Что-то не так с Розановым

TOTAL – Бьет по глазам

Москва, июль-август 2008

Анжела, сама того не подозревая, сделала монументальный вклад в становление самооценки и осознание Ильей его сексуальности. Он знал, что большинство пацанов из числа его ровесников – девственники-дрочилы, которые о ком-то вроде Анжелы могут лишь мечтать в своих самых смелых фантазиях; Илья же имел честь засовывать свой член ей в рот и получать лестные комплименты о том, что он не по годам большой. Это было настолько великолепно, что хотелось держать в тайне даже больше, чем кому-либо рассказывать, – Розанов предполагал, что ему попросту не поверят, и он по итогу сойдет за самонадеянного хвастуна. Безусловно, он за такие слова и слухи кому угодно сможет сломать колени, если будет необходимо, но ввязываться в конфликты с туповатыми никчемными сверстниками на последнем году школы желания было мало. Вера в собственное превосходство и всемогущество была в нем настолько сильна, что Илья не видел смысла что-то кому-то доказывать, – среди этих прыщавых лохов все равно нет того, кто мог бы до него дотянуться. Дела в хоккее вдруг тоже пошли в гору, хотя в последние месяцы к занятиям Илья значительно охладел и тренировался, как ему казалось, в половину силы. Он стал меньше переживать о том, что скажут сокомандники, будет ли на него орать тренер или похвалит, и просто колотил клюшкой по шайбе, заколачивая гол за голом. Все знали, видели и ждали, что Илья возьмет первенство на осенних соревнованиях ЮХЛ, а дальше, если все хорошо сложится, его путь будет лежать на Запад. Вот так контакт с женским телом влияет на мужскую самооценку и результативность. Спасибо за это, дорогая Анжела. Она, кстати, как впоследствии узнал Илья, в середине второго курса вышла замуж за своего одногруппника. По залету. Вдохновленный успехами и надеждами на сына Григорий Розанов в какой-то момент даже ослабил хватку и стал реже доставать Илью указаниями побриться, подстричься или погладить одежду перед выходом. Всё, что нужно было делать, это послушно кивать, когда отец говорил про подготовку к соревнованиям юниорской лиги, и не прогуливать летние командные тренировки, которые в этом году стартовали с июля, после общего отпуска в течение всего июня. Будущее было ярким, безоблачным и благополучным. В нем было всё прекрасно, беспокоила лишь одна-единственная крохотная деталь: выбор именно этого сценария будущего был не за Ильей. Кто угодно, кроме него, поучаствовал в принятии решения о том, по каким рельсам будет двигаться вся его жизнь: отец, тренер, бывший голкипер Ветров, команда, школьные учителя и одноклассники, которые ему по-хорошему – а иногда и по-злому – завидовали. Им гордились и его уважали. Его с благоговением и почестями награждали в конце каждого учебного года гербовыми грамотами о вкладе в спортивные достижения школы, района и даже всей Москвы, несмотря на то, что его оценки по математике, литературе и физике оставляли желать лучшего. Илья знал, что про него говорили у него за спиной: называли выскочкой, обсуждали его неважную успеваемость и обидное снисхождение учителей, но в лицо улыбались и поддакивали, потому что боялись осудить в лицо. Все отлично помнили опыт одного из его бывших дружков, который еще полторы недели после их первой драки ходил с ватными затычками в носу. Чем ближе дело шло к выпуску из школы, тем чаще дети, уже ставшие подростками, задумывались, возможно, о самом сложном и важном решении, которое определит их жизнь – если не навсегда, то на ближайшие 5 лет точно. Девчонки-одноклассницы видели себя врачами-педиатрами, ветеринарами, учеными-биологами и сотрудницами лабораторий; мальчишки хотели стать инженерами, программистами, горняками и бизнесменами. Будущие студенты любили обсуждать, кто в какой университет будет поступать. Когда этот вопрос задавали Илье, он пожимал плечами и отвечал: – Просто буду играть в хоккей. Из профессионального спорта, он понимал, нет обратной дороги. Это значит, что хоккеем он будет заниматься всегда, пока не завершит карьеру, а после – станет тренером. Неминуемая судьба не вызывала в нем ни страха, ни трепетного волнения, ни восторга. Она уже лежала у него в ладонях, оставалось только дожить до момента, когда она сбудется. Было только немного горько от мысли, что на пульте, управляющем