Что-то не так с Розановым

Москва, зима 1997

Зиму Илья очень любил и ждал. Каждую зиму, где-то в 20-х числах декабря, в их большой гостиной появлялась здоровенная новогодняя елка с длинной изящной верхушкой. Кто-то из подчиненных отца – молодые люди с ярким красным румянцем на щеках и в форменной одежде с погонами – заносили елку, обмотанную толстой бечевкой для транспортировки, в комнату. – Куда, хозяйка? – спрашивал один из молодых милиционеров, и мама с улыбкой провожала их до гостиной. Она разрешала им проходить внутрь, не снимая обуви, поэтому на потертом красном ковре с коричнево-желтыми вензелями по краям оставались влажные темные следы от растаявшего снега с их ботинок. Мама всегда предлагала им чай и приглашала к ужину, но молодые люди отказывались под строгим взглядом отца и через несколько минут удалялись, остановившись в дверях, чтобы отдать своему начальнику честь. Илья тогда еще не знал, что значит этот жест, но было видно, что эти люди относятся к отцу с большим уважением. Появление елки в доме вызывало ужасный восторг, от которого у Ильи намокали глаза. Это же как будто иметь кусочек дремучего леса прямо у себя дома. На этой елке еще вчера сидели снегири, начищая перышки на красном пузе, а может, по ее ветвям даже прыгали белки. Когда елку уже установили в свободном углу комнаты, между окном и маминым пианино, но еще не нарядили, Илья забирался под увесистые нижние ветки и рассматривал дерево изнутри: каждый раз он надеялся, что вместе с елкой к ним домой приехал какой-нибудь небольшой лесной зверек, который мог бы стать его питомцем. Постепенно, за несколько часов, гостиную заполнял прохладный запах хвои и срезанной древесины. Этим же вечером, если было не очень поздно, либо на следующее утро елку начинали наряжать. Занятия в детском саду Ильи и в школе у его старшего брата, Алексея, заканчивались за несколько дней до нового года, поэтому почти вся семья, за исключением отца, была в сборе. Мама держала Илью на руках, пока он развешивал стеклянные цветные игрушки по еловым лапам – некоторые из них были покрыты колючими белыми блестками, которые прилипали к пальцам. Алексей был на две головы выше Ильи, поэтому с украшательством справлялся, стоя на своих двоих. – Я тоже хочу! – вопил Алексей, когда мама (Илья не обращал внимания, с каким трудом ей удавалось это сделать) поднимала Илью под потолок на своих руках, придерживая под зад, чтобы он мог надеть наконечник в виде пятиконечной, похожей на Кремлевскую, звезды из полупрозрачного красного стекла на верхушку елки. – Ну, Лешенька, – с ласковой улыбкой сказала мама, опустив младшего сына на пол. – Илюша же младший, а младшим нужно уступать, помнишь? Взгляд старшего брата в этот момент был не по годам грозным. Илья с опаской спрятался за мамой, сжав в пальцах подол ее платья, но на всякий случай показал брату язык. Новый год праздновали узким кругом родственников и близких друзей. Мама звала в гости свою лучшую подругу – тетя Лена была единственной, кого мама когда-либо приводила к ним домой. У тети Лены не было ни детей, ни мужа, насколько Илья знал по отрывкам подслушанных разговоров на кухне, поэтому 31 декабря она приезжала к ним домой с раннего утра, чтобы помочь маме с приготовлениями. Чужих людей в доме Илья стеснялся, но искреннее детское любопытство было сильнее страха, поэтому часто он прятался за углом стены, ведущей из коридора на кухню, чтобы подслушать, о чем говорят взрослые. Из этих тихих женских разговоров за готовкой, под стук ножей по деревянным разделочным доскам, Илья узнал, что еще несколько лет назад у его родителей был большой дом в недалеком Подмосковье, но его пришлось “обменять на квартиру с доплатой сверху”. Под квартирой, судя всему, подразумевалась та самая квартира, в которой они сейчас жили. Как можно обменять дом на квартиру? Что это значит? Квартира ведь намного меньше, чем дом. Получается как-то нечестно, думал Илья. Странно, что родители на это согласились. Судя по маминой интонации, по тому дому мама сильно скучала, хоть зимой его было дорого отапливать. В том доме Илья никогда не был, хоть и видел его мельком на редких черно-белых фотографиях из семейного фотоальбома, поэтому не мог понять, за что мама так к нему привязана. Тетя Лена всегда приносила шоколадные и вафельные конфеты и мандарины в тканевой сумке. Холодец ждал в холодильнике с вечера: Илья не любил его есть, но любил наблюдать, как он дрожит, когда его кладут на тарелку, а потом постепенно тает от тепла окружающего воздуха. Зимние каникулы были лучшим, что могло случиться с пятилетним ребенком. Илья обожал каждую минуту, проведенную дома: около 11 утра за старшим братом заходили его школьные приятели и они вместе шли гулять, пока не становилось темно, с перерывом на замену мокрых шерстяных варежек на сухие и быстрый обед. Это значило, что почти весь день в распоряжении Ильи был большой пузатый телевизор, деловито возвышающийся на лакированной тумбе в гостиной. Илья собирал с дивана несколько подушек, обтянутых красными шелковистыми наволочками в цвет к ковру, бросал их на пол и прикрывал шерстяным пледом, устраивая для себя теплое удобное гнездо. В тумбе лежала программа телепередач на неделю, напечатанная на низкокачественной серой бумаге, и шариковая ручка, которой отец подчеркивал нужные даты и время. Официально Илье было запрещено прикасаться к программке, но некоторые запреты отца он разрешал себе обходить. По выходным по телеканалу РТР, который включался по кнопке с цифрой 3 на пульте, показывали “Волшебный мир Диснея”. Потом, уже после обеда, можно было переключиться на другой телеканал, ОРТ, по кнопке с цифрой 1, – там показывали повторы хоккейных матчей.

