Свет в Бездне

В очередной раз Иллуги отправили на зачистку территорий от Дикой Охоты. Это задание было адом. Не метафорическим, а самым что ни на есть буквальным – разведка в провале «Стон Скорби», где сама Бездная будто бы обретала плоть в виде едкого тумана, разъедающего доспехи, и тварей, больше похожих на сгустки отчаяния. Иллуги вел отряд – новый, набранный из выносливых, но неопытных бойцов. Он помнил каждое слово Флинса: «Твоя жизнь – стратегический ресурс. Не растрачивай». И он не растрачивал. Он был расчетлив, холоден, точен. Он ставил Гео-столпы как щиты, выманивал врагов, дирижировал боем с ледяной ясностью, которой научился у самого Флинса. Никто не погиб. Но все, включая его, вернулись с пустыми, выжженными изнутри глазами. Они выжили, но часть себя оставили в том гулещем провале. Сдав отчет в Ордо, Иллуги не пошел в баню, не рухнул на кровать. Он, как автомат, почистил оружие, проверил снаряжение, а потом стоял под ледяной струей душа, пока тело не онемело от холода. Он смывал не грязь, а оставшийся на коже липкий страх и гул того места. Единственной мыслью, теплой и навязчивой, было обещание, брошенное ему на прощание утром. Флинс, поправляя пряжку на его нагруднике, сказал, не глядя в глаза: — Вернешься целым и выполнишь задачу – получишь свою награду. Особую. Теперь он стоял в темном коридоре жилого крыла часовни. За дверью с табличкой «К.Ч. Флинс» было тихо. Глубоко за полночь. Весь мир спал, кроме него и, возможно, того, кто ждал за этой дверью. Иллуги не постучал. Он знал, что это не приветствуется. Он просто нажал на ручку – дверь была не заперта, – и бесшумно скользнул внутрь, закрыв ее за собой. Комната Флинса была отражением его хозяина: безупречный порядок, ни одной лишней вещи. Книги в идеальных стопках на полке, письменный стол с разложенными под прямым углом инструментами, плащ, аккуратно повешенный на вешалке. Воздух пахл старым пергаментом, холодным чаем и чем-то еще – острым, электрическим, словно после грозы. На узкой, жесткой кровати под темным одеялом лежал Флинс. Он не спал. Его глаза, светящиеся в полумраке, как у крупного кота, были широко открыты и смотрели прямо на вошедшего. — Я знал, что ты придешь, — тихий, ровный голос разрезал тишину. — Даже раньше, чем предполагал. Не терпится? Иллуги не мог вымолвить ни слова. Вся его маска командира, стоического воина, рассыпалась тут, на пороге этой комнаты. Он просто кивнул, резко, с трудом сглатывая ком в горле. Он чувствовал себя не героем, вернувшимся с победой, а загнанным зверем, пришедшим к своему дрессировщику за скудной лаской. — Подойди. Сними это, — Флинс не двинулся с места, лишь кивнул на его простую походную рубашку и штаны. Пальцы Иллуги плохо слушались, но он повиновался, сбрасывая одежду на аккуратно сложенный стул. Он стоял посреди комнаты, ощущая холод ночного воздуха на коже, весь в шрамах, синяках и свежих царапинах от сегодняшнего ада. Под пристальным взглядом Флинса он чувствовал себя обнаженным не только физически, но и до самой глубины израненной души. — Повернись, — скомандовал Флинс. Иллуги медленно повернулся, демонстрируя спину, покрытую старыми белыми шрамами и свежим багровым синяком от удара прикладом. — Вижу, все же подставился, — голос за его спиной стал холоднее. — Пусть и не смертельно. Подойди сюда. Когда Иллуги снова оказался лицом к кровати, Флинс наконец пошевелился. Он откинул одеяло. На нем не было ночной рубашки, только темные, мягкие брюки. Его торс, бледный и жилистый, был испещрен собственными, более старыми и загадочными шрамами – молчаливой летописью битв, о которых он никогда не говорил. — Твоя награда, — произнес Флинс, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый Иллуги, хищный блеск, — в том, что сегодня все будет так, как хочешь ты. Иллуги замер, не понимая. — Я… я не… — Ты хочешь забыться. Хочешь, чтобы боль извне перекрыла боль внутри. Хочешь, чтобы кто-то сильный взял на себя контроль, пока ты наконец можешь позволить себе сломаться. Я читаю тебя как открытый свиток, Иллуги. Так вот: сегодня ты получишь контроль. Ты скажешь, что мне делать. Как