Что-то не так с Розановым

Cream Soda – Сердце лёд

Бостон – Монреаль, май-июнь 2018

О переходе Ильи в Оттаву было объявлено перед последним матчем сезона. Это была настоящая сенсация, особенно на фоне того, что Бостон Рейдерс вылетели из соревнований в полуфинале. Его затаскали по пресс-конференциям и интервью телеканалам и спортивным СМИ, в соцсетях на экс-капитана обрушился шквал критики. Фанаты Бостона негодовали, обвиняя Илью за вялую и безответственную, по их мнению, игру в полуфинале и разгромный проигрыш Адмиралам – Скотт Хантер лично заколотил в ворота Бостона три шайбы, пока Илья Розанов находился на льду. Что ж, теперь, помимо Нью-Йорка Илью ненавидели еще и в Бостоне, да и во всем Массачусетсе и ближайших штатах. – Можно собирать бинго с городами, где я персона нон-грата, – усмехался он, листая новости. Особенно ярые фанаты, лидеры мнений среди масс болельщиков, называли Илью “двуглавым орлом неудачи”, делая отсылку на российское происхождение хоккеиста, и прогнозировали Оттаве такую же грустную судьбу на второй ступени пьедестала. Большой спорт – занятие не для слабых духом. Ты будешь хорошим только тогда, когда приносишь золото. Ну или бронзу, на крайний случай, потому что быть худшим среди лучших – это круто, престижно, но только первый раз, не больше. Люди видят твой потенциал и ждут, что в следующем году будет минимум серебро. Варианта снова вернуться с бронзовой медалью нет. А вот заработать бронзу после золота – это настоящий позор. Никому не важно, Чемпионат мира это или Олимпийские игры – среднестатистический кривозубый Иван из российской глубинки или такой же Джон из техасской деревушки, которые не держали в своих руках ничего тяжелее собственного хуя, швырнут пульт в телевизор, откроют банку дешевого теплого пива из ближайшего супермаркета и сообщат женам: “наши опять продули”. “Тренера на мыло”, “капитана на мыло”. Ты становишься врагом до момента, пока снова не начнешь выигрывать. Привыкать к осуждению Илье не приходилось: хейтерские комментарии он читал с неким противоречивым упоением. Обожали ли его или ненавидели, не играло уже никакой роли. Он слишком устал от Америки и больше не хотел иметь с ней ничего общего. Часто Илья задумывался, сколько еще впереди будет стран, из которых ему захочется сбежать? Где он в итоге окажется? Есть ли вообще на этой планете место, которое он сможет назвать своим домом? Убегают ведь слабаки и трусы – значит, он тоже слабак и трус? Логично, так и есть. Со дня смерти отца прошло уже больше года, однако Григорию удавалось достать сына даже из холодной могилы.

