Что-то не так с Розановым

Слава КПСС – Осадки

Москва, зима 2004 - лето 2007

После смерти матери Илья и Алексей воспитывались как настоящие русские мужики. В понимании отца, офицера и полковника милиции в отставке, мужик, растущий в мрачном, угрюмом пространстве постсоветской России – это тот, кто не ноет, не плачет, даже когда плакать нужно, особо не улыбается и не смеется, потому что это не по-мужски, упорно трудится на благо своей семьи и на благо Родины, не страдает, даже когда очень больно, не теряет вещей, ко всему относится с ответственностью и честью, с отчужденным воинским холодом и вселенским смирением, потому что – ну, наше дело малое, скромное, прожить эту жизнь достойным человеком. Статистически, такие настоящие русские мужики в возрасте 50 лет, влив в себя четное количество рюмок теплой водки, закурив напоследок сигарету из числа самых недорогих, идут вешаться на трубе или перекрытии под потолком ржавого гаража, ни словом не обмолвившись ни женам, ни детям; без лишних эпитетов и прощаний, без предсмертных записок, просто забирают с собой эту гнетущую тяжесть молчания, которую всю жизнь несли на своих плечах, так и не решившись на искренность и самые простые, пошлые, печальные человеческие чувства. Жить Григорию было скучно. Обширным кругом друзей он так и не обзавелся; бывшие сослуживцы и начальники не стремились поддерживать с ним контакт, а писать или звонить самому – значит, навязываться, что было против его правил и устоев. Скрытность, эмоциональная черствость, воспитанная тяжелым прошлым, которое переломало его, пропустило через беспощадную молотилку пережитых военных и послевоенных времен, непринятая ноша вины за смерть жены, лежащая на его плечах невидимым айсбергом из черного льда, вели его к одному утешению – бутылке водки или дешевого, не по уровню бывшего полковника, коньяка. У Ильи не было шансов выйти из тренировочного режима после похорон матери, он чаще, чем раньше, задерживался на вечерних тренировках после школьных занятий, и по возвращении домой часто видел, как за застекленной дверью на кухне виднеется силуэт отца, сидящего за столом. Дома больше никого не было; отец был один. В квартире стояла убийственная тишина, только антикварные часы в углу коридора неровно щелкали стрелкой, отмеряя секунды на ленте уходящего времени. Про Ирину не говорили. Илье было страшно от того, что они все разом вдруг могут про нее забыть, просто открыть глаза утром и не вспомнить о ней первым делом после пробуждения. Фотографии Ирины тоже убрали от всеобщего обозрения, но одну из них – ту самую, которая раньше стояла в рамке на тумбе рядом с ее кроватью и с которой потом выточили гравюру на ее памятнике, – Илья спрятал под матрасом своей кровати, сложив вдвое. Поперек шеи Ирины на фотобумаге образовалась складка, похожая на рыхлый неаккуратный шов. Можно ли назвать то, что чувствовал Илья, глядя на фотографию матери, тоской или скорбью? В их доме не было книжек или энциклопедий, где было бы написано, что нужно делать тринадцатилетнему мальчишке, потерявшему мать. Он просто носил крестик и продолжал жить свою обычную жизнь, мотаясь от школы до хоккейного стадиона, потом домой, и так по новой, изо дня в день. Закрыться было лучшим решением, которое он для себя нашел. С ним как-то заговорила школьная учительница, их классный преподаватель – пухлая женщина 45 лет, которая смотрела ему в глаза с очень встревоженным лицом, казавшимся Илье наигранным и ложным. Она сказала, что Илья всегда может с ней поговорить, если будет нужно. О чем только? Плакать было нельзя. Он обещал тогда маме, прощаясь с ней в церкви, когда она лежала в гробу. Обещания нужно держать, потому что мужчины всегда держат слово. Мама умерла. Мама не вернется, и ее уже никогда больше не будет. Она никогда не обнимет его, не выдавит прыщ на лбу и не прижжет его вонючей настойкой календулы. Не скажет