***

Первое воспоминание о хоккее появилось в памяти Ильи весной 1995 года, когда проходил Чемпионат мира по хоккею в шведских Евле и Стокгольме. Илья запомнил этот момент, потому что никак не мог научиться правильно выговаривать название шведской столицы и ужасно долго произносил его по частям, путая буквы и звуки, за что неоднократно получал насмешки от старшего брата. Разумеется, хоккей запомнился не только из-за этого. Отец Ильи и Алексея, Григорий, был огромным фанатом хоккея и в особенности российской сборной, тренера которой он знал лично и не переносил на дух. “Хоккей – игра для настоящих мужчин”, – говорил отец, и Илья впитал эту мысль. Матчи отец часто смотрел в повторе. В целом, из-за перегруженного рабочего графика Григорий не бывал дома подолгу, иногда даже оставался на службе по ночам и приезжал домой только принять душ и переодеться в чистое, но именно во время хоккейного чемпионата, как Илье казалось, они с отцом виделись чаще, чему он был несказанно рад. Григорий сажал младшего сына рядом с собой на диване в гостиной, включал матч, итог которого знал заранее, и вытягивал ноги на подставленной рядом с диваном табуретке. Внимание Григория в эти часы было намертво приковано к телевизионному экрану: в напряженные моменты он резко сбрасывал ноги с табуретки, усаживался на краю дивана и всем телом подавался вперед, чтобы уловить взглядом каждый пас между игроками. Часто он кричал на хоккеистов через экран, называя их по фамилиям, некоторые из которых звучали не знакомо, не по-русски: Макким и Пелтонен был “красавчиками”, а вот некоему Михайлову (это, как оказалось, была фамилия того самого тренера) доставались куда менее лицеприятные определения вроде “криворукого дебила”. – Однажды, Илья, ты тоже будешь играть, – сказал Григорий, посмотрев на сына с присущей ему строгостью. Больше всего маленького Илью Розанова впечатляло в хоккее то, что игроки перемещались по льду с невероятной скоростью, орудуя клюшками так стремительно, что ему не всегда удавалось уследить за положением шайбы. Хоккеисты, одетые в громоздкую спортивную амуницию, казались настоящими великанами, если сравнивать их с теми же футболистами, которые лениво перемещались по огромному зеленому полю и на фоне его масштабов выглядели крошечными, почти игрушечными. Разницу в настроениях между этими двумя видами спорта он хорошо чувствовал – разумеется, не без влияния своего папы. Отец сказал, что Илья тоже будет играть. Это звучало умопомрачительно круто и страшно одновременно. Если я буду играть, папа будет любить меня еще сильнее, и мы будем играть вместе! – с ликованием подумал Илья и тотчас побежал сообщить радостные новости маме. Она улыбнулась своей мягкой улыбкой и потрепала Илью по русым кудрям горячей и немного влажной после мытья посуды ладонью.

