспринимаешь мир. ты грешен, ведь готов наложить на себя руки в любой момент и видишь мир через призму горечи и одиночества. в тебе что-то сломалось и очень давно, к чему ты успел привыкнуть и воспринимаешь, как часть себя. не пробуешь найти успокоение или искупиться. — фёдор протягивает руку к пламени, почти касаясь пальцами углей, но не отдергивает их. его голос становится вкрадчивым, почти нежным в своей пугающей прямоте. — «грешен»... — осаму пробует это слово на вкус, смакуя каждый звук. — какое тяжелое слово. но чтобы грешить, нужно иметь во что верить и чувствовать закон, который ты преступаешь. а я стою снаружи твоего храма и смотрю в окно. — осаму подаётся вперед, сокращая дистанцию, так что фёдор может видеть отражение огня в его глазах, лишенных привычного блеска. — ты предлагаешь мне «успокоение». но твоё искупление - это ампутация неудобных чувств. ты называешь моё нежелание входить в твою реку «отказом от спасения», но для меня твоя река - это форма забвения. дазай замолкает, вслушиваясь в завывание метели, которая, кажется, вот-вот ворвется внутрь. его взгляд смягчается, но это не доброта. это усталость. — знаешь, почему я до сих пор здесь, а не наложил на себя руки окончательно? потому что мне любопытно смотреть, как такие, как ты, отчаянно пытаются склеить этот разбитый кувшин. скажи мне, фёдор, если я «сломанный механизм», то почему ты тратишь на меня слова, а не просто перерезаешь провода? может, на самом деле ты боишься, что если я «исцелюсь» и стану таким же, как все твои спасенные овцы, тебе станет невыносимо скучно? без моей «грешной» горечи твоя святость потеряет всякий вкус. с кем ты будешь говорить, когда останутся только те, кто с тобой согласен? — ты грешен в том плане, что выбрал путь страданий. ты испытываешь себя, что не должно быть свойственно и естественно для человека. ты заложник собственного разума, который не даёт тебе жить спокойно. если позволишь, я влезу в твою душу и найти, где растут корни у твоего изувеченного «я». осаму поднимает взгляд на фёдора, и в этом взгляде на мгновение проскальзывает что-то острое, почти осязаемое. не гнев, но глубокое, ледяное раздражение человека, чью самую сокровенную тайну назвали «ошибкой». — я не ищу боли, фёдор. я отказываюсь от анестезии, которую ты называешь «нормальной жизнью». твой «здоровый разум» - это шторы, которые позволяют людям не видеть бездну. если мой разум болен потому, что он видит пустоту там, где ты рисуешь иконы, то я предпочту свою болезнь твоему «здоровью». осаму поднимается со скамьи. движения непривычно резкие, лишенные обычной ленивой грации. он делает шаг к фёдору, останавливаясь так близко, что тепло затухающего костра остается за его спиной. — хочешь влезть в мою душу? найти «корни»? попробуй. запусти свои руки в грязь. но предупреждаю: там нет травмы, которую можно залечить, или обиды, которую можно простить. — дазай делает полшага, его лицо оказывается в нескольких дюймах от лица достоевского. осаму берет руку фёдора и прикладывает её к своей груди. там, где под слоями одежды и бинтов должно биться сердце. но его голос звучит так, будто он говорит о пустоте. — копай глубже. но что ты будешь делать, когда поймешь, что «корни» моего древа растут из абсолютного «ничто»? ты обнаружишь, что в самом центре моей души нет ни боли, ни страха, ни «больного разума», а только ровная, зеркальная поверхность ледяного озера, в котором отражается твоё собственное лицо. ты так отчаянно хочешь найти мои корни только потому, что боишься признать: у твоего собственного спасения нет никакой другой почвы, кроме желания не быть таким же пустым, как я. осаму дернулся. рука фёдора сжала ткань его рубашки, и он, словно марионетка, оказался притянут к чужому лицу. холодный