надеть ободок, чтобы подсушить кожу на лице, и не помажет больное воспаленное горло йодом; не придет на соревнования, чтобы потом выбежать с трибуны на лед и обнять Илью, который, конечно, будет стесняться ее чувств и теплоты, потому что пацаны смотрят и засмеют. Ничего этого больше не будет. Она сама закончила свою жизнь, потому что больше не могла ее выносить. Что-то подтачивало ее изнутри, высасывало из нее и любовь, и нежность, и энергию, она стала маленькой и вялой, погасшей, некрасивой, и поэтому выпила 20 таблеток Феназепама. Ее рвало, но она глотала рвоту, чтобы все шло по плану, – наверное, нет ничего более унизительного, чем выжить, когда сам хочешь свести счеты со своей жизнью. Отец, хоть был и суров нравом, всегда называл вещи своими именами, в том числе, смерть звал смертью, ни больше и ни меньше. Он не объяснил Илье, что это значит, но мальчик был достаточно наблюдательным, чтобы в своей голове самостоятельно восполнить недостающие пустоты знаний о жизни – и смерти в том числе. Жаль только, что отец так и твердил – “несчастный случай”. Пару раз в неделю к ним приходили Ветровы, тринадцатилетняя Светлана и ее мать. Они помогали с готовкой и уборкой: мыли полы, поливали постепенно увядающие от холода и недостатка света цветы в горшках на подоконнике, стирали и гладили одежду, вытирали пыль с многочисленных тумб и полок, давно устаревших по стилю, даже как-то вымыли большую хрустальную люстру, висящую в гостиной. После этого в комнате стало ярко, чисто и светло, как если бы в морозный зимний полдень из-за облаков вышло солнце и вихрем сияющих искр подсветило снежные сугробы. Во время уборки женщины включали музыкальный канал по телевизору или старое радио, стоящее на пианино: это были единственные эпизоды, когда в доме Розановых звучала музыка. Глядя на Светлану, с внимательными зелеными глазами и умопомрачительной копной тугих кудрей, Илья впервые задумался, что, наверное, ему нравятся такие девочки, как она. С этим “нравится” не нужно было ничего делать: симпатия была чистой, искренней, исходящей из любопытства и жажды чувственного познания ребенка, который постепенно становился подростком. Они с Ильей часто обсуждали его успехи в хоккее – Светлана уже тогда грезила, что Розанов станет высококлассным игроком и его ждет большое будущее в спорте, и постоянно говорила, что ее отец думает так же. Юная Света отлично готовила, хотя, как она говорила, ей это не особенно-то и нравилось. Мать помогала ей жарить для Розановых картошку и варить суп на курином бульоне; вкус этих блюд сильно отличался от тех, которые готовила Ирина, но Илья не жаловался и с удовольствием уплетал то, что положили ему в тарелку, пока Света и ее мама сидели рядом за столом и наблюдали за ним – с тревогой и сожалением. Иногда случалось, что Григорий обедал или ужинал вместе с ними: женщины тогда удалялись с кухни, чтобы найти себе другие занятия по дому, и Илья оставался наедине с отцом. Диалоги были короткими. – Как в школе? – Нормально. – Когда тренировка? – Завтра в четыре. Оба замолкли, стуча по тарелкам ложками. – Что тренер говорит? – Все хорошо. Григорий встал из-за стола, медленно и тяжело, со вздохом, от которого Илья вздрогнул и напрягся, по старой памяти – в ней плотно засели сцены прошлых наказаний и опасного блеска бляшки армейского ремня в голубоватом свете экрана телевизора. Движения отца вызывали в нем простую автоматическую реакцию, условно-рефлексивную, как в экспериментах Павлова, и диктовали: если не можешь бить, то беги. Илья опустил ложку в тарелку, продолжая пережевывать остатки супа во рту, и наблюдал за тем, как Розанов-старший достает из тумбы над плитой бутылку коньяка Арарат “5 звезд”, подаренную кем-то на прошедший Новый год. Впервые отец так пил при нем, приложившись губами к горлышку бутылки. Григорий пил залпом: Илья видел, как под бугристой красноватой кожей на шее