Что-то не так с Розановым

Хаски – Отопление

Оттава, апрель 2019

Jane Как ты себя чувствуешь?

Lily

Всё хорошо, я в порядке 😛

Jane А если серьезно? Да черт его знает, если серьезно, мысленно ответил Илья. Он несколько раз печатал сообщение и каждый раз его стирал, зная, что Шейн смотрит в открытую переписку и всё видит. Первые недели на антидепрессантах давались ему тяжело. Илья, как они и договорились с Молчалиной, пришел к психиатру, контактами которого та поделилась, получил рецепты на выписанные препараты и купил их в ближайшей аптеке, но принимать так и не решился, пока не окончился его первый сезон в Оттавских Кентаврах. Он был осведомлен, что в начале лечения пациентам часто становится хуже, и, как правило, психиатры рекомендуют стартовать курс во время выходных или отпуска, чтобы не приходилось совмещать работу, привычную ответственность и неминуемые побочки от таблеток. Галина всё понимала, но просила Илью не затягивать с лечением. Антидепрессанты с утра – с повышением дозировки раз в 4 дня, с 25 мг до 50 мг, потом, постепенно, до 100 мг. Нейролептики вечером, чтобы убрать тревогу и минимизировать риск бессонницы, которые могут вызвать антидепрессанты; и еще дополнительно противосудорожный препарат, который нужно принимать вместе с нейролептиками на ночь, чтобы не было тиков, которые, в свою очередь, часто случаются от нейролептиков. “Это рабочая схема”, говорила Галина, так уверенно и просто, как будто речь шла о том, чтобы перекрасить стены в коридоре, смазать дверные петли или поменять шнурки в ботинках на новые. Делов-то. Депрессия, конечно, злобная, хитрая сука. Она не случается резко, как ангина, грипп или перелом; ее грязные липкие когти незаметно забираются под кожу, проникая через поры, потом пронизывают собой мышцы, обволакивают кровеносные сосуды и миллионом зараженных ядовитых спор разливаются по кровотоку. Кровь несет их от сердца и к сердцу, накачивает ими каждый орган, особенно целится в самый центр мозга, это – главная цель. Проходит время, и ядовитые споры уже там – а ты живешь свою маленькую, незаметную, как песчинка на океанском дне, жизнь, ходишь в магазин за хлебом и куриной грудкой, таращишься в телевизор по вечерам, смотришь в потолок перед сном, не в силах снова заснуть, и даже не подразумеваешь, что уже болен. Плохо становится не сразу. Плохо становится тогда, когда врач с ледяным безучастным лицом протягивает тебе рецепт с тремя синими печатями и припиской “по специальному назначению”. И на этом снова ничего не заканчивается: после “плохо” наступает “хуже” – когда в желудок попадает первая доза препарата, и ты с уверенностью ждешь, что скоро станет хорошо. Голова перестает болеть после того, как выпьешь таблетку ибупрофена, жар спадает от аспирина и парацетамола, значит, и депрессия совсем скоро пройдет. Вот ты и попался, дурачок. Добро пожаловать, представление только начинается, мы входим в крутое пике. Это будет настоящее приключение. Ощущение сердцебиения. Приливы крови к лицу. Начало, в целом, приемлемое. Ничего особенного, жить можно, пусть и с легким дискомфортом. Тошнота, рвота. Снижение аппетита. Сухость во рту. Звон в ушах. Как дела? Пока нормально? Тогда, пожалуйста, вот, держи еще. Нарушение зрения, светочувствительность. Нистагмы. Головокружение. Тремор, скрежет