касаться тебя. Где быть нежным, а где – грубым. Я буду твоим инструментом. Твоим слугой. На одну эту ночь. Это было невообразимо. Это было страшнее любой грубости. Флинс, отдающий контроль? Это была ловушка. Самая изощренная. — Я… не знаю как, — прошептал Иллуги, чувствуя, как дрожь поднимается из самых глубин. — Начни с малого, — Флинс не сводил с него глаз. — Прикажи мне. Сердце Иллуги бешено колотилось. — Коснись… коснись меня, — выдохнул он. — Плеча. Где синяк. Рука Флинса поднялась. Длинные, изящные пальцы легли на багровое пятно на плече Иллуги. Прикосновение было на удивление легким, почти исследующим. — Так? — Сильнее, — попросил Иллуги, закрывая глаза. Ему нужно было ощутить границу между болью и заботой. Пальцы впились в ушибленную плоть. Острая, чистая боль пронзила тело, заставив выдохнуть. И за ней пришло странное облегчение. Это была его боль, та, которую он разрешил. — Другую руку… положи на шею. Сзади. Вторая рука Флинса обвила его шею, ладонь легла на затылок, властно и нежно. Иллуги почувствовал себя пойманным, удерживаемым в точке равновесия между двумя прикосновениями – одним причиняющим боль, другим дающим опору. — Теперь… поцелуй меня. Как тогда. В первый раз. Как будто ненавидишь и не можешь жить без меня. Флинс потянул его за затылок, и их губы встретились. Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. В нем была вся ярость прожитого дня, весь страх, вся горечь. Флинс кусал его губы, заставляя вскрикивать прямо в свой рот, а потом смягчал поцелуй до почти болезненной нежности. Иллуги отвечал с той же яростью, цепляясь за него, как утопающий. — Дальше, — приказал Флинс, отрываясь, его дыхание было горячим и неровным. Он все еще держал его. — Я хочу… я хочу не думать. Я хочу, чтобы ты… заставил меня не думать. Сделай со мной что хочешь. Но… не останавливайся, пока я не перестану что-либо понимать. Это была полная капитуляция. Возвращение контроля в самые надежные, самые опасные руки. Тень удовлетворения скользнула в глазах Флинса. — Это приказ, который я с удовольствием исполню. И началось. Флинс больше не спрашивал. Он действовал с безжалостной, хирургической эффективностью, смешанной с порочной, всепонимающей нежностью. Он знал каждую точку на теле Иллуги, каждую уязвимость, каждый источник боли и наслаждения. Он сводил его с ума контрастами: ледяное лезвие ножа, которым он водил по коже, не оставляя порезов, и следом – обжигающий рот; сковывающая, унизительная поза и шепот похвалы на ухо; боль от заживающей раны на предплечье, на которую он нажимал в самый неожиданный момент, и поцелуй, тут же смягчающий спазм. Иллуги плакал. От боли, от переизбытка чувств, от облегчения. Он кричал в подушку, которую Флинс вовремя подсунул ему, кусал собственное запястье, чтобы не выть на всю часовню. Он был разобран на части, изучен под лупой этой маниакальной внимательности и собран заново – уже не командиром, не героем, не Светоносцем. Просто – человеком. Дрожащим, измученным, прощенным. Когда наконец наступила разрядка, столь сильная, что у Иллуги помутнело в глазах, он рухнул на кровать, полностью опустошенный. Флинс лег рядом, не пытаясь его обнять. Просто положил руку ему на грудь, над бешено колотящимся сердцем. Тишина комнаты вернулась, теперь наполненная запахом их кожи, пота и чего-то тяжелого и сладкого. — Видишь? — тихо проговорил Флинс. Его голос снова был ровным, аналитичным, но с новой, глубокой усталостью. — Ты выдержал. И не сломался. Ад «Стона Скорби» остался там. Здесь – только это. Только я. И твоя способность принимать и отдавать. Это и есть твоя сила, Иллуги. Не в том, чтобы быть несокрушимым камнем. А в том, чтобы позволить себе треснуть… и знать, что я соберу осколки. Иллуги не ответил. Он не мог. Он лишь накрыл своей рукой ту, что лежала у него на груди, и прижал ее сильнее. Это было все, что он мог сделать – подтвердить свое существование и свое согласие. На все. На боль, на награду, на эту странную, ужасную и единственно возможную для него любовь. А за окном медленно светлело, но до утра еще оставалось несколько часов тишины, принадлежащих только им двоим.