течением, смыслом и формой его жизни, кнопки постоянно жал кто-то другой. Иногда он задумывался об этом, медленно шагая от метро до дома после тренировки, пиная мелкие камушки запылившимся носком кроссовка. Это было, конечно, лучше, чем пойти по стопам своего старшего брата. Иронично, что молодой мент, едва успевший окончить милицейское училище и поступить на службу в участок, прятал у себя дома завернутые в несколько слоев скотча пакетики с амфетамином и оксибутиратом. Их Алексей воровал из комнаты хранения вещественных доказательств – видеонаблюдение в этом кабинете работало через раз – и потом перепродавал местным наркошам либо подбрасывал во время задержаний, чтобы закрыть квартальный план по “посадкам” за приобретение, хранение и перевозку наркотических веществ. Часто нюхал сам – Илья знал это, потому что к 17 годам научился определять по цвету глазниц и диаметру подрагивающих зрачков, когда его брат заезжал домой объебанным. Несмотря на это, служба в милиции и звание младшего лейтенанта делали Алексея предметом гордости для их отца: порой Григорий даже ставил старшего брата в пример Илье, потому что тот служил во благо Родины и защищал добропорядочных граждан города-героя Москвы. Розанову-младшему было от этого смешно, но вида он не подавал, уже больше не чувствуя ревности за недостижимое отцовское одобрение. Мысль о том, что можно так и не добиться признания, даже стоя на первом месте пьедестала всероссийских соревнований, стала для него привычной и обыденной – как зубы почистить с утра. Так было всегда и так будет всегда, вот и всё.

***

Жаркий июль беспощадно заливал Москву палящими солнечными лучами, нагревая каменную плитку тротуаров и размягчившийся дорожный асфальт. Недалеко от учебного центра, где занимался Илья с командой, стояла палатка с мороженым: они с пацанами бегали к ней во время обеденного перерыва, скидывались мелкими рублевыми купюрами и монетами и брали на всех, включая тренера, мороженое, чтобы хоть немного охладиться. – Петр Семенович, это вам, – сказал запыхавшийся от бега и жары Илья, появившись в дверях тренерского кабинета. В руках он держал два вафельных стаканчика со вкусом “крем-брюле” – для себя и для тренера. – А где он? Тренера в кабинете не было. За его столом сидел незнакомый Илье парень, вальяжно закинув ноги в красных замшевых кроссовках на край подоконника. Ему в лицо дул воздух настольного вентилятора, который вращался вправо-влево, приподнимая пряди его темно-русой блестящей челки. – Петр Семенович отошел, – ответил юноша. Он сидел спиной к Илье, стоящему в дверях, и лицом к окну, как будто загорал через оконное стекло. – Скоро вернется. Илья сделал неуверенный шаг внутрь помещения и произнес: – А вы? – он имел в виду “а вы кто и что здесь делаете”, но к собственному удивлению прервался на полуслове. Парень, развалившийся за тренерским столом, лениво повернул голову и посмотрел на Илью из-за плеча: карие глаза изучающе уставились прямо в глаза Розанова. – Его сын, – ответил парень в красных кроссовках. Он снял ноги с подоконника, неторопливо встал и подошел к Илье, протянув руку для приветствия. Сидя за столом он выглядел миниатюрнее – оказалось, ростом он всего на треть головы пониже Ильи. – Саша. – Илья, – ответил он и зубами прикусил край одной из упаковок мороженого, чтобы освободить ладонь для рукопожатия. Их пальцы соприкоснулись: ладонь Ильи была влажной и прохладной от контакта с ледяным пломбиром из морозилки, ладонь Саши – влажной и разогретой под солнечными лучами. – Ты Розанов? – парень по имени Саша криво улыбнулся, вытащил мороженое, предназначавшееся для его отца, изо рта Ильи и принялся его открывать. Илья кивнул, глядя на чужие руки: – Мы для тебя не брали. – Ничего, он не обидится, – насмешливо ответил Саша, приложив язык к горке мороженого в вафельном стаканчике. Его темно-карие глаза продолжали смотреть в глаза Илье, внимательно, с интересом. – Отец про тебя постоянно говорит. – Да? – Розанов принялся распаковывать свою порцию пломбира: оно сильно подтаяло от жары и теплых рук. – Говорит, ты подаешь большие надежды, – Саша вернулся за отцовский стол и уселся, вытянув ноги. – Это я цитирую. – Круто, – Илья не знал, что еще сказать, поэтому добавил: – Я тебя ни разу тут раньше не видел. Саша засмеялся: – Да, потому