Сильнейший маг.

Прошел месяц. Месяц с тех пор, как Рудеус Грейрат, маг, чье имя когда-то заставляло содрогаться целые континенты, был выброшен в этот незнакомый мир. Месяц с тех пор, как он поселился в этой маленькой, забытой богами деревушке у подножия гор. Месяц. Срок смехотворно малый для того, кто прожил несколько жизней, и в то же время достаточный, чтобы привыкнуть к новому распорядку, к новому ритму существования. Он жил и работал у плотника — того самого, к которому его привела Лиана в первый же день. Мужчина был хоть и в возрасте — лет пятидесяти с хвостиком, — но его борода, густая и всклокоченная, ещё не утратила своего темно-русого цвета, лишь кое-где тронутого благородной сединой. Руки у него были мозолистые, в въевшейся древесной пыли, а характер — под стать внешности: грубый, прямой, без сантиментов. Однако Рудеус, прошедший огонь, воду и медные трубы множества миров, умел видеть глубже внешней оболочки. И он видел. Видел, как плотник, ругаясь на детей, что вечно шумели в поле рядом с мастерской, на самом деле провожал их взглядом, полным тихой, почти болезненной тоски. Как его окрики были лишены настоящей злости — скорее, это был ритуал, привычка, за которой скрывалось нечто иное. Рудеус не лез с расспросами — у него самого было слишком много скелетов в шкафу, чтобы осуждать других за их тайны. Но он понимал. Понимал эту боль, эту пустоту, которую люди заполняют работой и показной суровостью. За этот месяц случилось и то, чего Рудеус опасался больше всего: его мана, эта титаническая, выкованная десятилетиями тренировок и сражений сила, начала входить в резонанс с окружающей маной мира. И этот процесс ему категорически не нравился. Он чувствовал это каждым нервом, каждым магическим рецептором своего тела. Его мана, плотная, тяжёлая, как ртуть, сталкивалась с местной "сен-маной" — разрежённой, лёгкой, текучей. И в этом столкновении происходило нечто странное. Частицы сен-маны, словно мелкие паразиты, проникали в его собственный магический резерв, начинали смешиваться, нейтрализовывать его уникальную плотность, заменять её своей структурой. Это было похоже на то, как если бы пресную воду по капле смешивали с солёной — в итоге получается безвкусная, ни на что не годная жижа. Процесс начался примерно две недели назад, и с тех пор Рудеус лихорадочно пытался его предотвратить. Он проводил бессонные ночи, экспериментируя с барьерами, пытаясь изолировать свою ману от внешней среды, создавая внутри тела магические "коконы". Но всё было тщетно. Сен-мана просачивалась сквозь любые преграды, словно вода сквозь песок. Если этот процесс не остановить, его мана полностью трансформируется, станет такой же, как местная. А это значило, что его боевой потенциал — та самая сокрушительная мощь, позволявшая ему стирать армии с лица земли, — упадёт в несколько раз. Он станет просто очень сильным магом. Не богом войны. Не апокалипсисом. Просто... сильным. И эта мысль грызла его изнутри, хуже любой физической боли. — Эй, парниш! — грубый голос плотника ворвался в его размышления, разрывая пелену тревог. Рудеус моргнул пару раз, с усилием вытаскивая себя из омута мрачных дум и возвращая в реальность. Он повернул голову и посмотрел Nem на мужчину, который уже стоял рядом, вытирая руки промасленной ветошью. — Сегодня можешь отдыхать, — буркнул плотник, и его губы скривились в привычной недовольной гримасе. Рудеус приподнял бровь, ожидая объяснений. Мужчина цокнул языком, заметив этот вопросительный жест, и нехотя пояснил: — Лиана вновь просит меня отправиться в город. И снова из-за... — он запнулся, на секунду его лицо стало каким-то потерянным, но он быстро взял себя в руки и прокашлялся в кулак. — Неважно. В общем, ступай. Мастерскую я сам закрою. — Хорошо — коротко ответил Рудеус. Он не стал задавать лишних вопросов. За месяц он уже понял, что у каждого здесь есть свои секреты, и лезть в чужие дела без приглашения — верный способ нажить врагов. Он аккуратно отложил рубанок, которым до этого обрабатывал доску, и взял тряпку, тщательно вытирая руки от мелкой древесной стружки и смолы, въевшейся в кожу. Затем он подошёл к импровизированной вешалке — старой швабре, воткнутой в подставку из деревянных вил, на которую были нацеплены его вещи. Снял свой дорожный плащ, тёмно-серый, неброский, накинул его на плечи и запахнул полы. Одежда была простой, почти бедняцкой, но чистой и опрятной — он не хотел выделяться. Плотник проводил его взглядом. В этом взгляде не было обычной хмурости, а скорее... задумчивость? Словно он пытался что-то понять в этом странном парне, который появился неизвестно откуда месяц назад и работал молча, но с какой-то неестественной, пугающей