отца шевелится кадык, судорожно пропуская глоток за глотком. – Пап, – встревоженно сказал Илья, почти прошептал, наблюдая, как бутылка постепенно пустеет. – Может, тебе хватит? Он моментально понял, что сказать это было большой ошибкой. Григорий шумно шмыгнул носом, втянув выступившие от крепкого алкоголя слезы, отставил бутылку на столешницу у раковины и замахнулся рукой над головой Ильи: младшему сыну хватило сноровки и реакции, чтобы обогнуть летящий к его щеке кулак отца и схватить его за запястье. Ссора была тихой, но суровой: ругаться во весь голос было нельзя, потому что за стенкой находились Ветровы; но ругаться очень хотелось – по крайней мере, Григорию. Его покрасневший лоб покрылся испариной, а в глазах горели то ли ненависть, то ли страх – Илья не различал. Он держал отца за запястье, все сильнее и сильнее сдавливая пальцы, и смотрел ему в глаза. Было до невозможности жутко и хотелось накрыть голову обеими руками, спрятаться под стол или убежать, но что-то внутри его остановило, выдавило его наружу, навстречу этой ссоре, в которой он в первый раз в жизни старался быть не ниже по рангу, а как минимум на равных или, возможно, даже сильнее. Рука отца под крепкой хваткой пальцев Ильи ощущалась сухой и тонкой, без упругих мужских мышц на предплечьях, которые маленький Илюша помнил, рисуя в своей голове образ не самого ласкового, но все-таки любимого отца. От прежней детской любви ничего не осталось, Розанов-младший четко это почувствовал. В этот вечер Илья впервые осознал себя мужчиной, который может дать отпор. Это его совсем не радовало. Его отец, Григорий, очевидно, становился стариком, немощным и злым, и беспомощность только растила в нем злобу, которая все чаще стала выходить из берегов.

***

Илью, которому исполнилось 15 лет, тянуло туда, куда тянет всех пацанов в его возрасте. В его памяти до сих пор жил эпизод из лета 2003 года, когда он впервые попробовал пить пиво и курить – тогда ему не понравилось, было страшно и стыдно, но сейчас все было совсем иначе. На коротких переменах между уроками они с одноклассниками выбегали на крыльцо, шагая через 2 ступеньки, слетали по лестнице и неслись между кустов сирени и боярышника в сторону электрической подстанции, стоявшей в самом конце школьного двора. Там они курили синий Винстон или Кент, разделяя одну сигарету на двоих-троих, и прятались от физрука, который сидел в дальнем крыле здания школы, и окна его тесной каморки выходили прямо на подстанцию. Когда из открытых окон школы слышался звонок, они выталкивали самого смелого (его выбирали случайным образом) из-за угла, чтобы он проверил, что в окне каморки физрука никого нет, и они шумной толпой неслись обратно на урок. Они опаздывали, их ругали за табачную вонь от школьных рубашек, грозились вызвать родителей в школу, но Розанову, зная о ситуации в его семье, и за успехи в спорте делали скидку, причем не только за курение: давали переписать важные контрольные или пересдать после уроков стихотворение, которое нужно было выучить наизусть. Такое положение дел Илью устраивало, при этом напрягая его школьных дружков. В сентябре 2006 года, когда Илья перешел в 9 класс, ему впервые забили стрелку. Особых поводов для драки не было, да и повод был не нужен: пацанская среда жила по своим негласным законам, следуя взбалмошным вызовам гормональной агрессии. Те, кто чувствовал силу, силу проявляли, и в их возрасте это переходило на новый уровень: безобидные канцелярские кнопки, подложенные на стул самому забитому неудачнику из класса, были уже никому не интересны, и нужно было искать развлечения иного порядка – например, выбивать друг другу зубы, рвать воротники рубашек, залитые кровью, валить друг друга на землю и колотить ногами по ребрам. Толпа требовала хлеба и зрелищ, стае нужен был вожак, за которым тянулись бы все, кто не блистал ни силой, ни умом, чтобы чувствовать