что я не играю в хоккей. Спорт – не мое. У Ильи от удивления округлились глаза. Он наконец-то прошел внутрь кабинета и сел на стул, поставленный по ту сторону от стола. – Твой отец – тренер, и ты не играешь? – Ну, да. Он хотел меня записать в хоккейную секцию, когда я был еще маленьким, но мама отговорила. В голове Ильи что-то тихонько щелкнуло. Он вспомнил, что между его родителями когда-то был похожий диалог; они тогда сильно поругались, Илья все слышал. На Сашу он смотрел, как на диковинного зверька в клетке в зоопарке, или, наоборот, как зверек из клетки смотрит на большое двуногое существо, человека, видя его впервые. – Понятно, – ответил Илья, и Саша вдруг опять засмеялся. – Ты не из болтливых, как я вижу, – сказал он, скомкал бумажку из-под мороженого и кинул в сторону мусорного ведра, промазав. Илья молча кивнул, снова ничего не ответив, и это Сашу раззадорило еще сильнее. Он громко смеялся, прикрывая рот ладонью. Илья не знал, стоит ли брать это на личный счет или нет. – Розанов, – прозвучал грозный мужской голос со стороны дверей: там появился тренер, красный от жары, со лбом, немного блестящим влажной испариной. – Чего расселся? Бегом на улицу, кросс 5 километров и на сегодня все. Давай, давай, шевелись. Илья одним укусом доел остаток растекшегося по упаковке мороженого и махнул рукой Саше, который с довольным видом проводил его взглядом до дверей. Тот крикнул ему вслед: – Еще увидимся.

***

Саша не соврал. В следующий раз он объявился через неделю, к моменту, когда у Ильи и его команды закончилась вечерняя силовая тренировка в зале в одном из учебных корпусов. Стоя у выхода, Саша поджидал Розанова, которого снова оставили на уборке зала после того, как все закончат заниматься – нужно было отнести гантели и гири на стойку и расставить по местам лавки для жима. – Мой отец к тебе суров, – сказал Саша, дождавшись момента, когда в зале останутся только Илья и он. – Но он так ведет себя только с теми, кого уважает. – Ебал я такое уважение, – ответил взмокший, запыхавшийся от усталости Илья, насаживая на стойку 25-килограммовый блин. – Привет. – Я бы предложил тебе помощь, но, понимаешь, – Саша уселся на край скамейки, – я не хочу. – Приятно иметь с тобой дело, – усмехнулся Илья. – Ты что здесь делаешь? – Тебя жду. Илья замер, как вкопанный, с тяжелым грифом для штанги в руках и вопросительно посмотрел на Сашу. – Я тебе задолжал мороженое. Вот подумал, почему бы не прогуляться вместе после тренировки, – он лег на лавку для жима, прогнул спину и выровнялся так, чтобы пустой гриф был прямо на одной линии с его глазами. После пяти быстрых повторений он поставил штангу на крюки. – Нет, это какая-то хуйня, не понимаю, зачем вы это делаете. Так ты занят? – Нет. Мне нужно 15 минут, в душ сходить. – Встретимся на улице. Опускающееся за отдаленную линию серых жилых домов солнце окрасило небо в красно-оранжевый градиент, постепенно переходящий в усыпанную мелкими звездочками темноту. Саша купил Илье большую порцию мороженого и сосиску в тесте – после тренировки тот был до озверения голодным, поэтому проглотил сосиску за два укуса. Пока Илья ел, Саша рассказывал ему про свое детство в семье профессионального хоккеиста в прошлом и тренера в настоящем: как его чуть не записали в хоккейную школу, как когда-то было и с Ильей, потом хотели отдать на теннис, но в итоге не срослось. Саша, как оказалось, с детства тяготел к искусству и начал сносно рисовать в возрасте 7 лет, поэтому мама его настояла на художественной школе. Через два месяца, ближе к концу сентября, он должен переезжать в Париж, где будет учиться в институте интерьерного дизайна и декоративных искусств. – Отец, как ты понимаешь, давно поставил на мне крест, – Саша пожал плечами и закурил, предложив сигарету и идущему рядом Илье. Тот согласился. – Но он будет платить за учебу, поэтому жаловаться не буду. А ты чем будешь заниматься? Илья чуть не поперхнулся: – А ты как думаешь? Я кроме как махать клюшкой больше ничего не умею. В смысле, вообще ничего. – Хочешь в НХЛ? – Наверное, да. Отец, конечно, хочет, чтобы я остался тут и играл в московской команде, но, скорее всего, тренер отправит меня куда-нибудь в Штаты или в Канаду. – Слышал про твоего отца, суровый дядька. Он же военный? – Мент, – Илья выпустил струйку дыма в сторону