эффективностью. Мужчина вздохнул, покачал головой и вернулся в глубину мастерской. --- Рудеус вышел на улицу и зажмурился на мгновение от яркого солнца. День выдался на редкость погожим. Солнце стояло высоко, заливая всё вокруг тёплым, медовым светом, но жара не было — с гор дул лёгкий, освежающий ветерок, шевеливший листву на деревьях и приносивший запахи горных трав и цветущих лугов. Небо было чистое, голубое, лишь у самых вершин гор цеплялись за скалы лёгкие перистые облака. В деревне кипела обычная жизнь. У колодца две женщины, переругиваясь, тащили тяжёлые вёдра с водой. Чуть поодаль мужик чинил покосившийся каменный забор, ворча что-то себе под нос. А в поле, рядом с мастерской, снова носились дети — те самые, на которых так любил смотреть плотник. Их крики, похожие на разноголосый птичий гомон, разносились по округе, смешиваясь с мычанием коров и лаем собак. Рудеус остановился на мгновение, просто впитывая эту картину. Мирную. Обычную. Живую. Здесь не было магии, не было сражений, не было интриг богов и королей. Только простые люди с их простыми заботами. И от этого почему-то становилось одновременно спокойно и невыносимо тоскливо. Он не знал, куда идти. Свободное время выпадало редко — плотник гонял его нещадно, заставляя работать от зари до зари. И обычно он проводил эти редкие часы либо в мрачных размышлениях о магии и трансформации, либо в бесплодных попытках остановить неизбежное. Но сегодня... сегодня он просто позволил себе идти, куда ноги несут, не думая о целях и смыслах. Он прошёл мимо того самого колодца, где месяц назад впервые встретил Лиану. Взгляд скользнул по каменному основанию, но задержался лишь на долю секунды — только для того, чтобы задать себе автоматический вопрос: "Хочу ли я пить?" Ответ пришёл сразу: нет, он был сыт. В мастерской плотник всегда держал кувшин с холодной родниковой водой, и Рудеус успел напиться перед уходом. Жители, попадавшиеся навстречу, здоровались с ним. Кто-то кивал, кто-то бросал короткое "здравствуй", а некоторые женщины, особенно молодые, мило улыбались ему. Рудеус отвечал сдержанными кивками, не задерживая взгляда. Он знал, почему они улыбаются. За этот месяц он не раз ходил по их просьбам — то дров наколоть, то крышу подлатать, то тяжёлую поклажу перенести. Плотник, этот старый хитрец, с едва заметной ухмылкой отправлял его на такие задания, вместо того чтобы идти самому. И Рудеус шёл. Работал. Не потому, что хотел кому-то угодить, а потому, что это было проще, чем отказываться и объяснять причины. И теперь жители относились к нему хорошо — как к полезному члену общины. Сам не заметив как, он вышел за околицу и направился к холму, что возвышался неподалёку от деревни. Там, на вершине, рос старый, многовековой дуб. Огромный, с корявой, изрезанной глубокими морщинами корой и раскидистой кроной, которая давала густую тень. Рудеус уже знал, что это место местные считают священным. Сюда иногда приходили жители — постоять в тишине, помолиться, загадать желание. Дуб был напрямую связан с историей деревни, с её корнями, хотя точной легенды Рудеус так и не узнал. Но его самого тянуло к этому дубу. Каждый раз, когда выпадала свободная минута, ноги сами несли его сюда. Может, дело было в тишине и покое этого места. Может, в том, что отсюда открывался прекрасный вид на долину. А может, просто древнее дерево, пережившее века, казалось ему близким по духу — таким же старым, уставшим и одиноким. Он подошёл к дубу, опёрся рукой о шершавый ствол, чувствуя ладонью тепло, накопленное корой за день, и медленно сполз вниз, садясь на траву. Прислонился спиной к грубой, бугристой коре, запрокинул голову, глядя сквозь листву на клочки голубого неба. Тишина. Только ветер шумит в кроне, да где-то далеко внизу, в деревне, едва слышно лают собаки. Он закрыл глаза, позволяя себе на мгновение раствориться в этом покое. Не думать о мане, не думать о прошлом, не думать о будущем. Просто быть. Просто дышать. Просто чувствовать, как земля под ним — твёрдая, настоящая, живая — делится с ним своим спокойствием. Мысли крутились в голове Рудеуса быстрым, неумолимым течением. Они сталкивались, переплетались, рождали новые вопросы и тут же поглощались чёрной воронкой усталости. Слишком много всего навалилось за этот месяц: новая жизнь, чужая мана, попытки сохранить свою силу, вечная необходимость притворяться обычным человеком. Голова гудела, словно в ней поселился целый рой разъярённых пчёл. Трава под спиной была мягкой, ветер в кроне дуба — убаюкивающим, тепло солнца, пробивающееся сквозь листву, — ласковым. И он, сам того не заметив, провалился в сон. Тяжёлый, липкий, бездонный сон, который сомкнулся над ним, как тёмная вода.