***

Второй год подряд Илья и Шейн проводили двухнедельные каникулы в коттедже. В этом году Шейну удалось взять отпуск на несколько дней дольше, чем обычно – из-за юридических проволочек при оформлении нового рекламного контракта его съемки перенеслись на конец лета, что обоих искренне радовало. Шейн в конце сезона выглядел ужасно уставшим. Из их совместных каникул с прошлого лета Илья вынес для себя много нового: сидеть у костра и смотреть на огонь – это здорово; у Шейна проблемы с математикой, судя по котлетам для бургеров, – это весело; крик гагары – это жутко, но можно привыкнуть; Канада – ужасно скучное место, но в этом есть свое очарование. Семья Холландеров стала настоящим открытием года. Такие семьи Илья видел в зарубежных фильмах, которые показывали по телевизору, когда он был подростком. Большой красивый дом, обставленный с любовью: в каждой детали было что-то особенное, от детских фотографий на стене до стоящих на камине фарфоровых статуэток, привезенных из разных стран. Огромное количество разных милых безделушек, напоминающих о совместных поездках и впечатлениях. Дорогой проигрыватель и коллекция виниловых пластинок. Большой обеденный стол в просторной светлой столовой со стульями на 8 человек, чтобы принять большую компанию родственников и друзей. На стене рядом с холодильником на крючках висят два фартука, потому что Юна и Дэвид любят готовить вместе. Корзина с хлебом на белоснежной льняной салфетке за завтраком – как в ресторане. Большой винный шкаф. Красивые хрустальные бокалы и расписные тарелки не пылятся годами в серванте – из них пьют и едят каждый вечер, потому что ужин – это важная семейная трапеза, даже если для встречи нет какого-либо специального повода. Разговоры обо всем на свете, без глубокого философского смысла или цели решить какой-то важный вопрос – люди просто делятся тем, что произошло вчера и сегодня, рассказывают друг другу, что думают, чувствуют, о чем волнуются и за что радуются. Доверяют друг другу свои переживания. Во время ужинов на фоне не орет телевизор с новостной сводкой о том, кого убили, посадили или ограбили. Никто не уходит есть в свою комнату. До знакомства с родителями Шейна Илья искренне считал, что все это нереально, что вся эта синтетическая напускная доброжелательность создана лишь для того, чтобы создать красивое впечатление правильной и хорошей семьи. Однако подвоха здесь не оказалось. Эти люди жили именно такой жизнью, какой она выглядела со стороны: спокойной, тихой, мирной, душевной, сплоченной; скучной жизнью людей, которым просто хорошо вот так всем вместе. Его приняли с первого дня, и для этого не нужно было вообще ничего делать, кроме как “вести себя естественно” – именно такое указание дал Шейн Илье, когда они ехали к старшим Холландерам в первый раз. У нас разное представление об естественности, радость моя, хотел ответить Илья, но решил промолчать. – Слушай, – сказал Илья, не отрываясь от экрана телевизора, – тебе не кажется, что я в последнее время стал хуже играть? Шейн молчал. Он с усилием перебирал кнопки на геймпаде, завершая комбинацию, которая привела к забитой в ворота Монреаль Метрос шайбе: – Что? – Холландер откинулся на спинку дивана с довольной победной улыбкой и отбросил геймпад на подушку. – Просто смирись, что я за Бостон играю лучше, чем ты. – Нет, идиотина. Я про настоящий хоккей. – Не замечал ничего такого. Почему спрашиваешь? Холландер вытянулся на диване и положил ноги Илье на колени; Илья по инерции накрыл прохладные ступни ладонями. – Не знаю. Проебывал весь сезон, прошлый год тоже был дерьмовым. – Иногда играешь лучше, иногда играешь хуже. Иногда выигрываешь, иногда проигрываешь. Это из-за того, что про тебя пишут? – Нет, мне все равно. Пускай хоть на гной изойдут. – Ты же не один проигрываешь. Это командный спорт. – Я капитан, – возразил Илья, ущипнув Шейна за щиколотку: тот дернул ногой, легонько пнув его в живот. – Ну да, тебе всегда будет прилетать больше, чем всем остальным, но это не значит, что проигрываешь конкретно ты. – Лично знаю людей, которые бы с тобой не согласились, – Илья переместил ладонь на чужие коленки. Кожа Шейна под пальцами становилась теплой и немного влажной. – Розанов, с каких пор тебя волнует, что про тебя пишут в сети? – Не волнует. – Врешь. “Вру”, – должен был ответить Илья, но вместо этого скинул с себя ноги Холландера и в два резких движения оказался сверху, нависнув над его грудью. От ворота его футболки пахло свежим, немного мускусным запахом ополаскивателя для стирки. – Ты врешь мне, да? – голос Шейна исказился, потому что Илья обхватил его челюсть пальцами одной руки, притягивая к своему лицу, чтобы поцеловать. Если это начиналось, остановиться было сложно. Сценарий от раза к разу был похож: они стартовали с долгих поцелуев, переходили к минету, иногда добавляли римминг, по настроению. В том СМС Шейн ошибся – за час он в действительности может кончить не дважды, а три раза как минимум. На перезарядку у них уходит, в среднем, по десять минут. Рука Шейна приземлилась Илье на ягодицу, прижимая его бедра к своим. Илья отчетливо чувствовал, как в паху у Шейна все набухает и твердеет, с