от себя и Саши, – точнее, милицейский. Он уже в отставке. Ему скоро 70 лет. – А мама? – Домохозяйка, – тихо ответил Розанов, выдержав паузу на две глубоких затяжки. Над их головами стянулись тучи, похожие на густой грязно-серый туман, покрывший черное вечернее небо. На плечи мальчишек приземлились первые тяжелые капли надвигающейся грозы. Горячий, насыщенный паром воздух задышал теплым запахом дорожной пыли, прибитой к разгоряченному асфальту. Илья и Саша спрятались от дождя под стеклянным козырьком одинокой автобусной остановки, спрятанной под сочными зелеными кронами кленов. Саша приземлился на тонкую деревянную скамейку и снова закурил; Илья сел рядом. – Это последняя, – сказал он Илье и протянул подожженную сигарету. Они передавали ее друг другу от затяжки к затяжке. – У тебя есть девушка? – Нет, – Илья мотнул головой. – У тебя? – Нет, – ответил Саша. – И вряд ли когда-нибудь появится. Илья повернулся к нему лицом и молча приподнял брови, с вопросом. – Розанов, ты умеешь хранить секреты? Тот только пожал плечами в ответ, но смотрел на Сашу внимательно, выжидающе. – Мне не особо нравятся девушки. Я имею в виду, у меня было с девчонками, с разными, и даже с двумя было, но я в другой лиге. Понимаешь? Саша всячески избегал слова “гей” – в первую очередь, чтобы не спугнуть Илью. В течение их прогулки Илья оттягивал этот момент и, наконец, все-таки закашлялся табачным дымом, который смешался с озоновым запахом грозы. По крыше колотились капли дождя, где-то вдалеке прозвучал раскатистый гул грома. – Почему ты мне это рассказываешь? – Сам не знаю, – задумчиво ответил Саша. – Мне кажется, ты сможешь это понять, что ли. – С чего бы это? – Илья был возмущен. – Когда ты не такой, как все, ты чувствуешь это отличие и в других людях. Это просто ощущается, я не знаю, как объяснить. – Нихера подобного. А если я всем расскажу? Губы Саши растянулись в хитрой улыбке: – Не расскажешь. А если и расскажешь, какая мне разница? Меня тут никто не знает, и я скоро уеду. Надолго. Знаешь, что? Валяй, расскажи всем. – Я не буду никому рассказывать, – пробурчал Илья. Он добил сигарету последней затяжкой и щелчком выбросил окурок в сторону урны. – Ты ебнутый. – Это правда, – Саша опять засмеялся своим тихим, тонким смехом. – Еще я любопытный. Тебе разве никогда не было любопытно, на что ты способен? – Нет. Я нормальный. – Точно? Розанов решил, что диалог продолжать бессмысленно, и уже собрался уходить, но его остановила прохладная ладонь, приземлившаяся на его покрытую синяками коленку. Вторая ладонь Саши, такая же прохладная и сухая, приложилась к его щеке; через секунду к губам Ильи прикоснулись губы Саши. Тот придерживал его лицо большим пальцем под линией челюсти: кожа Ильи под этим странным прикосновением быстро нагрелась. Поцелуй был медленным и вдумчивым. Илья уже забыл, каково это – целоваться. Слюна Саши была немного солоноватой на вкус и отдавала табаком сигареты, которую они скурили на двоих. Десяток секунд тянулся как вечность, пока механизм внутри головы Ильи Розанова обрабатывал и переваривал, что у них сейчас происходит; он инстинктивно приоткрыл рот, позволяя горячему языку Саши проникать глубже. На небе вспыхнула молния: Илья немного приоткрыл увлажнившиеся глаза и увидел перед своим лицом лицо Саши. Его глаза были плотно закрыты, длинные ресницы немного подрагивали. Потом в голове прозвучал громкий щелчок, протянувшийся пружинистым эхом. – Блядь, – прошипел Розанов, с силой оттолкнув Сашу от себя, – тот аж отлетел в стеклянную стенку остановки. Илья торопливо накинул через плечо лямку своей спортивной сумки и молча, не проронив ни единого слова, ушел – толком даже не помня, в какую сторону ему нужно идти. Губы и низ живота горели и пульсировали. Уходя, он чувствовал, как Саша сверлит его спину своими карими глазами. Он точно улыбался, Илья знал это, своей недоброй кошачьей улыбкой. Вернувшись домой, Илья закрылся в своей комнате и лежал, скрутившись калачиком на кровати, пока не заснул. Наутро он решил, что все, что произошло накануне вечером, ему просто приснилось. Никакой прогулки с Сашей не было, они не целовались в темноте под стеклянной крышей автобусной остановки, по которой барабанила июльская гроза, и уж тем более Илья не ощутил эрекцию, последовавшую за этим несуществующим поцелуем.