***

– Гриша, хоккей? Это очень жестокая игра. – Это лучший спорт для пацана. Учит дисциплине и стойкости. – Может, подождем, когда он немного подрастет? – Младший пойдет в спорт. На него вся надежда, раз старший растет ленивым тюфяком. Вымахал, как черт, а толку никакого. Долгая пауза. – Не рано ли решать? Он же совсем еще малыш. – Ира. – Я замечала, что он приходит ко мне поближе, когда я играю на пианино. Особенно когда играю Шопена. И пытается напевать мелодию вслед за тем, что я играю. – Даже не думай. От тебя достаточно музыки в этом доме. Еще одна долгая пауза. Илья стоял в своем любимом наблюдательном, точнее сказать, подслушивательном пункте за углом стены между коридором и кухней. Деревянная дверь была прикрыта, из щели дверного проема на деревянный паркет стекала тонкая желтая полоса света. Голоса родителей были напряженные, даже мамин – казалось, он в первый раз слышал, чтобы она говорила таким натянутым, встревоженным голосом. Голос отца по его обыкновению звучал сердито, настойчиво и грозно, как из огромной медной трубы. – Пацанов нужно воспитывать, чтобы они выросли мужчинами. Твое пианино сделает из него малохольного педика. – Гриша, пожалуйста. Давай немного повременим. – Я уже звонил Ветрову. Он поможет все устроить. Будет зима – своди его в спортмаг, купи клюшку. – А если ему не понравится? Или не получится? – Какая разница, что ему не понравится. Это тебе все не нравится. Второго сына я просрать не позволю, Ирина. Голоса замолкли, зашуршала вода в раковине. Илья запомнит этот эпизод как первую родительскую ссору, свидетелем которой он случайно стал.

