Что-то не так с Розановым

DenDerty – Грустно

Бостон, январь 2018

– Ну что же, – женщина в прямоугольном окошке видеозвонка улыбнулась приветливо, но спокойно. – Я рада, что вы вернулись, Илья. Это была вторая по счету сессия. Галина Молчалина считалась известным психиатром в Москве: об этом не принято распространяться по законам медицинской этики, но Илья был осведомлен, что среди ее клиентов были люди и из шоу-бизнеса, и топ-менеджеры крупных российских предприятий, и правительственные шишки самых высших сословий. По крайней мере, так про нее говорили. Послужной список был внушительный: красный диплом Сеченовки, аспирантура и докторантура в МГУ, преподавание и консультирование в институте Сербского, причем с уклоном в криминалистику и досудебное освидетельствование. Этот пункт ее биографии Илью заинтересовал больше всего и чем-то напомнил сюжет “Молчания ягнят”. Ее неоспоримая профессиональная крутизна как будто бросала ему вызов. – Как прошла ваша неделя? – спросила Галина, выдержав деликатную паузу. Отвечать Илья не торопился: с одной стороны, аналогичной радости от своего возвращения к терапии он не испытывал, с другой стороны, молчанием можно было дотянуть до окончания их звонка. – Нормально. В целом. Галина молчала и выжидающе смотрела прямо в камеру: Илья просек, что, в отличие от него, она смотрит в объектив, а не на свое изображение на мониторе, и поэтому ее взгляд ощущался очень близким, как будто между ними не было дистанции в тысячи километров. От этого становилось неприятно и Илья поймал себя на том, что отводит глаза. – Да, особо не о чем рассказывать. Была игра с Нью Джерси, натянули их, как обычно. Ушиб плечо. – Без серьезных последствий? – Нет, все нормально. Галина кивнула и поправила очки на переносице. Началась третья по счету длительная пауза – в общем, из таких пауз и состояла их беседа. Это бесило: Илья знал, что терапевт, как правило, должен выводить своего клиента на диалог, задавать наводящие и уточняющие вопросы, но Галина этого не делала. – Может, расскажете лучше, как у вас дела? – Илья откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. Поза была достаточно вальяжной, чтобы считать этот жест за попытку немного унизить. – Вполне неплохо, Илья, – с мертвецки спокойным лицом ответила она. И замолчала. – У вас фамилия очень подходит к стилю работы, оказывается. Вы же Молчалина? – Илья отдавал себе отчет, что хамит. – Все правильно. Что еще скажете про мой стиль работы? – Не знаю. – Быстро сдаетесь. А, вот так, значит, подумал Илья, и губы его медленно растянулись в улыбке. Последовали еще несколько минут гробовой тишины – Илье казалось, что напряженной. Это его немного радовало. – Илья, напомните, пожалуйста, зачем вы ко мне пришли? – Галина взяла ручку и что-то записала в ежедневнике. – Меня заставил один очень близкий человек. – Заставил? Илья тяжело вздохнул и еще сильнее отодвинулся от стола. Это все начинало надоедать. – Скажем так, мы заключили сделку. – Могу предположить, что вы очень цените этого человека, раз согласились по его инициативе начать заниматься терапией. Идея о терапии действительно изначально возникла у Шейна, и Илье было сложно представить, каких трудов ему стоило найти подходящего врача. Список требований к кандидату был огромный: канадские и американские доктора казались Илье слишком нежными и мягкотелыми, так что врач должен был быть обязательно русскоговорящим и обязательно живущий в России, с лучшим из всех возможных образованием, с безупречной репутацией, в конце концов, с таким рабочим подходом, который позволил бы медленно, аккуратно, но действенно распотрошить Илью на молекулы, промыть каждую отдельную частичку и с микрохирургической точностью сшить обратно. Шейн выстроил целую стратегию убеждения и начал ее реализовывать около полугода назад: сначала аккуратно, через дипломатически выверенные аргументы, апеллируя к тому, что Илья, по его наблюдениям, стал хуже спать, периодически, накануне рядовых матчей или проходных пресс-конференций, ловить не характерные для него приступы паники, которые со временем стали сопровождаться короткими обмороками. В конце концов, Шейн нашел у Ильи начатую упаковку Ксанакса, когда пытался отыскать в его рюкзаке ключи от своей машины, – разумеется, он бы специально так никогда не сделал: Холландеру срочно понадобилось доехать до родителей, пока Илья отмокал в ванной, и беспокоить его не хотелось. Это стало последней каплей и одновременно причиной их первого настоящего конфликта. Илья поддался, в значительной степени, чтобы больше по возможности никогда не видеть Шейна настолько злым. Злым на него. Он, наконец, открыл рот. – Знаете, я много чего читал и смотрел про всю эту хрень с психологами. Я знаю, как это работает. Вы будете спрашивать про детство, про семью, как я рос, как меня пороли ремнем за не забитые шайбы, как я первый раз покурил, подрочил и потрахался. Про отца поговорим. Про маму поговорим, – Илья ухмыльнулся, не скрывая своего раздражения. Ему не нравилось быть многословным, но слова желчными брызгами вылетали из его рта. – Потом скажете: “Розанов, у вас депрессия”, пропишете Прозак и мы с вами разойдемся если и не навсегда, то надолго. Так давайте сразу перейдем к делу, чего время тянуть? Галина сидела неподвижно, как филин. Ее темно-серые глаза зафиксировались в центре монитора: это ощущалось так, будто его распластало по предметному стеклу, а она наблюдала за ним через линзу микроскопа. – Вас наказывали, несмотря на ваши успехи в хоккее? – Господи, блядь, – почти простонал Илья и уронил голову на стол с характерным глухим стуком. Еще одна ужасно долгая пауза. Илья внутренне считал минуты до конца сеанса, Галина снова что-то записала в свой ежедневник. – Если не для себя, то постарайтесь хотя бы для человека, который о вас заботится. – Вы пытаетесь выехать на моей совести, и это как минимум пошло, как максимум – не компетентно. Надо было признать, Шейн умел заботиться на исключительном уровне – эта его способность Илью поражала, порой неприятно, с самого начала. Забота в исполнении Шейна была не просто действием: скорее, это была мягкая, но стремительная, очень устойчивая и уверенная сила, как свет или звук. Хочешь того или нет, эта сила все равно тебя настигнет, если Шейн решил, что так надо. Отчасти в этом заключалось одно из ключевых , фундаментальных различий между ними: “надо” Шейна хранило в себе уникальную созидательную мощь, “надо” Ильи рождалось из противоречия, чувства долга и вечного сопротивления. Интересно, как он там, – подумал Илья. Медленно падал январский снег, бережно шевеля завесу густой ночной темноты за стеклом панорамного окна. Надо просто это сделать. Собраться, взять и сделать. Хотя бы ради него. Исключительно и только ради него. – Я беру с вас деньги не за время, а за результат. К счастью или к сожалению, в нашем случае результат в большей степени зависит от вас. Как спортсмен, вы должны это понимать. – Галина, – почти перебил её Илья, – я не хотел вас обидеть. – Хотели, – возразила она. – Но в этом нет ничего страшного.