***

Саша не появлялся на тренировках хоккейной команды Ильи две или три недели. Каждый будний день Розанов подходил к учебному корпусу и замедлял шаг, будто шел на эшафот, проворачивая в голове, что сделает и скажет, если вдруг Саша заявится снова. Самым верным решением было ничего не делать и просто игнорировать его, либо отделаться приветствием и рукопожатием. А что, если он сам всем расскажет? Саше скоро уезжать, его не будет в городе несколько лет за исключением коротких перерывов на зимние каникулы. Ему на все это плевать. Размышляя об этом, Илья чувствовал, как у него заходится сердце – от ужаса, что все всё узнают, и от мучительной зависти, потому что Саше было до глубины души безразлично, что и кто о нем скажет или подумает. Перед ним был целая Вселенная, и Саша сам решал, куда в ней идти и что пробовать. Он мог пробовать женщин, пробовать мужчин, и это не вызывало в нем войны внутренних конфликтов и противоречий; его голову не занимала мысль, нормальный ли он или нет. В мире Ильи это было непозволительной роскошью. Саша будто смотрел на него свысока, издевательски ухмыляясь своим кривым красивым ртом. Это раздражало до трясучки; Илью вот так просто обскакали в том, где он никогда и ни при каких обстоятельствах не смог бы преуспеть. Он постоянно думал о том, что между ними произошло, и чем больше Илья об этом размышлял, тем сильнее на себя гневался. Мне кажется, ты сможешь это понять, что ли, – звучало как проклятие, произнесенное голосом Саши. На третью неделю после инцидента на остановке Илья впервые попробовал включить гей-порно, первое, какое попалось на сайте, и это было одно из самых омерзительных зрелищ, что он видел в своей жизни. Но, по крайней мере, жизнь перестала быть такой скучной; это лето, последнее перед окончанием школы и осенними соревнованиями в ЮХЛ, перестало быть скучным тоже. Он объявился только к середине августа. Саша действовал по привычной схеме: отсиживался до конца тренировки в кабинете отца, потом, чтобы не пересечься с ним в коридоре, прятался в подсобке по дороге к тренажерному залу и следил, пока вся команда уйдет в сторону душевых. Илья, как капитан, всегда последним уходил из зала, убирался и выключал везде свет. – Розанов, – окликнул его Саша, появившись в дверях. – От меня не спрячешься. Илья услышал знакомый голос и зажмурился от волнения – хорошо, что он стоял к дверям спиной, и Саша этого не увидел. Сердце отчего-то ускорило пульс. Он вспомнил, как несколько месяцев его так же, из-за спины, окликнула Анжела. Они потом переписывались, гуляли в парке и трахались, когда ее родители и младший брат уезжали на дачу. С ней было по-другому, совсем не так. Сердце колотилось, разумеется, бешено, но в другом ритме, не пропуская удары. – Я ни от кого не прячусь, – ответил он так спокойно, как мог, продолжая передвигать скамейки для жима, на которых еще остались следы от пота с мальчишеских спин. – Не скучал по мне? – сашин голос приближался к Илье, он чувствовал это своими лопатками. – Отвали, – огрызнулся Илья, резко повернувшись. Саша возник прямо перед ним. На нем была белая льняная рубашка, расстегнутая до середины груди, джинсовые шорты с потертостями и те самые красные замшевые кроссовки. Кожа его была потемневшей от загара и пахла чем-то свежим, цитрусовым, похожим на морскую воду, в которую выжали дольку лимона. – А я скучал, – тихо прошептал он, притягиваясь за поцелуем. Они стояли в ярко освещенном тренировочном зале, дверь была открыта нараспашку, к залу вел длинный темный коридор, и их могли бы увидеть, даже стоя на другом конце этажа, Илья отлично это понимал. Он старался дышать, чтобы приглушить воздухом яростно бьющийся в глотке пульс, от которого заметно подташнивало. Это ощущение было