Что-то не так с Розановым

Мы – Босиком

США – Канада, июнь-декабрь 2009

У Ильи была хорошо отработанная тактика соблазнения, весьма затейливая, если учитывать его юный возраст и относительное отсутствие опыта. Сначала устанавливаем контакт: сближаемся, первым проявляем интерес, задаем пару вопросов – как бы невзначай, ситуативно, без грязи и намеков ниже пояса. Деликатно, дипломатично прощупываем почву. Если ситуация к тому располагает, немного провоцируем, взглядом, жестом, ненавязчивым прикосновением. Потом отдаляемся и какое-то время наблюдаем над поведением объекта: тут главное не торопиться и дать ему (или ей) возможность переварить проявленное Ильей внимание, осознать его и потянуться вслед за ним. Начиная с этого момента победа была уже у него кармане, но он не спешил – интересно было наблюдать, как рыбка болтается у него на крючке, еще не показавшись над гладью воды. Это напоминало поведение животных в дикой природе, например, больших кошек: перед тем, как окончательно умертвить добычу, они порой играют с ней, переворачивают лапой почти бездыханное тельце, подбрасывают в воздух и только потом набрасываются, чтобы добить и сожрать. Хищные охотничьи инстинкты в Илье доминировали по одной простой причине: сбегать он считал ниже своего достоинства, поэтому оставался только один вариант – нападать и бить всегда первым. До встречи с Шейном он не раз повторял упражнение “влюбить в себя за 60 секунд” – методика работала прекрасно и с девушками, и с парнями. В этой методике он был уверен на все сто процентов, и это помогало ему скрыть от посторонних глаз тот факт, что в себе он так уверен не был. Точнее, был, но не со всеми и не всегда. Илья действовал по принципу “fake it till you make it”, давая себе установку, что терять ему попросту нечего: в худшем случае, поступит отказ. И что? В его жизни случилось уже достаточно разной неприятной херни; вряд ли отрицательный ответ на его симпатию (в его голове “симпатия” была по умолчанию тождественна желанию трахнуть) будет хуже, чем то, с чем он прожил всю свою жизнь. Взрослея из подростка в юношу, он научился использовать все свои неосознанные, неоговоренные, не пережитые как следует травмы как козырь, своеобразное прикрытие от жестокости и агрессии внешнего мира. Что вообще вы можете мне сделать, думал Илья, и эта мысль давала ему столько самообладания, спокойствия и решимости, что он попросту забыл о том, что такое сомневаться и испытывать страх. Всё, с чем он столкнулся, пока рос, сделало из него непробиваемого бойца. Ранняя потеря матери, безжалостная отцовская муштра, непризнание им стараний и заслуг, ненависть и зависть со стороны брата, легли в основу того, что называется воспитанием. В сознании Ильи это не вызывало противоречия, и трагедии в этом всем он не видел: принимать тяготы своей собственной судьбы как удар по яйцам – по-мужски, стоически, особо не показывая чувств, было единственным жизнеспособным решением. Он знал, что в России детей воспитывают именно так: без иллюзорных надежд на лучшее и с практически воинской подготовкой к худшему. Когда птенчик выпорхнет из гнезда, с ним заведомо случится много дерьма, к которому лучше быть готовым заранее, и если тебе повезет, если в тебе достаточно стойкости, ума, таланта, хитрости, напористости – да чего угодно – ты выкарабкаешься и чего-то в жизни добьешься. Нет вариантов быть нежным, капризным тепличным цветочком – поэтому становишься одуванчиком, который растет из трещины в бетонной плите. Так ты воспринимаешь себя и меряешь по себе всех вокруг. Именно поэтому интерес к Шейну – Илья даже наедине с самим собой не мог отрицать, что Шейн ему небезразличен, – казался ему парадоксальным и отчасти противоестественным. Было очевидно, что они вылеплены из совершенно разного по своей природе теста, так почему его к Шейну так чертовски тянет? Почему не получается его презирать, смотреть на него свысока? По всем признакам Шейн напоминал тот самый хрестоматийный тепличный цветочек, каким Илья противопоставлял себя: мальчик из порядочной семьи, всеми обожаемый, такой весь позитивный, скромный, правильный, но на льду при этом – умный, хитровыебанный монстр, которого, оказывается, не так-то просто одолеть. Бесит, блядь. Илья не понимал, как помирить в себе одновременно и нежную симпатию, и пылкое стремление к соперничеству, поэтому старательно вымещал то, с чем был пока еще мало знаком. Нежность отодвигалась на самую отдаленную орбиту его души, но продолжала быть несмотря на то, что их с Шейном разделяли многие сотни, а иногда и тысячи километров, и до безумия редкие, мимолетные встречи, во время которых Илья разве что успевал напомнить себе, как выглядят веснушки на чужом лице, и также несмотря на то, что в их начавшемся в декабре 2008 состязании Холландер то и дело