Что-то не так с Розановым

Кино – Спокойная ночь

Оттава, октябрь 2018

– Ну, как-то вот так прошло мое детство, если вкратце. Илья замолчал, задумавшись, не рассказал ли Молчалиной лишнего. От тревоги у него скрутило живот, как бывало перед встречей с отцом после проигранного матча; Галина же читала его, как открытую книгу. – Просто напомню, что наши с вами разговоры являются врачебной тайной и полностью конфиденциальны, – сказала она. – Есть несколько исключений, но я полагаю, на наши беседы они не распространятся. – Да, я знаю, убийства и всё такое. Это не про меня. Я серьезный парень, конечно, – Илья пытался отшутиться, – но, в целом, и мухи не обижу. Они оба притихли. Молчалина что-то записывала в свой ежедневник. – Если что, мои записи, которые я делаю во время наших бесед, обезличены. Я не указываю вашего имени и фамилии, а также имен ваших близких и прямых ссылок на вашу профессию и биографию, которой вы со мной делитесь. Никто не узнает. Это одна из немногих вещей, которые я могу гарантировать с полной уверенностью. – Хорошо. Только не записывайте, что я параноик. Я не параноик. – Вы никогда не задумывались совершить каминг-аут? – Исключено. – Категорично. – Как есть, – отрезал Илья. – Слушайте, это наша седьмая или восьмая встреча. Я вам и так уже достаточно рассказал про свое прошлое, про вот эту всю херню, которая со мной происходила. Что делать-то с этим будем? Когда мне станет лучше? Без претензий к вашему профессионализму, разумеется, но я хочу уже какой-то результат увидеть, или что-то вроде того. – А какой конкретно результат вы ожидаете? Я вам задавала этот вопрос уже несколько раз, но вы мне так и не ответили, Илья. Какой образ результата сформирован в вашей голове? – Я не хочу ссориться, Галина. – Мы и не ссоримся. Мы обсуждаем, чего друг от друга хотим. Скажите четко, чего вы хотите. Вы мне очень поможете. Раздражение и усталость царапали его ребра изнутри. Он надул щеки и с громким выдохом откинулся на спинку стула, глядя в окно – на улице уже смеркалось. Когда он смотрел в сторону, а не на Галину в окне видеозвонка, говорить почему-то было легче. – Как минимум, я хочу нормально спать. Чтобы у меня не было кошмаров. Хочу засыпать и просыпаться, не чувствуя этой ебаной тяжести в груди, как будто меня придавило камнем. Хочу не ощущать грязи в голове. Хочу вскрыть черепушку, вытащить оттуда мозги, промыть их хорошенько и протереть спиртом, и потом засунуть обратно. Он сделал паузу и сглотнул – громче, чем ему хотелось бы; возможно, даже Молчалина услышала. Да и черт бы с ней. – Хочу чего-то хотеть. Хочу думать о том, а чего же я хочу. Выбирать, что хочу. Заказывать в ресторане то, что действительно хочу, а не первое попавшееся блюдо, где достаточно белка. Хочу чувствовать себя человеком, а не пустой оболочкой, в которую закачали целую тонну дерьма, которое ты пережевываешь, хаваешь, перемешиваешь в себе, без цели, без результата, постоянно, как строительный миксер, который забыли выключить. Хочу не чувствовать тошноты, когда думаю про себя, про свою жизнь, о том, кто я и куда мне идти. Хочу радоваться, когда делаю все хорошо, а не думать о том, что я все равно сделал недостаточно, и мне просто в очередной раз повезло. Хочу почувствовать хоть что-то, кроме этой гнетущей вечной усталости, кроме этого сраного, невыносимого, бесконечного мрака, который тянется за мной всю мою жизнь, как бы далеко я ни пытался убежать. Я могу свалить хоть на Марс, но знаю, что останусь тем, кем всегда и был. Я уехал из России в Америку, потом в Канаду. На другой конец света. Я сделал карьеру, о которой мечтает каждый начинающий мальчишка-хоккеист. Я поднялся высоко, но и этого мало. Это не сделало меня счастливым и довольным собой. Что бы я ни делал, где бы я ни находился, я ненавижу себя так же сильно, как в день, когда похоронил мать. Перед глазами моментально появился облик молодой Ирины, с озорным и добрым взглядом синих бездонных глаз, которые излучали жизнь и любовь. Илья чувствовал, как к горлу подкатывает тяжелый ком, передавливающий пищевод и гортань. Надо со всем этим завязывать, подумал он, но остановиться уже не мог. – Хочу, чтобы он не мучился из-за меня. Хочу открыть ему сердце, рассказать, поделиться, и чтобы он не испугался, не сбежал. Хочу быть уверенным в себе настолько, чтобы довериться