---

— Рудеус! Голос — звонкий, чистый, как горный ручей, — разорвал тишину. В нём было столько жизни, столько радости, что сердце пропустило удар. Он стоял во дворе своего особняка. Не того, разрушенного горем и временем, а другого — старого, из тех времён, когда воздух был наполнен смехом, а стены хранили тепло. Дом Грейратов в поместье Бореас. Зелёная, ухоженная трава под ногами, цветущие кусты вдоль каменной дорожки, знакомый до боли скрип старой калитки. Из дверей особняка выбежала девушка. Низкого роста, с волосами цвета чистого океана — теми самыми, что напоминали ему о бескрайних просторах и обещании приключений. Рокси. Её лицо сияло, губы растянулись в нежной, лучистой улыбке. Она бежала к нему, не разбирая дороги, словно боялась опоздать, словно каждое мгновение разлуки было невыносимо. Он сидел в кресле-качалке, старом, продавленном, с деревянными подлокотниками. В руках он держал свиток — какой-то отчёт или магическую заметку, неважно. Важно было только то, что происходило сейчас. Рокси преодолела последние шаги прыжком и приземлилась прямо ему на колени, точёная и лёгкая, как птица. ƐN Её руки обвили его шею, а лицо оказалось так близко, что он мог видеть каждую ресничку, каждый лучик смеха в её глазах Свиток выпал из ослабевших пальцев и упал на зелёную траву, беспомощно распластавшись. Но Рудеус даже не взглянул на него. Всё его внимание было приковано к девушке, что сидела у него на коленях и смотрела на него с такой любовью, от которой перехватывало дыхание. — Р... Рокси! — выдохнул он, и в голосе его смешались изумление, радость и лёгкая укоризна за такую внезапную атаку. Он хотел спросить, что случилось, почему она так сияет, откуда столько энергии в этом вялом, полуденном часу. Но она не дала ему договорить. Её ладонь — мягкая, тёплая, пахнущая травами и чем-то сладким, что он не мог определить, — легла на его губы, запечатывая слова. Рокси улыбнулась глазами — той особенной улыбкой, когда молчат губы, но говорят зрачки, бездонные и влажные. — Рудеус, — прошептала она, и её шёпот был громче любого крика. — Я береме...

---

Рудеус резко открыл глаза. Мир вернулся к нему рывком, толчком, как если бы его выдернули из тёплой воды на ледяной ветер. Он сидел, прислонившись спиной к шершавому стволу дуба, а перед ним была всё та же поляна, всё то же голубое небо в просветах листвы. Но что-то изменилось. Солнце сдвинулось к западу, отбрасывая длинные, вытянутые тени. Он проспал не один час. В горле застрял ком — плотный, горячий, невыносимый. Он попытался откашляться, но вместо нормального звука вырвался лишь хриплый, надтреснутый кашель, похожий на скрип старой двери. Рудеус судорожно сглотнул, проталкивая этот ком дальше, внутрь, туда, где он привык прятать всю свою боль. Сердце билось быстро, слишком быстро. Глухие, тяжёлые удары отдавались в висках, в груди, в кончиках пальцев. Он поднёс дрожащую руку к лицу и провёл по лбу — ладонь стала влажной. Пот выступил холодный, липкий, не имеющий ничего общего с солнечным теплом. Это был пот страха. Или тоски. Или чего-то похуже. Рудеус давно не видел снов. Вообще. Годы одиночества и бессонницы, проведённые в особняке, отучили его мозг от этой роскоши — погружаться в мир грёз. Если он и спал, то сном глубоким, без сновидений, похожим на временную смерть. Но этот... этот сон был настолько правдоподобным, настолько ярким и живым, что граница между явью и фантазией стёрлась. Рудеус хотел уже подняться с земли, оперевшись ладонью о шершавый ствол дуба, как вдруг слух уловил едва слышный хруст — сухая ветка надломилась под чьей-то осторожной, но недостаточно лёгкой ступнёй. Звук был тихий, почти незаметный для обычного человека, но для мага, чья жизнь долгие годы висела на волоске от предательства и смерти, он прозвучал как раскат грома в ясном небе. Правая рука дёрнулась сама собой — инстинкт, выработанный десятилетиями выживания, включился быстрее, чем мысль. Пальцы сложились в боевую позицию, мана внутри тела, до этого дремавшая вялым, уставшим зверем, мгновенно проснулась и пришла в движение. Она заструилась по магическим каналам с пугающей скоростью, готовая в любую секунду выплеснуться наружу, сформироваться в заклинание — любое, от простейшего щита до сокрушительного, способного испепелить всё в радиусе сотни метров. Рудеус резко встал, развернувшись корпусом в сторону источника звука. Его тусклые изумрудные