протекцию и причастность хоть к какому-то социальному кругу. Договорились драться на школьном дворе после 8 урока, когда большая часть учителей уже расходилась по домам, и их дуэль некому было остановить. Илья и его школьный товарищ ходили по воображаемому рингу, очерченному в квадрате из четырех кривоватых линий, которые мальчишки нарисовали палкой на мелком колючем гравии. – Из-за твоей мертвой мамашки тебе дают контрольные переписывать, а нам нет, – вдруг выпалил приятель Ильи, который вызвал его на драку. Ему хотелось Илью раззадорить и спровоцировать. – Думаешь, ты тут самый крутой? Реакция была моментальной, быстрее всех победоносных пасов, которыми Илья заколачивал шайбы в ворота соперников на льду. Розанову не пришлось прикладывать даже процента усилий, чтобы уложить противника на землю, – они кубарем повалились наземь, подняв вокруг себя облака сухой серой пыли. Так драться приходилось впервые, все тело двигалось интуитивно, наобум, держа за ориентир кадры из старых фильмов про Рокки Бальбоа, которые Илья смотрел в детстве со своим старшим братом. Он схватил своего врага за грудки и повалил на спину, сел сверху, придавив коленями чужие ребра. Было жарко – в затылок светило еще по-летнему яркое солнце, спина быстро взмокла, приклеив к коже на тонкий слой пота белую школьную рубашку. Туловище под Ильей брыкалось и дергалось, осыпало его матершиной, пытаясь сбросить с себя, но он сжимал ноги все сильнее, удерживая человека внизу прямо под собой. Розанов замахнулся с локтя и приземлил кулак сначала в челюсть, хуком, и потом, не давая перерыва, в переносицу коротким и быстрым ударом. Выкрашенные чужой кровью костяшки на кулаке заныли, и это почему-то показалось Илье приятным. Чувствовать под собой тело своего оппонента, который корчится от боли и сопротивляется ударам из последних сил, было приятно тоже. – Не вставай, – сказал он нарочито низким голосом, наблюдая, как из ноздрей его уже бывшего школьного друга хлещет алая кровь, переливающаяся под яркими солнечными лучами. Тело под ним шевелилось, но уже не так активно, как до его ударов. – Говорю тебе, блядь, не вставай. Драка закончилась быстро, Илья вышел с поля боя без видимых повреждений, кроме царапин на лице и шее и порванной в рукаве рубашки. Толпа, наблюдающая за битвой, встретила его с триумфом – его одобрительно хлопали по спине, это ему льстило, но, в целом, было плевать. Он быстро подхватил свои вещи из кучи школьных рюкзаков, лежащих на земле, достал из портфеля MP3-плеер и удалился, на ходу распутывая наушники. Из-за драки, которую пришлось дожидаться полтора часа после окончания занятий, он пропустил важную тренировку и, к тому же, порвал рубашку. Ощущение заслуженной победы глушились тревогой, нарастающей по мере приближения к дому – дома ждал отец – и мерзкой горечью на сердце, которую Илья чувствовал, потому что этот бесполезный кусок дерьма, получивший по заслугам, посмел раскрыть рот на его мать. Это было дело чести. Было уже все равно. Он закурил, стоя прямо у подъезда. Если отец снова попытается поднять на него руку, Илья сможет его остановить – он точно может, они это уже выяснили. – Ты почему не на тренировке? – прозвучал голос из гостиной, перебиваемый звуками новостной сводки из телевизора. Илья не ответил и молча прошел в свою комнату. Он скинул пиджак на стул и завалился на кровать, не сняв с себя грязную от пыли и крови школьную форму. За дверью послышались тяжелые отцовские шаги. – Я тебя спросил, – продолжил он, когда зашел в комнату и встал в полуметре от кровати, где лежал Илья. – Ты почему не на тренировке? – Отвали от меня, – коротко ответил Илья и сел на кровати, прислонившись спиной к холодной стене. Он смотрел на отца исподлобья, пряча глаза под сильно отросшей кудрявой челкой, и понимал, что отец видит и разбитые руки, и пятна пыли и крови на рубашке, и разошедшийся по швам рукав, и, более