похоже на уничтожительно волнительный адреналиновый приход, когда забиваешь триумфальный гол на последней секунде игры и берешь кубок, на одно очко обыграв соперника. – Ты воняешь, как скаковая лошадь, – сказал Саша, немного отстранившись. Он провел ладонью по мокрой от пота шее Ильи; тот ощутимо вздрогнул. – Мне нравится. Розанов боялся открыть глаза и стоял, вытянув руки по швам, чувствуя себя самым большим идиотом в мире, школьником, которого старшеклассник вот-вот окунет головой в грязный унитаз. Он позволял губам Саши прикасаться к своим губам – тот, очевидно, лучше знал, как нужно целоваться с парнями. – Это неправильно, – Илья громко сглотнул. – Но интересно, – ответил Саша, сделав полшага назад. – Интересно ведь? Илья неожиданно для себя кивнул. Он очень старался держаться молодцом, но сбитое дыхание и округлившийся бугорок между ног под спортивными шортами выдавали его с потрохами. – У тебя есть кто-то дома? – спросил Саша, выдержав значительную паузу. Илья точно не знал: брата не было, он уже несколько лет как жил со своей невестой, отец же на старости лет, под минувший Новый год, завел себе новую пассию, которая была едва ли не вдвое его моложе, и временами оставался у нее дома по несколько дней кряду. Они с Григорием держали связь редкими звонками и сообщениями. – Нет, – ответил Илья. – Думаю, никого нет. – Чего тогда стоишь, – через смех сказал он. – Иди в душ и собирайся. Я буду ждать тебя на улице. Саша позвонил по телефону, чтобы вызвать такси. Когда Илья вышел из учебного корпуса, их уже ждала черная иномарка с шашечками на крыше, мигающая аварийными огнями. Они ехали на заднем сидении молча, кротко соприкасаясь коленками. По пути Илья, собравшись с духом, набрал отцу, и тот ответил, что сегодня дома его не будет. По обыкновению грозный голос отца гулко звучал из телефонной трубки – Саша все слышал и с немым одобрением положил свою ладонь Илье на бедро: – Никто не узнает. Хорошо? Не переживай. Илья плохо помнил, как они поднялись на его этаж и ввалились внутрь квартиры, не отлипая друг от друга ни на сантиметр. Белая льняная рубашка Саши была отброшена в сторону ванны, две пары кроссовок разлетелись по разным концам темного коридора. Все ощущалось нереальным, противозаконным; громкое дыхание Саши, как у подстреленного из ружья животного, было единственным что Илья мог сейчас слышать. – Ты без этой идиотской хоккейной формы красивый, красивый просто безумно, – пролепетал Саша, когда они падали на не заправленную с утра кровать Ильи, сжимая друг друга в объятиях. Розанов ловил себя на мысли, что проводит параллели с тем, как все было тогда с Анжелой – они целовались нежно и стерильно, как по учебнику, преодолевая робость и взаимное стеснение; Саша же как будто с ума сходил, сквозь бесчисленные поцелуи стискивая Илью за челюсть и под кадыком. С кем он только этому понабрался? От его прикосновений леденели мозги и кожа. Саша вытащил из заднего кармана шорт два презерватива и кинул рядом с ними на кровать. – Не переживай, ты будешь сверху, – он сполз губами по животу Ильи, сквозь тихий смех целуя и прикусывая тонкую кожу, и стянул с него шорты вместе с бельем. Илья зажмурился, не в силах больше выносить этот безрассудный трепет, соединенный в горючую смесь вместе со страхом и отрицанием. Физически болезненное возбуждение разрешилось меньше, чем за минуту; Илья пытался оттянуть от своего члена чужую голову, но Саша вцепился в него намертво. Кончая в его горячее податливое горло, Илья осознал, что, судя по всему, мужчина лучше умеет чувствовать тело другого мужчины. Интересно, когда девушки спят друг с другом, у них это ощущается так же? – Меня нужно растянуть, – Саша вытер рот тыльной стороной ладони и плюхнулся рядом с Ильей – тот громко дышал, распахнутыми глазами глядя в одну точку на потолке. – Мне не нужно тебе тоже, – Илья заткнулся, не зная, как спросить то, что хотелось спросить. – Отсосать? Не обязательно. Позже, если захочешь. Он что-то бормотал про то, что переживать не о чем, ведь он сделал клизму, что Илье не будет больно, что больно будет, скорее всего, только Саше, потому что с таким толстым членом у него еще не было, что нужна смазка; Илья ничего не понимал, это было похоже на плевки какой-то таинственной истины, о существовании которой он вот буквально несколько минут назад узнал. – Есть крем, – прошептал Илья, притягивая к себе лицо Саши, чтобы поцеловать. – На тумбочке. – Детский крем, серьезно? – тот протянул руку к тумбочке и снова улыбнулся своей коварной улыбкой: в темноте сверкнули мокрые от слюны зубы. – Ладно, пойдет. Делай, как я скажу. Он выдавил на пальцы Ильи кривую змейку крема с запахом глицерина и ромашки, лег на бок и подвинулся спиной к чужому животу. – Смажь немного и надави одним пальцем. Ты поймешь, когда можно добавить второй. Не бойся. Боялся Илья до полусмерти. В вязкой, распаленной темноте он нащупал задницу со светлыми следами от плавок, в которых тот, видимо, загорал, провел между ягодиц и надавил кончиком пальца на плотно сжатую мышцу ануса. Розанов понятия не имел, как в таком узком месте сможет уместиться его член. Саша немного запрокинул голову, которая лежала у Ильи на предплечье. Его бедра дернулись навстречу пальцам; наверное, это был сигнал. Он постепенно становился мягче и постанывал, когда Илья, двигая в нем уже двумя пальцами, нажимал на гладкий мягкий бугорок на уровне средней фаланги. Тело Ильи реагировало на стоны и сдавленные выдохи в разы быстрее, чем успевал его разум, прокручивающий бесконечную вереницу разорванных на части мыслей о том, что всё, что они делают, – это очень плохая идея. Он надорвал зубами презерватив и застрял на несколько секунд, безуспешно пытаясь раскатать его по всей длине своего члена. – Не бойся, – повторил Саша, протянув руку между своей спиной и животом Ильи, и приставил головку к своей заднице. Он себе или мне это сказал, вдруг подумал Илья. Больше мыслей не осталось. Что-то внутри черепушки Ильи выключило тумблер, который отвечал за когнитивные процессы, размышления, совесть и восприятие правильного и неправильного. Происходящее лежало далеко за пределами привычных смысловых координат. Они меняли темп и позы так часто, как будто у них оставалась одна последняя минута вдвоем и за нее нужно было попробовать все, что только можно. Илья перевернул Сашу на спину и устроился у него между ног, глядя вниз, рассматривая, как на плоском мягком животе лежит чужой член, подрагивая и размазывая по коже склизкие капельки просочившейся смазки и спермы с предыдущего раунда; как его, Ильи, член вбивается внутрь между округлых ягодиц. Пальцы Саши вплелись в волосы на его затылке, больно сжимая их ладонями в моменты, когда ему становилось невыносимо хорошо. – Тебе нравится? – спросил Саша, когда Илья поднял голову. Золотой крестик на тонкой цепочке бил его по подбородку, и он прихватил его губами, глядя снизу блядским взглядом своих карих глаз. – Не надо, – низко сказал Илья, резким движением перехватив цепочку и перебросив крестик себе за спину. Единственная мысль, которая возникла в его голове перед вторым за этот вечер оргазмом, звучала так: мама, я попаду за это в ад? Точно, да. – Хочу курить, сейчас умру, – Илья упал мокрой от пота спиной на скомканное холодное одеяло. Они курили одну сигарету, передавая ее из губ в губы. Запах двух тел и детского крема перемешался с горьким запахом табачного дыма. – Вот видишь, а ты отнекивался, – Саша хрипло засмеялся, стряхивая пепел внутрь надорванной