глаза, ещё минуту назад затуманенные сном и болью, теперь были холодными и цепкими, как лезвия кинжалов. Он скользнул взглядом по поляне — слева, справа, за спиной. Никого. Трава неподвижна, кусты не шелохнутся, только ветер играет с листвой дуба где-то наверху. Но он ощущал присутствие. То самое шестое чувство, которое никогда не подводило, — мурашки на затылке, лёгкое напряжение в позвоночнике, чуть уловимый запах чужой жизни поблизости. Кто-то был здесь. Кто-то смотрел на него. — И-извините! — раздался голос сверху, звонкий и немного испуганный, с той особенной детской интонацией, когда хочется провалиться сквозь землю, но язык уже все сказал. — Я не хотела вас будить! Рудеус поднял голову. Ветви древнего дуба сплетались в густой, но не непроходимый полог, и там, на одной из толстых, горизонтально растущих ветвей, на высоте не менее четырёх метров от земли, сидела девочка. Она была маленькой — лет десяти, не больше, — с угольно-чёрными волосами, которые вились непослушными прядями и падали на плечи, обрамляя бледное, почти фарфоровое лицо. Но самое поразительное были её глаза. Цвета листьев этого самого дуба — насыщенного, глубокого зелёного, с тёплыми золотистыми искорками, пляшущими в глубине зрачков. Они смотрели на Рудеуса с робостью и любопытством, смешанными в равных пропорциях, и в них не было ни капли страха перед незнакомым мужчиной, который только что едва не превратил её в пепел. Она сидела, обхватив колени руками, и слегка раскачивалась, как птица на ветке, готовая в любой момент вспорхнуть. Её простенькое льняное платье, местами заштопанное, колыхалось на ветру. Рудеус, преодолев инстинктивное желание защищаться, медленно опустил руку. Пальцы, только что сжатые в боевой кулак, расслабились, мана, бурлившая в жилах, успокоилась и вернулась в свои резервуары, неохотно, словно обиженный пёс, которого отогнали от миски. Он слегка вздохнул — выдох получился длинным, шумным, выпускающим наружу напряжение. Выражение его лица, ещё секунду назад жёсткое и настороженное, вновь приняло привычную маску спокойствия и непоколебимости. Маску, за которой было пусто. — Ты как туда забралась? — спросил он. Голос прозвучал ровно, но не грубо. Девочка немного помолчала. Её глаза забегали, губы сжались в тонкую линию — она явно раздумывала, что ответить. А потом, приняв какое-то внутреннее решение, она легко, почти невесомо, спрыгнула с ветки. Рудеус внутренне напрягся, готовый подхватить её, но его помощь не потребовалась. Девочка приземлилась на траву с удивительной лёгкостью и плавностью — мягко, как кошка, как будто сам ветер подхватил её и опустил на землю. Ни единого лишнего звука, ни малейшего сотрясения. И в этот момент Рудеус отчётливо засёк едва уловимые колебания маны — тонкие, почти незаметные нити энергии, сконцентрированные у её ног в момент приземления. Он прищурился, но ничего не сказал. — Эм... я тут часто сижу, — начала девочка, запинаясь и теребя край платья. — И... ну... — она не могла сформулировать связный ответ, слова путались, натыкались друг на друга, и это нервировало Рудеуса больше, чем если бы она просто убежала или заплакала. — В общем, это моё любимое место! А вы его заняли! Поэтому мне пришлось залезть наверх... К концу этой вспыльчивой, детской тирады её голос стал твёрже, но затем она снова стушевалась. Девочка опустила глаза, уставившись на пожухлую траву у своих босых ног, словно именно там были написаны все ответы на вопросы мироздания. Рудеус мысленно хмыкнул. Как интересно. Моё любимое место. И я его занял. Видимо, это я виноват, что решил отдохнуть под единственным дубом на холме. Он отбросил эту колкую мысль сразу же, как только она появилась. Мало ли что творится в голове у ребёнка. Их логика — это чёрный ящик, который не поддается расшифровке даже самым хитрым магам. — Кхм, — он прокашлялся в кулак, давая себе пару секунд на размышление. А потом наступила тишина. Первые секунды три она была просто паузой, следующие три — уже неловкой. Рудеус понял, что понятия не имеет, что сказать. Извиниться? Перед девочкой, за то, что посмел сесть под деревом? Или наоборот — потребовать извинений у этой наглой малявки, которая устроила ему засаду на ветке? Ни то ни другое не казалось правильным. Он сделал единственное, что пришло ему в голову в этой нелепой ситуации — сменил тему. — Как тебя зовут? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более нейтрально. Девочка слегка вздрогнула, будто её застали врасплох, и снова подняла глаза. В них мелькнуло удивление — видимо, она не ожидала, что незнакомый дяденька заговорит с ней так просто, без крика или насмешки. — М... Мортиша, — проговорила она, и её щёки чуть налились румянцем — не ярким, а каким-то смущённым, вишнёвым оттенком. Рудеус заметил, как она отвела взгляд в сторону. Имя явно вызывало у неё стыд или неловкость — возможно, её дразнили из-за него в деревне. Мортиша. Имя было необычным, даже странным для этой простой, пасторальной местности. Не Лиза, не Анна, не какой-нибудь распространённый местный вариант, а Мортиша — с оттенком чего-то старомодного и даже немного мрачного. Но он тут же пожал плечами: другой мир, другие обычаи. Люди называют детей в честь бабушек, в честь святых, в честь цветов и деревьев. Не его дело судить. — А меня... — начал было он, но не успел договорить. — Вас ведь Рудеус зовут, да? — перебила его девочка, и в её голосе вдруг прорезалась уверенность. Она слегка улыбнулась — робко, но искренне, как улыбаются человеку, который однажды сделал что-то хорошее, даже не подозревая об этом. — Вы недавно моей маме помогали! Она говорила! Спасибо вам! — Э... не за что, — растерянно ответил Рудеус. Он действительно помогал нескольким женщинам в деревне — то дров наколоть, то тыкву тяжёлую принести, то забор починить. Он не запоминал лиц и имён. Для него это была просто работа, способ занять руки и отвлечься от мыслей. Мортиша неожиданно присела на корточки прямо перед ним, наклонила голову набок, как любопытный воробей, и уставилась куда-то за его спину. Её зелёные глаза расширились, в них загорелся огонёк детского восторга и удивления. — От вас так интересно пахнет! — выпалила она. — И дымка какая-то позади вас... серебристая, как паутинка... Шевелиться. Рудеус пару секунд стоял, не понимая, о чём она говорит. Пахнет? Дымка? Он машинально обернулся через плечо — ничего. Только солнечные зайчики на траве да тень от дуба. А потом его осенило. Холодок пробежал по позвоночнику. Она видит мою ману. Но — как? За последний месяц он практически насильно, используя все известные ему техники маскировки, заглушил свой магический резерв. Сжал его до минимума для простого использования, спрятал в глубины тела, как драгоценный камень в свинцовый ларец. По идее, никто, даже сильный маг, не должен был заметить в нём источник энергии. А эта девчонка, лет десяти, без намёка на магическое обучение, говорит о какой-то «дымке» за спиной. Наверное, она от природы сильный сенсор, — подумал Рудеус, внимательно разглядывая девочку. Бывает такое. Редко, но бывает. Дар чувствовать магию, не имея собственного резерва. Он едва заметно дёрнул пальцами, проверяя свою теорию. Нет, он не ощущал в ней привычных магических завихрений, которые обычно сопровождают даже самого слабого мага. Но... есть вариант, что она не просто сенсор. Что она — потенциальный маг, чей дар ещё спит глубоко внутри, проявляясь лишь смутными ощущениями. — Дяденька, а вы случайно не маг? — её голос прозвучал с таким неподдельным, детским интересом, что Рудеус невольно усмехнулся уголком губ. Он смотрел в её глаза — изумрудные, чистые, полные той невинности, которую он когда-то давно потерял и уже никогда не сможет вернуть. В них не было корысти, не было расчёта, только наивное, светлое любопытство. Нет, — решил он. — Она не может быть магом. Не в полном смысле этого слова. Возможно, в ней и есть искра, но она слишком мала, слишком слаба. На уровне простых бытовых фокусов — зажечь свечу, поднять перо. Не больше. Он усмехнулся — не насмешливо, а скорее устало, как взрослый, которому задали неожиданный, но забавный вопрос. — Да — коротко ответил он. И, подумав, добавил: — Но я посредственный маг. Так себе. Скромность была ложью. Рудеус Грейрат, «Второй Апокалипсис», маг, чьё имя вызывало ужас у королей демонов и богов, был кем угодно, но только не «посредственным». Однако в этом мире, где он был чужаком, где его сила уменьшалась с каждым днём, лучше было не привлекать внимания. Скромность — лучший щит. Но Мортишу его слова не обманули — или она просто не поняла их истинного смысла. Её глаза загорелись, как два изумруда на солнце. Она вскочила на ноги одним пружинистым движением, на её лице расцвела яркая, счастливая улыбка — та самая, от которой у Рудеуса на секунду защемило сердце. — А вы научите меня? — выпалила она, почти подпрыгивая на месте. — Пользоваться магией? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Она сложила руки перед грудью в молящем жесте, и в этом было столько искренности, столько отчаянной детской веры в чудо, что Рудеус, обычно циничный и чёрствый, почувствовал нечто, похожее на… неловкость. Отказывать было неудобно. Соглашаться — глупо. Наступила пауза. Несколько секунд он смотрел на неё, оценивая, взвешивая. Девочка из деревни, с врождённым сенсорным даром. Если её не обучить, она либо потеряет его, либо, что хуже, начнёт пользоваться им бесконтрольно, что может привлечь нежелательное внимание. С другой стороны, он не наставник, не учитель. Он — беглец, потерянный во времени и пространстве. Но… — Если твоя мама будет не против, — наконец произнёс он, — то я с радостью. Сказав это, Рудеус сам удивился. С какой стати? Зачем ему брать на себя лишнюю ответственность? Может, это просто слабость? Или… или что-то внутри, давно похороненное и забытое, шевельнулось при виде этой детской улыбки. Мортиша издала звонкое, радостное «Ура-а-а!», которое эхом разнеслось по поляне, спугнув пару птиц с нижних ветвей дуба. Затем она развернулась и побежала вниз, к деревне, на прощание помахав ему рукой — широко, отчаянно, счастливо. Рудеус провожал её взглядом. Она бежала босиком по траве, легко и быстро, её чёрные волосы развевались за спиной, как маленький шёлковый плащ. В её фигурке, в её движениях, в этом порывистом, безоглядном беге было что-то до боли знакомое. Что-то, что он никак не мог ухватить, что ускользало, как вода сквозь пальцы. Он стоял под дубом ещё долго после того, как девочка скрылась из виду, и смотрел на пустую тропинку, ведущую к деревне. В груди саднило странное, полузабытое чувство — не боль, не радость, а какая-то щемящая, сладкая тоска по чему-то, чего уже никогда не вернуть. Что-то знакомое, — подумал он. — Но что? Ветер снова шевельнул листву, и солнечные блики заплясали на его лице. Рудеус медленно выдохнул, поправил плащ и, наконец, заставил себя двинуться вниз с холма. Впереди был вечер в мастерской, молчаливый ужин с плотником и очередная бессонная ночь размышлений. И странное обещание, которое он только что дал маленькой черноволосой девочке с глазами цвета лесной листвы.

---

Прошло несколько дней с тех пор, как Рудеус познакомился с Мортишей. Деревня была маленькой, и он Minin довольно быстро выучил все тропинки, все дворы и почти всех жителей в лицо. Но девочку он больше не видел. Ни разу. Это казалось немного странным — в таком крошечном поселении, где каждый каждый день попадается на глаза, её отсутствие было заметным, как белое пятно на чистом листе. Впрочем, он не принимал это всерьёз. За эти дни он тоже особо ничего не делал. Плотник, у которого он работал и жил, собрался и уехал вместе с Лианой в ближайший город — то ли за материалами, то ли по каким-то делам, о которых мужчина не счёл нужным распространяться. Рудеус остался один в маленькой каморке при мастерской, с запасом еды на неделю и кучей неспешных, ни к чему не обязывающих забот. Он вздохнул, поднимая топор над головой. Плечи напряглись, мышцы спины привычно включились в работу, аккумулируя силу для более сильного, более точного удара. Вжух. Топор просвистел в воздухе, разрубая чурку ровно пополам с сухим, звонким треском. Древесный запах — свежий, терпкий, с нотками смолы — ударил в нос. Рудеус, не останавливаясь, поставил половинки вертикально, примерился и снова взмахнул — ещё один удар, ещё один треск, и вот уже четыре аккуратных полена лежат у его ног. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и поднял взгляд в небо. Оно было чистым, глубоким, без единого облачка, того оттенка синевы, который встречается только в горах или вот так — в глухих деревнях, далеко от городов и их дымных печей. Красивое. Такое бесконечное и безмятежное, что на душе становилось немного спокойнее. Рудеус поймал себя на мысли, что уже начинает привыкать к такой жизни. Размеренной, простой, без магических дуэлей, без политических интриг, без вечной гонки за силой. Проснулся — покормил скотину, расколол дрова, починил забор, поужинал, лёг спать. Круг замкнулся, и в этой простоте было нечто… целительное. Именно этого — тишины, покоя, отсутствия необходимости постоянно доказывать своё право на существование — ему так не хватало в родном мире. Но здесь… здесь просто было хорошо. И это