воздух, гуляющий под сводами собора, внезапно показался ещё более пронизывающим. — было ли время, когда не существовало тех принципов, которых ты придерживаешься сейчас? вспомни и признайся себе. ты был безгрешен, пока что-то не произошло. тьма не появляется просто так из пустоты, как и свет. кто-то их обязательно излучает. осаму чуть отстранился, чтобы посмотреть достоевскому в глаза, но не вырвался. взгляд был спокоен, как поверхность замерзшего озера, в глубине которого таилась бездна. — я не выбирал страдать. просто существую. каждое мгновение моего существования - это доказательство того, что мир не нуждается в твоих причинах. он просто есть. и я просто есть. дазай медленно, почти незаметно, высвободил свою рубашку из чужих пальцев. он полностью не отстранился, но дистанция между ними вновь стала ощутимой, пронизанной невысказанными словами и взаимным непониманием. — моя «ненависть к жизни» - это просто усталость от её бессмысленности. я не был другим, фёдор. я не ищу спасения. я ищу только понимания. знаешь, что самое забавное? ты, со всей своей верой и философией, так далёк от этого понимания, как и я от твоей «безгрешной» души. — в таком случае, мне остаётся смириться с твоим стремлением к самобичеванию. я принимаю, но понять, увы, не могу. как и ты меня, но я больше требую от тебя понимания. для меня удивительно, что ты вовсе поднял эту тему, потому что наше противостояние взглядов с самого начала было обречено на провал. но вышла занимательная дискуссия. и эмоции от этого живее всего, что есть вокруг этого заснеженного собора. — лицо достоевского на мгновение осветила слабая, но искренняя, насколько фёдор вообще мог быть искренним, улыбка. — спасибо, дазай. дазай кивнул и медленно опустил руку, которая до сих пор ощущала тепло чужой ладони, и вновь укутался в своё пальто, глядя на догорающие угли костра. — ты прав. ты пытаешься найти логику в моём хаосе, а я ищу пустоту в твоём порядке. мы как два луча света, которые, столкнувшись, лишь доказывают друг другу свою прямолинейность, но никогда не сливаются в единое целое. осаму снова взглянул на фёдора, и в его глазах промелькнула искра, которой не было в начале их разговора. — эти эмоции... эта острая, колючая дискуссия живее, чем любой мороз за окном. что ж, возможно, не все встречи должны заканчиваться чьей-то смертью. достаточно осознания, что мы оба не одиноки в своём одиночестве. и за это, да, пожалуй, спасибо. взгляд скользнул по фигуре фёдора, оценивая его состояние в холоде: — твоя вера, фёдор, возможно, и согревает душу, но от обморожения не спасёт. а моя пустота не поможет совсем. что ж, если мы не хотим превратиться в ледяные статуи, украшающие этот собор, нам стоит временно отложить наш спор о смысле жизни и вернуться к более приземленным вопросам выживания. — в голосе прозвучала интонация, которую можно было бы истолковать как едва уловимую заботу, если бы это был кто-то другой. — сомневаюсь, что в заброшенном соборе посреди гор снега есть хоть что-то, чем можно было бы согреться. так что, остаётся терпеть. и я занялся бы поиском аномалии, иначе зачем мы здесь. хотя, признаться честно, я бы мирно ждал, пока кто-нибудь спохватиться нашей пропажей… предлагаю смотреть на ситуацию трезво: мы под вопросом выживания. кажется, больше ничего не остаётся кроме как держаться рядом. в смысле, достаточно рядом, чтобы... согреться, скажем так. осаму прищурился, переводя взгляд с догорающего очага на фёдора. улыбка стала чуть более широкой. — ах, так вот оно что. «терпеть», «искать аномалию», «мирно ждать», а в итоге «держаться рядом, чтобы согреться». ты всегда был искусным стратегом, фёдор. даже когда речь идёт о банальном выживании, ты умеешь подвести всё к своей цели, не так