ему. Больше всего я не хочу портить ему жизнь. Он – самое любимое, что у меня есть. Он – единственное, что у меня есть и что мне по-настоящему дорого, но я так сильно боюсь испортить ему жизнь. Я уже порчу ему жизнь, потому что из-за меня он не спит, когда мы вместе, следит, чтобы я не задыхался по ночам, таскает мне таблетки, чтобы я нормально заснул. Он готовит мне свою дурацкую, самую вкусную на свете еду, чтобы я не забывал поесть. Он заботится обо мне, переживает за меня. Искренне. Так, как мама обо мне заботилась, пока была жива. Мне страшно от этого, потому что я не заслуживаю его заботы. Он нашел мне лучшего врача, а я отпираюсь и нахожу поводы, чтобы пропустить сеанс. Он нашел мне лучший из возможных домов в Оттаве, а я так и не отдал ему второй комплект ключей. Он всё делает для меня, а я все проебываю, проебываю каждый раз. Я бы тысячу раз мог уже податься на гражданство, как он и хотел, чтобы мы могли начать дело, которое он придумал. Чтобы нам проще было быть вместе. Он так старается, а я не могу вылезти из своей дебильной скорлупы. Он – лучшее, что произошло со мной за всю мою жизнь, лучшее настолько, что я не могу поверить, что это реально. Я люблю его больше всей своей жизни, и я знаю, что он любит меня, но я так боюсь, что у нас ничего не получится. Из-за меня, из-за моей больной головы, которая не соображает, как поступать правильно. Я не достоин его. Всё, из чего я состою, не достойно даже ногтя на его мизинце. Галина не перебивала его и, видимо, отложила в сторону свой ежедневник для записей. Всё ее внимание было намертво приковано к нему. Илья осознал, что по его щекам двумя теплыми ручейками бегут слезы. Он не плакал, как это обычно бывает, когда человеку грустно, когда он переживает горе, потерю, предательство или страх, не захлебывался рыданиями, не задыхался, размазывая по лицу соленую влагу. Илья не мог по-настоящему расплакаться, только притворялся, что плачет, потому что плакать в таком положении принято. Озлобленная сука-судьба смеялась над ним даже здесь, в этом моменте унизительной уязвимости. – Черт, – Илья опустил голову и вытер щеки рукавом. Галина молчала. Она должна была выдержать эту долгую паузу, чтобы дать ему выдохнуть и немного прийти в себя. Молчание длилось целую вечность: Розанов смотрел на свои собственные колени, смотрел на то, как на ткани его домашних штанов появляются темные пятна от падающих слез. Он видел эти пятна, казалось, уже сотню раз, хоть и обещал ей больше никогда не плакать. – Илья, я очень признательна вам, что поделились своими мыслями и чувствами. Понимаю, что вам это далось очень непросто, но в нашей работе это настоящий прорыв. Очень болезненный и печальный, но это действительно прорыв, – Илье казалось, что она говорит по какой-то психиатрической методичке. – Вы смеетесь надо мной или что? – ему потребовалось меньше минуты, чтобы снова ощетиниться. – Никто не смеется, Илья, – Молчалина говорила спокойно, рассудительно, и ни одна лишняя мышца на ее лице не дрогнула. – И я должна сообщить вам предварительный диагноз, который могу поставить после наших бесед. Опираясь на свою практику, я могу сказать, что ваше состояние похоже на затяжную и достаточно тяжелую высокофункциональную депрессию с сопутствующим ПТСР. – Это еще что за херня? – Посттравматическое стрессовое расстройство. – И что это значит? – Характерное состояние, часто встречается у людей, которые пережили тяжелую физическую или эмоциональную травму. Война, насилие, серьезная авария, утрата. Это расстройство часто развивается в раннем возрасте, если ребенок в детстве сталкивается со смертью родителей или родителя, или если кто-то из родителей оказывает на него серьезное психологическое давление, проявляет жестокость. Я думаю, вы сами сделаете вывод, как конкретно это касается вас. – Получается, я бинго собрал, – Илья усмехнулся. – А депрессия? Вы хотите сказать, что мне нужно будет пить таблетки? – Да, Илья, нужно. – Нет. Даже не думайте, я не… – Илья, – Молчалина перебила его в первый раз за несколько месяцев их встреч. – Послушайте меня, пожалуйста. Это не шутки и не развлечения. То, что вы пьете Ксанакс, который сами себе назначили, не даст вам никакого результата. Вы будете чуточку лучше спать, но это не решает корня проблемы. Вам нужна серьезная, достаточно сложная и