пугало его больше, чем любой враг. — РУ-ДЕУ-С СЕН-СЕ-Е-ЕЙ! Голос, звонкий, как колокольчик, разрезал тишину деревенского утра. он звучал со стороны деревни. Рудеус сразу узнал этот тембр — так могла кричать только одна маленькая черноволосая девочка с изумрудными глазами. Губы его слегка дрогнули — то ли в намёке на улыбку, то ли в лёгком раздражении. Он ещё не решил. Маг перевёл взгляд в сторону, откуда донёсся крик. Мортиша бежала к нему, не разбирая дороги. Босая, как обычно, в своём заштопанном льняном платье. Она перепрыгивала через невысокие каменные заборчики с лёгкостью горной козочки, огибала редкие клумбы с цветами — не срезая углы, как сделал бы любой другой ребёнок, а именно перепрыгивала, словно играя в какую-то свою, только ей известную игру. Жители, попадавшиеся ей на пути, с удивлением оборачивались. Мортиша добежала до мастерской, остановилась в паре метров от Рудеуса, упёрлась руками в колени и принялась жадно хватать ртом воздух. Лёгкие, не привыкшие к таким нагрузкам, работали как кузнечные меха. — Хух… ма-хвх… мама… — выдохнула она, поднимая на него сияющие глаза. — Мама… хех… разрешила мне! Наконец, отдышавшись, она смогла произнести связную фразу. В её глазах блеснули влажные искорки — то ли слёзы от ветра, то ли блеск чистого, детского восторга. Рудеус приподнял бровь, на секунду задумался, а потом вспомнил их прошлый разговор под дубом. Воткнув топор в чурку — глубоко, так, чтобы тот стоял вертикально, как копьё в земле, — он подошёл к стоящему у стены мастерской медному тазику с водой. Вода была холодной, почти ледяной — он набрал её из колодца ещё на рассвете. Рудеус окунул лицо в тазик, позволяя холоду освежить разгорячённую от работы кожу, прогнать остатки сна и заодно — собраться с мыслями. — Вы меня слышите, Рудеус-сенсей!? — девочка подбежала ближе, буквально повисла на краю тазика, наклонив голову так, что её чёрные волосы едва не коснулись воды. Личное пространство Рудеуса было грубо и беззастенчиво удалено с корнем. Он выпрямился, вытер лицо краем своей простой футболки, пахнущей деревом и потом. Взгляд его упал на макушку девочки, которая с нетерпением смотрела на него снизу вверх, как щенок, выпрашивающий лакомство. — Хорошо — кратко отозвался Рудеус. Голос прозвучал спокойно, даже немного устало. — Ну и! Когда мы будем учиться? — не унималась Мортиша, подпрыгнув на месте. — Скоро. — Когда «скоро»? — Когда я закончу свою работу — терпеливо, как с ребёнком (что, в общем-то, соответствовало действительности), пояснил Рудеус. Девочка надула губы, но спорить не стала. Видимо, в ней всё же было что-то от разумного человека. — Ну ла-а-адно, — протянула она. — Я тут подожду. Она уселась на откатившуюся в сторону чурку, самую большую и толстую, которая ещё не была расколота. Устроилась поудобнее, свесила босые ноги и с ожиданием уставилась на то, как Рудеус вновь берёт топор. Не прошло и тридцати секунд, как молчание ей наскучило. — А вы знали, что бабочки появляются из гусениц? — спросила она, чуть склонив голову набок. — Да, — коротко ответил Рудеус, примериваясь к следующей чурке. — А почему тогда гусеницы такие уродливые, а бабочки — наоборот? Красивые, я имею в виду. Рудеус на мгновение замер, пытаясь придумать ответ, который не звучал бы как лекция по биологии и не был бы слишком грубым. — Так устроено — наконец сказал он и взмахнул топором. Чурка разлетелась на две половинки с удовлетворяющим хрустом. — А во-о-от... — Мортиша задумалась, почесав кончик носа. — Вы знали, что если сдуть одуванчик, то желание сбудется? Рудеус промолчал. Ему показалось, что вопрос риторический. Но девочка, видимо, ждала подтверждения. — Да — произнёс он после паузы, не оборачиваясь. Он поставил новые поленья и снова поднял топор. — А знаете, как мы по утрам просыпаемся? — продолжала Мортиша, раскачиваясь на своей чурке. — Мы зажигаем свечу и где-то в середину втыкаем иголку! И уже под утро игрока падает и стучит по блюдцу. -... — А вы были на тех горах? — Мортиша внезапно вытянула руку и указала пальцем в сторону далёких заснеженных вершин, что белели на горизонте, закрывая полнеба. Рудеус отвлёкся. Он перестал колоть дрова, повернул голову и посмотрел туда, куда указывал её тонкий детский палец. Горы выглядели суровыми, неприступными. Их пики, острые, как наконечники копий, уходили прямо в облака, и казалось, что даже птицы не рискуют залетать так высоко. Снег