каждой секундой все сильнее. Это жутко распаляло: он сменил позу, оперевшись одной рукой о диванную подушку и приткнувшись губами к подбородку Холландера, чтобы свободную ладонь запустить под резинку чужих шорт и нижнего белья. – Стой, – сказал Холландер на выдохе, перехватив руку на своих бедрах. Илья моментально остановился и поднял на него взгляд: увлажнившиеся раскосые глаза с густо-черными радужками, похожими на две крупные капли нефти, смотрели на него снизу пьяным, размытым взглядом. – Хочу в одежде. Вау. Когда там в парах становится скучно заниматься сексом, мысленно спрашивал себя Илья, покрывая поцелуями чужие щеки, лоб, подбородок, шею; руки Шейна витиеватыми движениями двигались по его спине. В этих движениях чувствовалось согласие и одобрение: да, вот так, продолжай, не останавливайся. Шейну было хорошо. Илье было хорошо от того, что хорошо Шейну. Розанова восхищала одна только мысль о том, что он на регулярной основе трахает олимпийского чемпиона по хоккею, и путем несложных ментальных усилий эту мысль можно было раскрутить до превосходной степени – его трахает он и только он. Шейна Холландера рисовали как человека исключительно закрытого, скромного, несоциального, но при этом доброго, справедливого, честного и талантливого; знали бы они, во что превращается Шейн Холландер, когда его вставший член трется о член Ильи через четыре слоя ткани. Илья навалился на него всем своим весом, вдавливая в диван. Шейн двигал тазом неторопливо, подкручивая его немного внутрь, как во время упражнений на ягодицы в тренажерке, затем останавливался на несколько мгновений в самой высокой точке, в которой напряжение и сила соприкосновения были максимальными, – и затем опускал таз на диван. И так по кругу, вверх и вниз, на четыре счета. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Илье хотелось, чтобы они двигались в темпе Шейна. Было приятно передать ему управление. – Господи, Илья, – прошипел Холландер, когда Илья поместил пальцы на его шею, ровно по линии между челюстью и кадыком, надавливая с устойчивой силой и мешая воздуху проходить в легкие. Шейну такое вроде как нравилось. То, что они делали, приобретало странный, сюрреалистический оттенок: у Розанова был обширный опыт в постели, но чем-то подобным он занимался впервые. Он привык видеть Шейна полностью обнаженным, распластанным по влажной кровати или стенке душевой кабины, а не так, как сейчас, и это возбуждало его до чертиков. Оказывается, им не обязательно быть голыми, чтобы так же сильно друг друга хотеть. – Ты меня поражаешь, Холландер, – прошептал Илья в чужой открытый рот. Шейн с захмелевшей улыбкой приоткрыл глаза: в его взгляде не осталось и крупицы трезвого разума. Их оргазм был быстрым и колким: чувствуя его приближение, Шейн вцепился обеими руками в бедра Ильи, чтобы не позволить ему отдалиться ни на миллиметр. Его черные брови выгнулись двумя безумно грустными линиями, глаза были накрепко зажмурены, и в их уголках образовались две небольшие сияющие капельки. – Я тебя обожаю, – едва слышно пробормотал Розанов, прижимаясь лицом к щеке Шейна. Внизу было липко и мокро; размазанное пятно спермы на красных шортах Холландера было похоже на логотип КХЛ. Расслабленное тело Шейна вдруг мобилизовалось, собралось с силами – он взял Илью за грудки, скинул с себя и одним движением оказался сверху. Быстрый поцелуй, почти невинный, не соответствующий по настроению тому, что только что произошло; Шейн встал на диване на четвереньки, спустился ниже, оттянул шорты Ильи вместе с боксерами и обхватил губами уже немного обмякшую головку члена, снимая своим языком и губами остатки липких белых капель. Два одобрительных шлепка по бедру, и Холландер уже оказался на Илье сверху, заключая в объятия. – Родители скоро приедут, – сказал он. – На ужин. – Вот была бы умора, если бы они приехали на полчаса раньше. Как в прошлом году. – Не смешно, – возразил Шейн и на полминуты замолчал. Они прислушивались к размеренному дыханию друг друга. – Почему ты спросил, что стал хуже играть? – Боже, Холландер, угомонись. Мы только что кончили. Дай мне отдышаться. – Так почему? – настаивал Шейн. Илья улыбнулся и потрепал его по помятым волосам. – Не бери в голову. Я просто спросил. Лицо Холландера показалось Илье расстроенным. Они оба знали, что Илья не договаривает. Уходя в сторону душевой комнаты, Шейн произнес – очень серьезным, даже устрашающе серьезным тоном: – Ты не можешь до конца жизни прикрывать свои проблемы и переживания еблей, Илья. Даже если со мной. Так не работает. Замечательно, с досадой подумал Розанов. В поведении Холландера прослеживалась странная и вряд ли приятная для Ильи закономерность: уходя, пусть в этом случае и ненадолго, в душ, он порой оставлял Илью наедине с непривычными, тяжелыми мыслями, от которых Илья хотел бы держаться подальше. Более того, само присутствие Шейна Холландера рядом позволяло удерживать эти размышления на приемлемой дистанции. Без него Илью быстро засасывало в темное, бездонное болото прошлого, которое уже давно закончилось, но не переставало существовать. Скорее всего, это и была та цена, которую Илья должен был заплатить за его любовь.