***

Оставаться у Холландера после матчей в Монреале постепенно стало входить в привычку, хоть и казалось чем-то противозаконным и неправильным. Шейн выделил ему половину полок в своем шкафу, купил для него роскошный банный халат и теплые домашние тапки – Илью очень радовало, что канадцы, как и русские, тоже снимают уличную обувь, когда приходят домой. – Если бы ты был американцем, я бы с тобой не ужился, – пробормотал Илья, цепляя брюки за крючки на вешалке. – Нас просто климат обязывает. Снег, грязь, – ответил Шейн, почти не отвлекаясь от чтения. – Нет, просто американцы – животные. – Ты сделал карьеру, играя за Америку, – Шейн все еще был сосредоточен на книге, но звучал недовольно. – Не стыдно? Илья усмехнулся. Ему нравилось наблюдать за Шейном, пока тот не замечает. Очки для чтения ему безумно шли и делали его немного похожим на зубрилу-ботаника, такого, с кем Илья в школе тайно дружил, а на людях грозился побить. – Я сделал карьеру, потому что я охуенный хоккеист, радость моя. – Мудила. Обзывательства были для Ильи стандартом коммуникации: ими было принято плеваться в собеседника, чтобы уязвить и обидеть, их также было привычно использовать в свой адрес, чтобы лишний раз напомнить себе, кто ты есть на самом деле, – после неудачной тренировки или из-за появившегося перед важными соревнованиями насморка. “Козел”, “мудила”, “задница”, звучащие голосом Шейна, воспринимались иначе, как что-то близкое и родное, как если бы Илью потрепали ладонью по волосам. Ругай меня всегда, пожалуйста, подумал Илья, укладывая свою голову на подушку рядом с чужим плечом. Оранжевый свет настенной лампы сбоку от изголовья кровати нечетким конусом опускался к полу и мягким градиентом подсвечивал руки Шейна, толстую книгу, которую они держали, и левую сторону его лица. От тела его исходило успокаивающее тепло, как от чугунного обогревателя, к которому Илья в детстве прикладывал оледеневшие после долгих зимних прогулок руки. Страшно тянуло в сон; Илья, как мог, сопротивлялся – нужно было о многом подумать. В последний год все перевернулось с ног на голову, или с головы на ноги – сложно было сказать, в верном ли направлении. Было бы здорово размазать объем произошедших и грядущих событий хотя бы на пару-тройку лет, потому что за изменениями Илья не поспевал. Скоро будет первая годовщина смерти отца и момента, когда Илья разорвал связь с родным братом и родной страной. Скоро закончится последний сезон в Бостон Рейдерс. Ближе к середине весны Илья переедет в Оттаву и подпишется с Оттавскими кентаврами на следующий год. Его наверняка оторвут с руками, сильного игрока им давно не хватает. Нужно будет купить там жилье, скорее всего, лучше будет обойтись квартирой. Можно будет взять что-то похожее на апартаменты Шейна – наверняка у него есть контакты хороших агентов по недвижимости в Канаде. Или пока арендовать? А дом в Бостоне? Продать или пока оставить? Вероятно, Светлана могла бы там пожить, если захочет. Они мало общались в последнее время – созванивались месяц или полтора назад, пока она была в отъезде в Россию. Разговор был недолгим и сухим, как ему показалось. Илья был уверен, что это его вина. Нельзя держать женщину рядом с собой, зная, что ничего не можешь ей дать. Она заслуживает куда большего, подумал Илья за несколько мгновений до того, как провалиться в поверхностный, тревожный сон. Да, этот год забрал из жизни Ильи все, чего он боялся. Прошлое осталось далеко за бесчисленными километрами расстояний, сотнями международных рейсов, мириадами острых осколков разбитой в гневе посуды. Можно было начать дышать полной грудью, но Илья опасался сделать первый глоток неизвестного свободного воздуха. Он был космонавтом, которого отправили в одинокую разведывательную экспедицию на неизвестную планету, где еще не ступала нога человека. Все здесь располагает к жизни. Здесь есть настоящая почва под ногами, а не клубья космического газа, обманчиво похожие на привычную земную твердь, только гравитация ощутимо сильнее – ребристые подошвы его ботинок вдавливает в рыхлую песчаную поверхность. Приборы точно показывают приемлемое наличие кислорода в воздухе этой странной планеты и отсутствие вредных примесей, способных за считанные секунды растворить его внутренности в густую взвесь из крови, тканей и слизистых. Илья смотрит на стрелку кислородного датчика, присоединенного к баллону за его спиной: запаса привычного земного воздуха хватит еще где-то на полминуты. Делать нечего. Задержав дыхание, он нажимает маленькую кнопку, расположенную в височной части гермошлема, и визор из толстого стекла поднимается ко лбу с характерным свистящим звуком. Защиты больше нет, и нужно пойти на риск. В висках, по нарастающей, застучало настойчивое биение пульса.