упаковки использованного презерватива. Илья засмеялся вслед за ним. Он давно не смеялся так, как сейчас. – Это, кстати, не делает тебя геем. Если тебе нравятся и парни, и девушки, то ты би. – Би? – Бисексуал. Когда можешь на два фронта, понимаешь? – Ты тоже би? – О, нет. Совсем нет, – Саша приподнялся на локте и притянулся к нему, чтобы поцеловать. Через несколько долгих секунд Илья приоткрыл глаза и одним глазом увидел, что в дверях в его комнату стоит темный силуэт. Это был его брат. Они не слышали, как в прихожей щелкнул дверной звонок, не слышали приглушенные шумом улицы из окна звуки шагов, идущих по коридору. Илья понятия не имел, что из того, о чем они говорили, слышал Алексей, как давно он стоял в проходе и смотрел на них, полностью обнаженных. Даже через несколько метров Илья слышал, как в груди его брата гудит гневное, опасное дыхание. Алексей молча развернулся на каблуках своих тяжелых форменных ботинок и удалился в сторону выхода, с жуткими ударами приземляя подошвы на скрипучий паркет. Хлопнула входная дверь, так сильно, что во всем доме звякнули стекла в оконных рамах. Есть ли хоть какой-то шанс, что брат не узнал со спины в Саше парня и подумал, что это просто девчонка с короткой стрижкой? Очень вряд ли. Это был конец, конец всего и всему. Он точно сейчас спускается по лестнице, пропуская ступеньки, и звонит отцу, чтобы сообщить: “я застукал Илью в постели с парнем”. Отца, наверное, хватит удар. Может быть, уже давно пора? – Ничего не говори, – сказал он Саше, когда тот только приоткрыл рот. – Пожалуйста, просто молчи. На одной из далеких орбит мыслей Ильи вращалась одна, самая пугающая, самая страшная: на одну короткую секунду, глядя в горящие от ненависти глаза своего старшего брата, он почувствовал, что от всех них освободился. С миром, в котором были эти двое, брат и отец, было покончено. Это значит, что с этого момента можно было начать строить свой, по своим законам, так, как только Илье хочется. Можно начать с самого нуля. Но совесть, преданность и страх, чудовищный, уничтожающий изнутри ужас оказались сильнее. Нужно было все очень грамотно просчитать. Он вышел из своей комнаты и закурил посреди отцовской гостиной, глядя в экран сотового телефона, который достал из кармана шорт. Алексей взял трубку с третьего звонка. Илья выдохнул табачный дым в потолок и сказал: – Послушай меня. Предлагаю тебе сделку. Ты будешь молчать о том, что увидел. Я буду молчать о том, что ты хранишь дома наркоту, – Илья говорил с таким ледяным спокойствием, будто ничего толком не произошло. – Если ты хоть на секунду, хоть шепотом откроешь свой рот, я скажу всем. Я скажу отцу и твоей невесте. Она будет счастлива, что спуталась с несчастным ебанным наркоманом. Я надену перчатки, достану из дома все, что ты прячешь, и принесу в твой участок, твоему начальнику. На пакетиках найдут твои отпечатки. Тебя закроют, Лёша, как максимум, а как минимум – уволят. Просто держи рот на замке, и ничего этого не случится. Можешь ненавидеть меня, мне все равно. Просто молчи. Ты понял меня? Илья говорил на одном дыхании, как будто читал речь с бумажки, без единой запинки. Было слышно, что у Алексея на том конце провода глазные яблоки трещат от злости. – Ты мало того что пидор, Илюша, так ты еще и кусок редкостного дерьма. Зазвучали короткие гудки. Илья сел на корточки посреди гостиной, обняв себя за колени одной рукой. Он крепко, долго затянулся сигаретой, пугая дымом подбирающуюся к горлу рвоту. С пианино, стоявшего вдоль стены, смотрели напечатанные на глянцевой фотобумаге синие глаза его матери. По раскрасневшимся щекам Ильи горячими тонкими струйками стекли две капли слез и приземлились на красный ворс ковра, обратившись двумя одинаковыми темными пятнами.