ли? — осаму перевёл взгляд на разбитые витражи, где сквозь щели завывал ветер, принося с собой новые порции снега. — здесь, в этом царстве хаоса, где даже твой бог, кажется, забыл о нас, ты наконец-то говоришь как человек. по крайней мере, как человек, который понимает, что холод - это нечто более реальное, чем абстрактные принципы. дазай снова посмотрел на фёдора, и в его глазах появилось что-то новое. не любопытство, но тихий, почти снисходительный интерес. — «держаться рядом, чтобы согреться». как иронично. ты, проповедник абсолютной чистоты, предлагаешь мне, «грешнику», своего рода союз? ради выживания. — осаму сделал небольшой шаг, теперь они стояли плечом к плечу, но не касаясь друг друга. воздух между ними стал ощутимо менее холодным, но это было скорее от осознания близости, чем от реального тепла. осаму позволил себе легкую, едва заметную усмешку. не поддался полностью, но и не отстранился. стоял, ощущая холод, исходящий от стен собора, и тепло, которое, возможно, начало исходить от фёдора напротив. — хорошо, фёдор. но знай, — голос снова стал чуть более острым, пронзительным. — даже сейчас я не перестану наблюдать. не перестану искать трещины в твоей броне. — на данный момент в моём приоритете не умереть самой никчёмной смертью. остальное второстепенно. — рука фёдора приобнимает осаму, что было для дазая странным. не отталкивающим, но... совершенно неожиданным. осаму слегка напрягся. привыкший к дистанции и бинтам, но не к теплу другого человека, тем более - врага. он чувствовал легкую неловкость фёдора, проступившую сквозь ткань пальто. почувствовать тепло чужого тела сквозь ткань - это чисто физическое явление, никак не связанное с эмоциональной близостью, и всё же... оно было. осаму медленно, почти неосознанно, прижал одну из своих рук к боку, где его тело соприкасалось с фёдором. это не было ответным объятием, скорее проверкой, ощупыванием новой границы, новой, физической реальности. глаза осаму были устремлены в пустоту перед ними, где когда-то был алтарь. — что ж, мы здесь лишь для того, чтобы не дать нашим клеткам замереть, то, пожалуй, это самый... эффективный способ выживания. даже самый «чистый» разум вроде твоего не может полностью избежать своей животной природы. как приятно для наблюдения. — дазай позволил себе ощутить чужое тепло, не принимая его эмоционально, а как необходимый сейчас для выживания фактор. — не делай момент ещё более неловким своими комментариями происходящего, пожалуйста. мне... с трудом даётся подпустить физически к себе кого-то вот так. это крайняя мера. разве что, мне придётся переступить через себя ещё раз, потому что туловище - это место в теле человека, где тепло сохраняется под слоями одежды дольше всего. поэтому... чтобы согреться мне придётся это сделать, дазай. — ладони фёдора проскальзывают под одежду осаму, касаясь теплой кожи до ужаса прохладными пальцами. дазай застыл. не было ни шока, ни отвращения, лишь мгновенная, почти физиологическая реакция. холод, который, казалось, прошел по позвоночнику, даже несмотря на близость чужого тела. почувствовал, как кожа под тканью моментально реагирует на прикосновение. это было... странное нарушение личной зоны, но в контексте их ситуации - ожидаемое. — крайняя мера? значит, ты делаешь это не потому, что желаешь соприкосновения. а потому, что так диктует твоя рациональность? потому что тело - это вместилище тепла. самое разумное, что ты можешь сделать в данной ситуации? как человечно, — осаму вдруг замолчал. почувствовал, как пальцы фёдора скользят дальше. вторжение, нарушающее не только физические, но и эмоциональные границы. дазай, который всю свою жизнь стремился к полному исчезновению и изоляции сейчас ощутил странное, пугающее чувство чужого