Илья.

Из-за далекого пустынного горизонта показалось местное солнце. Оно было в несколько раз ближе, чем наше, знакомое Солнце к Земле, и из-за этого поднималось над линией вдали намного быстрее, загораживая собой значительную часть небосвода. Солнце, или как его назвать, сильно отличалось по оттенку – его цвет уходил в рыжевато-коричневый, с пламенными языками по краям, как будто срисованными из иллюстрации детской энциклопедии про космос. Показалось, что кто-то позвал его по имени – металлический, напоминающий робота голос как будто окликнул его откуда-то издалека и со стороны. Должно быть, это звуковые галлюцинации, которые возникают из-за длительной изоляции. Дыхания в легких пока хватало. Илья. Голос снова окликнул его, но уже приблизившись к левому уху. Илья был чертовски напуган и усилием воли сдерживал доступ опасной, чужеродной атмосферы к легким. Новое Солнце повисло гигантским горящим блином высоко над его головой, заливая всю обозримую поверхность планеты оранжевым светом, от яркости которого хотелось зажмуриться. От виска по щеке стекла капля холодного пота, на лбу надулась пульсирующая вена. Значит, вот так все и закончится, подумал он, подняв лицо к неизвестному светилу над своей головой. Вся кровь, что была у него в теле, яростным потоком мигрировала к мозгам: голову буквально разрывало болью от приближающейся гипоксии, и он сделал первый, неоправданно глубокий и громкий глоток воздуха через рот. – Илья, – резко открыв влажные глаза, Илья увидел прямо перед собой лицо Шейна. Это определенно был он, и голос его нервно колебался. – Ты задыхаешься, Илья, проснись, проснись, пожалуйста! Илья быстро моргнул несколько раз, чтобы подсушить выступившие слезы. Черные, как бусины, радужки в глазах Шейна шустро бегали вправо и влево – Илья знал, что это значит: Холландер был напуган не меньше его самого. Илья протянул одну ладонь к его лицу, а второй накрыл золотой крестик на своей груди. – Просто сон. Спи. Дыхание постепенно успокаивалось. Шейн продолжал смотреть на него в упор, потом выполз из-под одеяла – ноги обдало холодным воздухом – и через пару минут вернулся к кровати со стаканом воды, таблеткой Ксанакса в ладони и очень скорбным лицом. Второй сон Ильи за эту ночь был намного спокойнее. Ему снилась мама, и это был замечательный сон.