зубами, особенно во сне. Тревога. Хочешь подрочить, чтобы отвлечься? Ну, постой, не торопись. Снижение либидо. Нарушения эрекции. Аноргазмия. Вот где-то здесь появляются разные интересные идеи. Становятся любопытными такие вопросы, как, например: а что, если размозжить себе голову о радиатор или угол гранитной кухонной столешницы? Есть ли у нейролептика стопроцентно летальная дозировка? Можно ли обдолбаться этими таблетками так, чтобы поскорее сдохнуть? Повышенная потливость. Недомогание, повышенная усталость. Мышечные судороги. Илья внимательно изучил список побочных эффектов в аннотации к таблеткам, напечатанный на листе, которым при желании можно было укрыться – настолько он был огромный, и подчеркивал карандашом те, которые ощущал сам. Из этого списка можно было собрать бинго. Выбирая между побочками от таблеток и жизнью с депрессией он готов был выбрать второе. К депрессии он хотя бы привык. Неужели она тоже чувствовала всё это, думал Илья, накрыв голову подушкой – в окно било яркое весеннее солнце, его глаза были к этому не готовы, а штор на панорамных окнах как назло не было. Эта мысль резко остановила беспокойный поток судорожных размышлений, копошащихся в мозгах, как личинки в брюхе самки паука. Он вспомнил маму, и от этого стало больно в груди. Отец часто говорил, что Илья слишком похож на свою мать. Как бы он осатанел от злости и презрения, если бы узнал, что его младший сын ходит к психиатру, плачется о своих проблемах незнакомой бабе, которая только и делает, что одобрительно кивает ему в ответ, наверняка приговаривая про себя: “Да, давай, мальчик, расскажи, как тебя не любил твой папа. Ты такой хороший, а они все такие плохие. И брат твой тоже ебаный мудак, да, мой маленький, поплачь, поплачь еще. Бедный, как же тебе досталось, как же тяжело тебе со всеми ними жилось”. Тьфу, блядь. Позорище. Ты жалкий. Ты жалкий и ничтожный. Вот твое настоящее лицо. Всю жизнь только и делаешь, что плачешься в юбку бабе. Сначала матери, теперь этой своей докторице-шарлатанке. Отец точно бы сказал что-то подобное. Илья отчетливо слышал его голос внутри своей головы. Хорошо, что он умер. По крайней мере, он обо всем этом точно теперь не узнает. Депрессия – это гнев, направленный внутрь, так говорила Галина. Звучит высокопарно, и Илья видел в этом определенный печальный смысл, но продолжал проклинать себя за то, что не может просто собраться и взять себя в руки, заняться чем-то полезным, чтобы направить силы в нужное, продуктивное русло. Всё его существо заполнило ощущение болезненной пустоты. Внутри черепа было грязно и липко; хотелось вскрыть себе голову, вытащить мозги наружу, промыть под проточной водой с хозяйственным мылом и только потом положить обратно. Так теперь будет всегда? – подумал Илья, глядя в погасший экран телефона. Шейн все еще ждал от него ответа, Илья надеялся, что тот ждал. Но что ему ответить? Мысли и слова путались от усталости, тяжелой, как если бы на его груди лежал огромный булыжник; за последние полторы недели Розанову удавалось поспать по 3-4 часа ночью и потом еще по часу днем – организм, с трудом переваривающий новые препараты, сопротивлялся действию нейролептика, как будто отторгал его как что-то чужеродное и опасное.