того, точно ощущает запах табака, который исходит от одежды и волос. Сам Григорий в последние 20 или 30 лет не курил, поэтому табачную вонь чувствовал за версту. – Что ты сказал? – на лице Григория не дрогнул ни единый мускул. У него была отличительная особенность: когда его злость достигала апогея, все его лицо будто сковывало, он почти не моргал и так плотно сжимал губы, что они превращались в тонкую линию, едва ли способную пропустить звук. – Я сказал: отвали от меня. В следующую секунду Илья получил звонкую оплеуху. Его лицо под ударом хлесткой ладони Григория резко отвернулось к окну, как будто бы у него в шее находился свежесмазанный шарнир. От неожиданности, боли и жара в щеке он на какое-то время почти оглох и не заметил, что отец вот-вот нанесет ему второй удар, молча, не проронив ни единого слова. Вторая оплеуха пришлась на вторую щеку, и голова Ильи мотнулась в противоположную сторону, к шкафу, стоящему у стенки за его кроватью. Из глаз сыпались искры. Удары были неожиданно суровыми и сильными, челюсть ломило с обеих сторон, отчего голова пухла изнутри. Григорий поставил стул на центр комнаты и сказал, почти не разжимая зубов: – Сел. Розанов-младший неторопливо сполз по кровати, судорожно думая, продолжать драку или остановиться. В отце в этот раз чувствовалась такая необузданная силища, будто он снова стал молодым бодрым воякой, каким был раньше. Страшнее ударов был его голос, холодный и металлический, как заточенное лезвие. – Сел, я сказал. Все намекало о том, что нужно было слушаться приказа. Дыхание в грудной клетке Ильи билось в такт участившемуся пульсу, он в один момент взмок, как часом раньше, когда ему в спину светило жаркое сентябрьское солнце: рубашка снова мерзко прилипла к спине. Сзади послышались шаги: Григорий вышел за дверь, на удивление неторопливо дошел, судя по всему, до ванной, там что-то забренчало, и затем шаги снова направились в сторону комнаты младшего сына. Шаги опускались на старый изношенный паркет с тяжестью и скрипом. Григорий медленно обошел Илью и встал прямо перед ним: Илья лишь успел заметить, что в руке отца лежит домашняя бритвенная машинка, потом увесистая рука с огрубевшей кожей на подушечках пальцев взяла Илью за подбородок и подняла голову наверх – так, чтобы отец мог смотреть ему в глаза. Он произнес таким отвратительно спокойным тоном, что у Ильи сжались кишки: – Сейчас послушай меня внимательно и запомни на всю жизнь, что я тебе скажу. Грубая рука больно давила на десны и зубы через тонкую кожу щек, которые и так пылали от боли. Григорий продолжил: – Ты можешь меня не любить. Ты можешь меня даже ненавидеть. Но ты, щенок поганый, будешь меня уважать. Радужки Григория были похожи на две прозрачные, пустые льдинки, болтающиеся на поверхности его покрасневших от злости глазниц. Большим пальцем он включил машинку и, продолжая с силой держать сына за челюсть, приземлил лезвие на линии роста волос прямо надо лбом. Резким движением Григорий провел от лба до макушки Ильи, потом перенес машинку левее, выбривая полосу за полосой. Илья, потерянный от страха и невероятной обиды, которую он давил в своем горле, видел только, как с его головы на пол падают пружинистые русые пряди его собственных волос. Отец работал бритвой уверенно, топорно и неаккуратно. Он закончил, когда добрил последнюю полосу волос с затылка своего младшего сына, и произнес перед тем, как выйти за дверь: – Я давно говорил тебе подстричься. Ты слишком похож на свою мать, это мешает тебе быть мужиком. Теперь хотя бы выглядишь, как мужчина. Может, со временем научишься вести себя соответствующе. Глядя на рассыпанные по паркету и ступням сбритые кудри и едва сдерживая слезы, Илья вынес для себя одну элементарную истину: даже если отец и становился слабее физически, он все еще был способен задавить авторитетом и унижением. Баланс сил и власти в доме был восстановлен.