присутствия. — продолжай, достоевский. утоли свою... рациональную потребность. — я делаю это не потому что хочу, а потому что это крайняя мера и вопрос выживания. если ты не хочешь обморожения, обними меня в ответ. я не стану противиться. это разве что... немного неловко. — пальцы фёдора плотно прилегли к чужой спине. холод чужих ладоней под рубашкой казался почти обжигающим. — «вопрос выживания»... иронично звучит из твоих уст, фёдор. человек, который грезит об очищении мира от грешников через их уничтожение, так отчаянно цепляется за тепло «грешника». но, если ты уверен, что это лишь прагматизм... — осаму наконец пошевелился. руки, до этого безвольно лежавшие вдоль тела или едва касавшиеся фёдора, медленно поднялись. он обхватил достоевского за плечи. осаму ощутил, насколько фёдор на самом деле хрупок. под слоями тёмной одежды скрывалось тело, которое, казалось, держалось лишь на силе воли. осаму плотнее прижался к фёдору, чувствуя, как их сердца бьются в разном ритме, разделённые лишь тонкими слоями ткани и кожей. тепло начало медленно циркулировать между ними, создавая иллюзию безопасности в этом мёрзлом застывшем пространстве. — если бог действительно наблюдает за нами, то сейчас он наверняка либо смеётся, либо его тошнит от этой картины. — осаму усмехнулся, но при этом чувствовал, как его собственный холод начинает отступать под напором этой странной, вынужденной близости. — что дальше в твоём плане, достоевский? будем ждать помощи в этой позе или ты надеешься, что наши грехи согреют нас лучше, чем простая физика? — неизвестно, сколько придется ждать подмогу, так что я хотел бы попробовать заснуть и восстановить силы. и тебе того же желаю. правда засыпать придется в такой же позе и в контакте друг к другу, чтобы попросту не окоченеть. — голова фёдора опустилась на чужое плечо. ощущение чужого веса реального, осязаемого, заставило на мгновение осаму зажмуриться. вся эта сцена в замерзшем соборе казалась сюрреалистичной картиной. осаму издал тихий, едва слышный смешок, который больше походил на обреченный вздох. — а что, если я решу, что смерть от обморожения в объятиях врага - это именно тот финал, который я так долго искал? это ведь так... поэтично. — в голосе проскользнула привычная насмешливая нотка, хотя она и была приглушена усталостью осаму. тем не менее, дазай не только не отстранился. плотнее прижал фёдора, обвив руками его спину поверх тяжелого пальто. чувствовал, как его собственные пальцы начинают медленно покалывать от возвращающегося тепла. это было странное, почти пугающее чувство. осознавать, что их жизни сейчас буквально переплетены на физиологическом уровне. — заснуть здесь... — дазай поднял взгляд на темные своды собора, где в вышине прятались тени. — значит, ты доверяешь мне свою жизнь в самом беспомощном состоянии? но ответа не последовало. ритм дыхания фёдора становится более ровным, замедляясь. осаму осторожно пристроил свой подбородок на чужой макушке, ощущая мягкость волос. в этом жесте не было ни капли нежности. лишь поиск максимально устойчивой и теплосберегающей позиции. по крайней мере, осаму так себе объяснял. но внутри, где-то за слоями сарказма и пустоты, шевельнулось странное чувство: они всегда были лишены нормальной человеческой близости, однако сейчас, в этой экстремальной ситуации, они получали её в самой примитивной форме без лишних слов. осаму закрыл глаза, чувствуя, как его сознание начинает медленно туманиться под мерный стук сердца достоевского. мороз собора всё ещё кусал за открытые участки кожи, но там, где они соприкасались, рождалось хрупкое, почти болезненное ощущение жизни. — постарайся не проповедовать во сне. мне бы хотелось выспаться перед тем, как мы снова начнём пытаться уничтожить друг друга.