длительная терапия, в том числе и с поддержкой в виде лекарств. Я редко говорю это напрямую, но вам скажу, потому что вы в серьезном и опасном положении. Вы можете жить привычной жизнью, достигать успехов в спорте, ходить на работу, взаимодействовать с людьми вокруг, любить и быть в отношениях, но болезнь все равно будет подтачивать вас изнутри. Депрессия – это рак психики. От этого реально умирают. – Что вы имеете в виду? – Я имею в виду суицид. – То есть, вы хотите сказать, что моя мама… – Возможно. Вполне вероятно, если опираться на то, что вы рассказали. И нам с вами повезло, что мы сейчас в 2018 году, а не в нулевых и уж тем более не в девяностых, когда психиатрическое заболевание становилось для человека клеймом. Мир очень изменился, и я хочу, чтобы вы воспользовались этим преимуществом. Я прошу вас и как врач, и как человек. Лицо Ильи стало мертвым и неподвижным, он почти перестал моргать. Наверное, что-то подобное чувствуют люди, когда им сообщают, что им остался год или два, подумал он. – Знаете, я привык относиться к своей жизни, как к чьей-то злой шутке, – сказал Илья и пожал плечами. – Но это какой-то совсем уж не смешной пиздец. – Да, это именно он. И это ваша жизнь. Очень сложная и трагичная, но она ваша, и другого прошлого у вас уже не будет. Ваша задача – работать с тем, что есть, и делать вклад в то, что будет. Депрессия лечится, причем крайне эффективно и устойчиво. Она сказала, что даст контакт хорошо знакомого врача-психиатра, живущего в Оттаве, – они вместе писали научную работу, когда Галина училась заграницей. Он без проблем примет Илью и выпишет нужные рецепты, без лишних вопросов и долгих бесед. Илья заплатит ему денег за прием, но Галина добавит за этот счет дополнительный сеанс сверху тех, что он уже оплатил наперед. Нужно будет сообщить ей, когда купит нужные медикаменты, и она подробно распишет, что, когда и по сколько принимать, и обязательно дать знать, если станет плохо. – Но перед этим я должна задать вам еще несколько вопросов. Вы замечали, что состояние апатии, усталости, мрачности сменяется более приподнятым, иногда даже эйфорическим состоянием? – Нет. Мне, в основном, просто хуёво. – Вы задумываетесь о смерти? Илья усмехнулся. – Нет, не особо. – Может, задумывались раньше? У него были воспоминания на этот счет; воспоминания, про которые Илья успел забыть. Ему на секунду показалось, что все это происходило в другой жизни или в другом измерении, в параллельной вселенной, отличной от той, где он сейчас находился. Вспоминать об этом было на удивление не больно. – Было. Один раз я даже почти, ну, вы поняли. Это было в Петербурге, в 2008. Мрачный город, особенно осенью или зимой, или если погода плохая. А погода там часто дерьмовая. Но я люблю этот город, намного больше, чем Москву. Москву я никогда не любил, хоть и жил там всю свою жизнь. Мы с командой тогда приехали в Петербург: у нас была игра перед вылетом в Канаду на Международный кубок перспективных спортсменов. Мы закончили матч и оставили все вещи на стадионе, чтобы забрать на следующий день перед выездом в аэропорт. Помню, что как-то отбился ото всей команды и решил немного прогуляться, от Спортивной до гостиницы, там было несколько километров пешком. Остановился на мосту, чтобы покурить. Было уже почти темно, небо было такое тяжелое, как будто весь город придавило толстым металлическим листом. Еще в наушниках играло что-то беспросветное, вроде Кино. “Спокойная ночь”. И я подумал, а что, если прямо сейчас это сделать? Нужно было вытащить из кармана паспорт, чтобы его поскорее смыло течением, и чтобы меня не так скоро опознали. Течение было достаточно быстрое, и меня, по сути, должно было унести в Финский залив, на запад. Или вообще в Балтийское море, если повезет. На Балтике я еще не был. Команда бы точно улетела без меня, они поменяли бы капитана. Было на кого. Незаменимых нет. Я почему-то был уверен, что найдут меня очень нескоро, а когда найдут, будет уже очень тяжело опознать, ну, вы знаете, что происходит с телом, если оно долго в воде. – И что вас остановило? – Позвонил отец и спросил, где я. Я уже начал тогда расстегивать куртку, но его звонок был как оплеуха, и я пришел в чувство. – И с тех пор вы больше не думали о том, чтобы покончить с собой? Илья грустно улыбнулся. – Больше нет. Потому что я встретил его.