на вершинах слепил глаза даже на таком расстоянии, отражая полуденное солнце. — Нет — сухо ответил маг. — А вот мой папа там был… — сказала Мортиша, и её голос внезапно потерял всю свою звонкость, стал тихим, почти шёпотом. И замолчала. Тишина повисла в воздухе, густая и тяжёлая, как свинцовое одеяло. Несколько минут. Может, больше. Рудеус слушал, как стучит его сердце, как ветер шелестит листвой яблонь за забором, как где-то вдалеке лает собака. Тишина была непривычной. И хоть он любил тишину — после десятилетий криков и боли — эта, наступившая так внезапно после детской болтовни, была создана не из покоя. Она была создана из какой-то старой, незаживающей раны, которую маленькая девочка носила в себе, не показывая миру. Рудеус опустил топор. Ноги сами понесли его к чурке, где сидела Мортиша. Он не сел рядом, не стал её утешать — он не умел. Вместо этого он просто прислонился плечом к косяку двери мастерской, сложил руки на груди и посмотрел на горы. — Там холодно, наверное, — сказал он наконец. Голос прозвучал ровно, без тени жалости или любопытства. Мортиша подняла на него глаза. В них больше не было восторга, только тихая, детская грусть, которую она, возможно, сама до конца не понимала. — Папа говорил, что там красиво, — прошептала она. — И что когда я вырасту, он возьмёт меня с собой. Рудеус не спросил, где её отец сейчас. Он догадался. Такие разговоры — когда ребёнок говорит о ком-то в прошедшем времени, когда голос становится тихим, а глаза — пустыми — такие разговоры не нужно продолжать. Иногда лучше просто помолчать. Они молчали. Ветер принёс запах цветущего шиповника и далёкой прохлады с гор. — Ладно — сказал Рудеус, нарушая молчание. Он отлепился от косяка и направился обратно к чуркам. — Я закончил. — Что? — Мортиша встрепенулась, не сразу поняв, о чём он. — Работу закончил — повторил Рудеус, взяв топор и аккуратно вонзив его в плаху. — Идём. Первый урок короткий. Не хочу, чтобы твоя мама потом говорила, что я тебя задержал. Мортиша спрыгнула с чурки, и её лицо снова озарилось улыбкой. Той самой, от которой у Рудеуса что-то сжималось внутри. — Ура! — закричала она, подпрыгнув. — А чему вы меня научите? Огненному шару? Метеоритному дождю? Превращению в дракона? — она перечисляла заклинания, названия которых явно почерпнула из сказок, и от этого становилось смешно. — Самому простому — сказал Рудеус, направляясь в сторону лужайки за мастерской, где было достаточно места и ничего ценного, что можно было бы случайно разрушить. — Концентрации. — Кон-цен-тра-ции? — по слогам повторила девочка, догоняя его. — А это вкусно? Рудеус не выдержал. Уголок его губ дёрнулся вверх. Это не была улыбка — он давно разучился улыбаться. Но это было что-то. Какое-то слабое, робкое движение в сторону тепла, которое он считал навсегда утраченным. — Нет — ответил он, глядя прямо перед собой. — Но без неё магия не работает. Даже самая простая. Они вышли на лужайку. Солнце стояло почти в зените, заливая всё вокруг мягким золотистым светом. Рудеус остановился, повернулся к Мортише. — Садись — сказал он, указав на траву. — И закрой глаза. Девочка послушно опустилась на землю, скрестив ноги по-турецки, и зажмурилась — так сильно, что на переносице собрались мелкие морщинки. — Не зажмуривайся — поправил её Рудеус. — Просто закрой. Спокойно. И дыши. Он сам не знал, зачем взялся за это. Учить ребёнка, который, возможно, даже не обладает даром? Тратить время, которое мог бы потратить на попытки вернуться домой или хотя бы сохранить свою силу? Это было нелогично. Мортиша выдохнула, расслабила лицо и закрыла глаза, как он просил. Ветер снова пробежал по лужайке, шевельнув её чёрные волосы. Рудеус стоял над ней, огромный и тёмный, и смотрел на её спокойное, детское лицо. Что ты делаешь, Рудеус? — спросил он сам себя. Ответа не было. Только солнечный свет, тишина и этот ребёнок, который верил ему. Верила, как когда-то верили другие. Те, кого он потерял. — Слушай своё дыхание — сказал он, и голос его звучал мягче, чем обычно. — Представь, что внутри тебя есть огонёк. Маленький, слабый. Он может погаснуть в любой момент. Твоя задача — не зажечь его, нет. Просто… не дать ему погаснуть. Она кивнула, не открывая глаз. Рудеус сел на траву рядом с ней, скрестив ноги, и закрыл свои глаза. Он не собирался учить её сложным заклинаниям. Сегодня — только основа. И, возможно, не столько для неё, сколько для себя.