Lily

Я не знаю. Это очень странно.

Я не понимаю, как все это описать.

Ответа сразу не последовало. У Шейна вроде должны были проходить съемки в Монреале, он наверняка сейчас очень занят. Нет ничего хуже, чем портить этому человеку настроение своим бесконечным нытьем. Он этого не заслужил.

Lily

Забей, это пройдет 😘

Нужно просто взять себя в руки. Собраться и взять себя в руки. Илья окинул уставшим взглядом свою спальню: на столе и возле кровати стояли пустые контейнеры из-под еды, которую он заказывал с доставкой; воздух в комнате был спертым, несвежим, давно не знавшим теплого весеннего сквозняка. Отец, по сути, был бы прав. Эта мысль была такой знакомой, родной, что Илья почувствовал, как все его тело на несколько секунд расслабилось. Подушка над головой стала теплой и странным, приятным теплом пригревала его лоб; Илья натянул на ноги край одеяла и медленно, не с первой попытки, будто цепляясь за ощущение реальности, провалился в сон – за несколько минут до того, как ему пришло сообщение: Jane Хочешь, я приеду?

***

Они с Шейном были в этом месте совсем одни. Локация была похожа на заброшенный парк аттракционов или аквапарк, разрушенный до самого фундамента. Светило яркое солнце, воздух был горячим, пахнущим пылью, которую они поднимали своими ботинками, аккуратно ступая между обломков чего-то, что раньше приносило людям радость и веселье. Илья порой останавливался и показывал пальцем – то на землю, то куда-то в сторону, то на небо, по синей ткани которого бесформенными кляксами распластались кучевые облака. Они выглядели будто игрушечными и были похожи на огромные дыры, ведущие из этого мира куда-то в белоснежную пустоту, находящуюся прямо за бесконечным полотном небосвода. Было непонятно, как долго они тут бродили – казалось, уже несколько дней. Их куртки покрылись слоем серо-коричневой пыли. Илья дернул Шейна за рукав и сказал ему на ухо что-то, что его рассмешило: – Представляешь, да? Лицо Шейна было строгим и настороженным, и на губах его не было и тени улыбки. – Раньше я здесь жил, – продолжил Илья. – Тут всегда было так. Я не знаю, как тут все выглядело до того момента. Или знаю, но не помню. Я был маленький. – Тут никого нет, – тихо ответил Шейн. – Ага. Это ведь хорошо? – Я не могу сказать. Ты решаешь, хорошо это или нет. Мы здесь, потому что ты хочешь быть здесь, – голос Шейна был ровным, как линия, начерченная по линейке. Он звучал сзади и как будто несколько сверху, как если бы Шейн был на пару голов выше самого Ильи. Тот сделал несколько больших шагов, с легкостью перепрыгнул через валун, как будто его не тянуло к земле гравитацией, и обернулся назад: – Мы почти пришли. Ты еще не устал, Шейн? Он покачал головой. – Я никогда не устану. Можешь не сомневаться, – эти слова немного подбодрили Илью, и он даже смог улыбнуться. – Она была бы рада с тобой познакомиться. Груды разломанных бетонных плит и перекошенных металлических перекрытий, которые сложились друг на друга, как разрушенный карточный домик, простирались до самого горизонта. Куда ни посмотри – на юг или на восток – все вокруг было совершенно одинаковое; весь мир состоял из идентичных фрагментов, скопированных и соединенных вместе, как в графическом редакторе. От жгучего света раскаленного добела солнца становилось не радостно, а тревожно: так бывает перед грозой, когда всё живое и неживое замирает в тихом ожидании надвигающейся бури. Илья подвел Шейна к большому камню, который по форме и размерам отличался от всех остальных. К нему был приставлен небольшой, в половину человеческого роста, крест, построенный из двух кусков порыжевшей арматуры, которые перевязали крест-накрест отрезком провода. – Я построил это для нее, потому что не мог часто приезжать к ней на кладбище. Представляешь, отец не разрешал. Иногда я пропускал тренировки, чтобы съездить к ней на могилу. Илья приземлился на корточки и принялся краем рукава смахивать пыль с креста, затем начал разгребать руками грязные комья сухой травы, которую принесло ветром. Недолго думая, Шейн опустился рядом с ним, чтобы помочь выровнять камни, выложенные небольшим квадратом прямо