***

В семье Розановых действовал закон, единолично установленный Григорием: даже в непростые времена детям покупали только лучшее и исключительно новое. Репутация полковника советской милиции (Розанов-старший принципиально отказывался называть себя просто полковником милиции, на новый манер) должна быть безупречной, и это касалось всех членов семьи. Никаких обносков, купленных в зловонной подвальной комиссионке, никаких заплаток на протершихся штанах; на брюках – отпаренные стрелки, воротники рубашек – и Григория, и его сыновей – накрахмаленные, стоящие колом так, что их с трудом удавалось согнуть над галстуком, ботинки должны быть всегда начищены до блеска. За испачканную или порванную во время дворовой беготни и драк одежду Алексей получал от отца ремня, но штопать испорченные вещи было запрещено. “Выброси, не позорься”, – говорил Григорий жене, которая рассматривала под светом настольной лампы очередную дырку на штанине прогулочных брюк старшего сына. Ирина кивала и молча убирала детские штаны в большой клетчатый баул в кладовке – говорила, что на днях отнесет на помойку. На самом деле, в течение дня, пока мужа не было дома, Ирина доставала и пыталась привести в порядок испорченные вещи: вручную отстирывала запекшуюся кровь, впитавшуюся в ткань с разодранных коленок, раствором пищевой соды или хозяйственного мыла, штопала детские носки и трикотажные колготки, в которых Илья ходил в детский сад, пришивала плотные заплатки на износившуюся между ног ткань. Если результат ее работы не был заметен и вещь выглядела почти как новая, ее можно было оставить дома – скорее всего, Григорий не заметит. Одежду с более явными признаками восстановления Ирина аккуратно складывала и относила в комиссионный магазин, или, как теперь говорили, секонд-хенд, недавно открывшийся в соседнем квартале. Хозяйка магазина выдавала Ирине специальный талончик: через пару недель Ирина приходила снова и по этому талону получала деньги за те товары, которые удалось продать. Это были сущие гроши, но Розанова отказывалась ими брезговать. Расточительность Григория в плане покупки новых детских вещей казалась ей настоящим преступлением: она прекрасно понимала, что их семья уже несколько лет переживает серьезный кризис, и старалась любым доступным способом заработать лишнюю копейку – работать официально ей, разумеется, не разрешалось. Не то что работать – даже думать об этом. Коллапс власти и распад СССР в 1991 году сильно подкосили карьеру Григория: он был человеком исключительно консервативных советских устоев и верил, что перестраиваться на новые порядки тождественно предательству своих принципов. В компании жен высокопоставленных сотрудников московской милиции, в которую входила, в том числе, и Ирина, распространялись сплетни, что на службе Розанов вступал в открытые конфликты с обновленным составом начальников, саботировал инструкции и регламенты, а также настраивал своих подчиненных против нового руководящего аппарата. На этом фоне сократили его жалование, лишали премирования и намекали на потенциальную отставку, если он не начнет подчиняться. Это вело и его, и всю его семью ко дну. Денег становилось меньше и меньше: Ирина понимала, что живут они, по большей части, за счет суммы, вырученной с продажи их старого подмосковного особняка, и запасов наличных, спрятанных в тайниках в разных частях квартиры. – Ира, либо Bauer, либо CCM, поняла меня? – Розанов-старший достал из потертого кожаного лопатника несколько свежих хрустящих купюр. Он дал жене указания, которые ему самому, в свою очередь, передал его друг, Геннадий Ветров: нужно было доехать до Лужников и найти среди рыночных рядов палатку, где торговал его знакомый челнок. Этот человек привозил в Москву самые свежие модели спортивного снаряжения, которые производили в Германии, США и Канаде, и обещал помочь Розановым с выбором и сделать хорошую скидку по знакомству. Илья ждал этого дня больше, чем своего дня рождения. Собственные клюшка и хоккейные коньки! Ребята в детском саду от зависти на слюну изойдут, когда узнают. Он с нетерпением считал про себя минуты, пока они с мамой и старшим братом ехали в метро до Спортивной. Илью мама держала за руку, Алексей же шел рядом и ворчал, не понимая, зачем они взяли его с собой. – Вот, смотрите, что есть из детских. Не очень много удалось привезти, юниорские и взрослые берут чаще. Но все хорошие, импортные. Американское качество, – человек, по самые глаза замотанный шерстяным шарфом, проводил их между стройными рядами клюшек, прислоненных к тканевой стенке палатки. Взрослые клюшки были чуть ли не вдвое выше Ильи и выглядели устрашающе. На фанерном столе были выложены хоккейные шлемы, закрытые плотной полиэтиленовой пленкой, чтобы на них не попали снег и грязь. – Как тебя зовут-то, пацан? Мужчина наклонился к Илье, приблизившись покрасневшим от холода лицом с большим, рыхлым носом. Младший по инерции прижался к маме, покрепче взяв ее за руку. – Илья, – ответил он тихо, получив одобрительный кивок от матери. – Папа сказал, что я буду играть в хоккей. – Ну а как же, – продавец засмеялся глухим, неприятным смехом. – Будешь играть за Россию? Илья проигнорировал его. Взгляд ребенка был намертво прикован к невысокой детской клюшке, черной с неоново-оранжевыми полосками и белой надписью Bauer. Губа не дура – Илья интуитивно выбрал самую дорогую из всего ассортимента. – Отличный выбор, малой, – мужчина в шерстяном шарфе радостно потер руки и принялся в ненужных подробностях рассказывать о всех ее преимуществах, вертел клюшку в своих руках, не давая маленькому Илье прикоснуться к ней, пока мама не показала ему деньги. Выбор коньков Илье не так понравился. Ногам было холодно. Он сидел на краю пластикового стула, свесив ноги на размокшую от уличной слякоти картонку, пока мама шнуровала на нем новенькие черные коньки. “Возьмем пока на размер больше, на шерстяной носочек будет в самый раз. Только папе не говори, хорошо?” – приговаривала она, отдавая продавцу аккуратно согнутые купюры. Алексей со скучающим видом рассматривал ассортимент хоккейных товаров и загорелся только тогда, когда продавец показал ему футбольный мяч фирмы Adidas, по его словам, как у лучших команд FIFA. Его тоже купили. Продавец сиял от счастья, в отличие от Ирины. Она попросила поплотнее завернуть покупки в полиэтилен, чтобы импортные брендовые вещи не так сильно бросались прохожим в глаза, и уточнила, может ли продавец проводить их до ближайшей автобусной остановки, где предстояло поймать такси. На выходе с рынка стояли трое крепких, хмурых парней в черных кожаных куртках: когда Ирина с детьми сели в машину и тронулись от остановки, ребята жестом подозвали продавца из палатки к себе. Дальнейшего развития событий семья уже не застала. 6 января 1997 года. Илья в 5 с половиной лет еще не совсем понимал концепции дат, но этот день запомнил на всю свою дальнейшую жизнь. Клюшка и коньки, с ума сойти!

***

В феврале 1997 года Илью взяли в секцию для детей при хоккейном клубе ЦСКА. В дни тренировок мама раньше забирала его из детского сада и ходила с ним на занятия. Если тренировка выпадала на субботу или воскресенье, приходил и отец. Иногда с ним приходил Геннадий Ветров: они сидели на третьем ряду трибуны, чтобы иметь хороший обзор всей поверхности катка, и пристально следили за тем, как Илья ведет себя на льду. Время от времени Геннадий одобрительно кивал и что-то говорил отцу, после чего тот тоже начинал кивать. После удачного, как ему казалось, паса Илья поворачивал голову в сторону трибун, где сидел папа, и пытался разглядеть выражение его лица. В податливом сознании маленького Ильи Розанова быстро формировались причинно-следственные связи и четкое представление о том, что такое “хорошо” и “плохо”: отец кивал – хороший бросок, отец поджимал губы и качал головой вправо-влево – плохой бросок. После тренировок Григорий покупал сыну шоколадки и чупа-чупсы по количеству забитых голов – либо давал ремня, по 4 удара за каждую пропущенную шайбу, когда Илью ставили на ворота. Эту закономерность Илья просек где-то через год занятий – именно таким образом у него еще в дошкольном возрасте появились знания об арифметическом сложении. В пять, шесть, даже семь лет ребенок еще не в состоянии разглядеть за стремительно крепнущим авторитетом отцовской фигуры такие явления как жестокость, насилие и несправедливость. Удары воспринимались как заслуженное наказание за ошибки и неудачи. Чтобы избежать наказания, нужно было всего-то не допускать таких ошибок. Тогда все будет хорошо. Со временем Илья по звукам из-за своей спины научился прогнозировать силу, с которой кожаный ремень приземлится на его оголенный зад. В самом начале порки отец разъяренно пыхтел, как паровоз, и сыпал фразы в духе “я тебе дам голы пропускать”; к середине у него уже прилично уставала рука, поэтому замах был слабее – звук, с которым ремень рассекал воздух, становился не таким свистящим, и Илья мог немного разжать челюсти и подышать. Да, приходилось задерживать дыхание: это помогало плакать наименее заметным для отца образом. По раскрасневшимся щекам маленького Илюши горячими ручьями стекали слезы и капали на красный ворс ковра. Из носа тоже текло: он то и дело подтирал над губой манжетой домашней фланелевой рубашонки. То, что попадало в рот, на вкус было соленым. Этот вкус Илья запомнил очень отчетливо. Ирина не сразу поняла, что происходит дома: Григорий прекрасно знал, что супруга попытается помешать воспитательному процессу, поэтому подгадывал время для ремня в те часы, когда Ирина уходила в магазин за продуктами к обеду или ужину, и затем сообщал ей, что уже искупал маленького Илью, чтобы скрыть свежие красные следы на его маленьких бледных ягодицах. Кожа Ильи быстро восстанавливалась, так что синяков или ссадин не оставалось. Мама, разумеется, узнала, что творится, пока ее нет: Илья подслушивал ссору родителей на эту тему, по своему обыкновению стоя за углом в коридоре. Из их диалога Илья узнал о следующем: - все, что есть у этой семьи, есть только благодаря Григорию; - он им все отдал; - он бы и Ирину выпорол за все, что она сделала; - эта распутная блядь и под чурку бы легла. Розанов-младший не знал значения всех этих слов и фраз, но считывал негативную коннотацию по тому, что мама кричала. Она кричала очень редко. Послышался ее высокий, почти задыхающийся голос – “я тебя ненавижу!”, последовал звонкий, мультяшный по звучанию шлепок. И тишина. Несколько секунд ледяной, угрожающей тишины, как за несколько мгновений перед тем, как начнется ураган. Потом на кухне все начало двигаться и громыхать: что-то металлическое упало на линолеум, смягчивший удар, звякнули алюминиевые кастрюли и крышки, тарелки и ящик с серебряными столовыми приборами. Мама зарыдала. Илья был напуган до ужаса и убежал в комнату старшего брата до момента, как в коридоре по направлению к кабинету послышались шаги отца: даже не шаги, а удары его увесистых ног о скрипучий деревянный паркет. – Родители опять ругаются, – сказал Илья брату, присев на его кровать. – Да они всегда ругаются, забей, – безразлично ответил Алексей, сдвинув в сторону наушник с мягкой пенистой накладкой. – Будешь смотреть, как я в гоночки играю? На прошедший день рождения Алексею подарили первый компьютер, от которого он почти не отходил, когда был дома. – Буду.