под крестом – как границы импровизированной могилки. – С этой стороны ветер не так часто дует, поэтому грязи меньше. С другой стороны камня вообще помойка. Они закончили с уборкой, подняв над собой пелену пыли. Илья закрыл рот ладонью и чихнул, потом засунул руку в карман, достал размягчившуюся от жары конфету в цветной бумажной упаковке и протянул Шейну. – Положи вот сюда, – и указал рукой на центр выложенного камнями квадрата. Он поймал озадаченный взгляд Шейна и продолжил, – это знак памяти. И любви. Ты делишься угощением с тем, кого уже нет. Я в это не особо верю, потому что кому вообще на том свете нужны конфеты? Но она верила. Поэтому я так делаю. – Скажи, – заговорил Шейн, – почему ты позволил мне сюда прийти? – Все просто, – Илья сел возле камня и прислонился к нему спиной. – Чтобы показать, что у меня внутри. Из чего я состою. Это то, о чем я не могу сказать, как бы ни хотел. Я не могу заставить себя говорить, но ты должен знать. Это справедливо. – Ты сомневаешься, что я смогу это понять. Ты боишься, что я сбегу и ты останешься здесь один, уже навсегда, – Шейн аккуратно приземлился рядом, так, чтобы их плечи соприкоснулись. – Да, именно так. – Тут все разрушено. Тут плохо и грустно. – Ага. – Тут одиноко и страшно. – Ага. – Но ты тут. Поэтому я тоже буду здесь. – Вот так просто? – спросил Илья. – Вот так просто. Небо мгновенно затянуло серыми тучами. Белые облака-дыры исчезли, едва они оба моргнули глазами. За горизонтом громыхнул гром, и Илья неожиданно для себя вздрогнул. – Не бойся, – сказал Шейн, одной рукой приобняв Илью за плечо. На их запылившиеся рукава темными пятнами приземлились крохотные капли начинающегося дождя. От прикосновения руки Шейна становилось тепло. Впервые за целую вечность, которую он здесь провел, Илья ощутил покой. По потемневшему от туч небосводу прокатилась ослепляющая волна молний, и Илья проснулся. Судя по сумеркам за окном, он проспал три с небольшим часа. Постепенно приходя в сознание, наощупь пробираясь через пелену дремоты, Илья понял, что его спину нежно пригревает тело другого человека. – Проснулся? – тихо сказал Шейн, встретившись взглядом с Ильей, когда тот перевернулся на другой бок. Его зрачки в сине-зеленых радужках бегали из стороны в сторону, вглядываясь в чужие глаза, пытаясь уловить, реально ли все это или его странный сон еще продолжается. Шейн, определенно, был рад и наверняка удивлен, когда горячие ладони буквально схватили его за щеки и Илья всем своим весом вдавил его в кровать. Его губы быстрыми, спутанными поцелуями усыпали всё лицо Шейна; Илья ласкался к нему, как пёс, который давно не видел своего хозяина, и вот, наконец, почуяв его родной запах, уловив хорошо знакомое тепло кожи, её тактильную гладкость и вкус, весь трещал и лопался по швам от невысказанной тоски и обожания. Илья не проронил ни слова, но Шейн знал и чувствовал его лучше, чем Илья знал и умел чувствовать самого себя, поэтому с легкостью считывал в этих движениях и поцелуях одну простую фразу: “я так соскучился по тебе и так счастлив, что ты здесь”. – Я тоже скучал, – сказал Шейн, улыбаясь, когда Илья немного угомонился и уложил голову на его грудь. – Ты давно приехал? – Где-то полчаса назад. Ты, кстати, дверь не закрыл, но это хорошо. Не хотелось тебя будить. – Ты мне снился, – пробормотал Илья. Его голос все еще был сонным. Шейн потрепал его ладонью по взлохмаченным кудрям. – Хороший сон? – Да, очень. Еще несколько драгоценных минут в объятиях. От мысли о том, что Шейн здесь, с ним, в груди становилось жарко. Он приехал, чтобы быть рядом. Наверняка сорвался со съемок, наверняка мало спал и вряд ли успел пообедать, но сел за руль и ехал две сотни километров по трассе из Монреаля в Оттаву, чтобы просто быть рядом. Теплые ладони гладили Илью по волосам, пока он целовал шею Шейна, пахнущую гелем для душа и едва заметными остатками дневного парфюма. Их было приятно вдыхать. Что-то цитрусовое, свежее, альдегидное. Они не виделись пару недель, поэтому поцелуи ощущались так ярко, будто их разлучили на целую вечность. Руки Розанова привычным, уже отработанным движением забрались под футболку, накрыли упругую грудь Шейна, сжав пока еще расслабленные, мягкие соски между фалангами указательного и среднего пальцев. После этого должен был последовать вдох; Илья наизусть знал его тональность, поэтому поднял глаза, чтобы удостовериться – да, все было именно так. Он выгнул шею и запрокинул голову, шумно втянув ртом воздух. Илья спустился ниже и припал губами к чужой груди, чувствуя, как под кожей напрягаются мускулы – если постараться, можно было языком прощупать, как его грудная мышца делится на верхний, средний и нижний пучки. Нужно будет спросить у него потом, что он поменял в своей программе тренировок на грудь. Результат был очевиден. Илья усмехнулся от своих собственных мыслей. В висках бился обезумевший пульс, как бывало каждый раз, когда Шейн, уже полностью обнаженный, горячий от прикосновений и поцелуев, лежал прямо под ним, прикасаясь стояком к паху Ильи. Вся кровь, что бежала внутри его вен, прилила к низу живота. Розанов задыхался от предвкушения и желания, двигал бедрами, соприкасаясь своим членом с твердым, набухшим членом Шейна. – Сейчас. Погоди. Сейчас, – шепотом выпалил он и притянулся за еще одним поцелуем. От вкуса слюны на шершавом языке Холландера у него в голове всегда что-то замыкало. Это должно сработать. Всегда работало. – Ты… – Молчи, – он перебил Шейна, прикрыв его рот ладонью. Нулевая реакция. Каждая клетка тела Ильи изнемогала от возбуждения, но этого было недостаточно. Невозможно. Этого, блядь, не может быть. Мы же всегда трахались, как кролики, и кончали фонтаном. Он обхватил ладонью их члены, прижимая их друг к другу, и сделал еще несколько тягучих, медленных движений тазом. Все было бесполезно. Илья зажмурился и опустил голову, не в силах поверить, что с ним в действительности это происходит. – Илья? – позвал его Шейн и мягко притянул его к себе за шею. Илья нависал над ним, но прятал глаза, готовый разрыдаться от унижения и стыда. – Я не уверен. – В чем? – Что у меня получится. – Из-за таблеток? Эй, посмотри на меня. Розанов мелко кивнул и поднял взгляд. Шейн увидел, что два сине-зеленых глаза покрыла влажная плёнка слез. Он продолжил: – Я слышал, что так бывает от лекарств. Ну же. Все хорошо. На кудрявый затылок легли мягкие ладони, укладывая голову Ильи Шейну на плечо. Он шепотом повторял: “все хорошо, ну, даже не думай так расстраиваться, это пройдет, ты поправишься и все будет как раньше, все хорошо, все хорошо”. Какого черта ты такой добрый и понимающий, сокрушался про себя Илья. Сердце его все никак не успокаивалось: любовь к Шейну в нём воевала с отвращением и ненавистью к самому себе, а нежность, от которой распирало все его внутренние органы, одерживала верх над вечным разочарованием, нависшим над его головой черным грозовым облаком. – Я должен тебе кое-что сказать, – вдруг сказал Илья, сам того не ожидав. Давать заднюю было поздно, да и не хотелось. Он вмиг понял, что должен сделать это прямо сейчас, в этот позорный, сложный, унизительный момент – тогда, когда его приняли и таким. – Ты единственное, что у меня есть. Ты единственное, что у меня есть и что мне дорого. Единственное, что удерживает меня здесь. Если бы мы не встретились, я бы уже давно висел в петле. Илья почувствовал, что Шейн весь замер и напрягся, поэтому продолжил: – Ничего не говори. Просто знай, и всё. У Шейна не было выбора – ему пришлось молча проглотить тяжелое признание человека, без которого он уже не представлял своей жизни. Впрочем, влюбляясь в Илью, каждый раз пытаясь дотянуться до него вопреки всем преградам, он примерно представлял, на что шел. – Будет сложно, – тихо сказал Илья. – Со мной сложно. – Я знаю, – наконец, заговорил Шейн. Голос его был ровным, похожим на линию, начерченную по линейке. – Но это ты, и я буду с тобой. За окном окончательно стемнело. Не хотелось включать настенные лампы у изголовья кровати – Илья боялся потревожить светом хрупкое спокойствие, наполняющее спальню. Спустившись на пол и сев на колени возле кровати, он аккуратно, долго и вдумчиво целовал нежную внутреннюю поверхность бедер Шейна, колени и округлые косточки на чужих щиколотках.