вырывался вперед. Быть первым с ним было тяжело – а это всегда Илье давалось с удивительной легкостью. В конце концов, время всё расставит по местам. Рано или поздно это пройдет. Всегда проходит. Вот о чем думал Илья, с балкона второго этажа глядя на стоящего внизу Шейна, который принимал поздравления от тренера Монреаля тогда на драфте. Они с ним ненадолго пересеклись взглядами, меньше, чем на секунду, потом Холландер отвел глаза. Он не улыбнулся, как было в момент их первой встречи, и лицо его было какое-то напряженное, нервное. Ясно. – Он может быть, как вы говорите, ленивым, – слова отца моментально вернули Илье ощущение реальности. Здесь всё было как всегда. Он взял первое в мире место среди молодых хоккеистов-профессионалов, но этого, как и обычно, было недостаточно. Той ночью Илье не спалось. Победа в кубке в прошлом году, которая обеспечила ему место в одной из лучших команд Лиги, не приносила ощущения ликования и восторга. Скорее, было понятно, что впереди его ожидает еще больше работы: теперь к нему приковано внимание огромной базы болельщиков Бостона, которые, как он знал, не отличались милосердием к проигрышам. Он самый молодой капитан в истории Бостон Рейдерс, и многие – что в команде, что за ее пределами – относятся к нему с недоверием. “Какой-то хуй из России”, так его называли за глаза члены команды, которым так и не удалось переместиться со скамейки запасных в основной состав. Это Розанова немного веселило, чужая зависть часто была для него развлечением, но гнетущий груз вдруг навалившейся на него ответственности не давал покоя. Он успокоил себя простой мыслью: Плевать. На все плевать и на всех плевать. Если херово, иди побегай, позанимайся. Это всегда помогает. Илья вылез из-под одеяла, быстро переоделся в спортивную форму, умыл лицо ледяной водой, чтобы привести себя в чувство и прогнать ощущение расслабленной дремоты, и вышел из номера – в тишине длинного гостиничного коридора приглушенным эхом звучали его шаги. Илья был уверен, что в небольшом тренажерном зале он точно будет один, но… Да ну, блядь. Уже второй раз появление Шейна в поле его зрения сопровождалось именно этой мыслью, в которой были заключены и удивление, и тревога, и что-то, похожее на радость. Забавно, что Холландер в эту ночь тоже не спал и пошел тренироваться, чтобы уж наверняка себя хорошенько вымотать. А ты хорош, подумал Илья, когда они закончили на скорость крутить педали, пытаясь продемонстрировать друг другу свою волю к победе, превосходство и выносливость, и упали на пол рядом с зеркалом. Лицо Холландера было покрыто глянцевым слоем пота – радовало, что тот был таким же запыхавшимся и взмокшим, как и сам Илья. Было бы стыдно вспотеть и устать сильнее, чем он. Похер. Попробуем. Задать пару вопросов – проявить интерес, установить контакт. Потом попробовать спровоцировать – посмотреть, задержать взгляд, проследить за реакцией. Прикоснуться. Дважды. Снова следить за реакцией. Илья заметил, как от второго прикосновения, когда Холландер передавал ему бутылку, его глаза немного округлились. Подмигнуть. Ничего не бояться, не тушеваться, не давать заднюю. Показать, кто тут держит ситуацию в своих руках. Рот Холландера, его необычно изогнутая верхняя губа, дрогнул в улыбке; он старательно выдерживал пристальный взгляд Розанова, и у него даже неплохо получалось. Какого черта все это значит? Нет, Илье не могло показаться. Илья подмигнул, Холландер улыбнулся. Сука, насколько же проще с девочками, там все сразу понятно: мужчина и женщина, все стандартно, все складывается без проблем, нет никаких сомнений или двойного дна. С парнями надо было еще извернуться, чтобы понять, может что-то быть или нет. Гей? Или, может, хотя бы би? Или какой-нибудь новомодный гетерофлексибл, или вообще неопределившийся девственник. Холландер, определенно, дружелюбный и сдержанный человек, вероятно, даже более закрытый, чем сам Илья. Это сильно затрудняло ситуацию, мешало однозначно его распознать. В любом случае, Илья знал, что дружбы у них точно не будет, он почувствовал это сияюще ярко в тот момент, когда прикоснулся к его пальцам, передавая бутылку. Либо то, что ему, Илье, было нужно, либо ничего. Конечно, наиболее вероятно, что ничего. Еще несколько минут они смотрели друг на друга, постепенно восстанавливая дыхание. Их раскрасневшиеся мокрые щеки подсохли; Илья нагло пялился на чужие веснушки и на то, как вздымается и опускается грудь под белым рашгардом. Потом Холландер засобирался обратно в номер и сказал только: – Доброй ночи, – и удалился, весь такой спокойный и собранный. – До встречи, – сказал Илья себе под нос, зная, что его уже не услышат. Говорить “до встречи” всегда неприятно, эта фраза очевидно намекает на то, что ты эту встречу будешь ждать. Илье не нравилось ощущение ожидания встречи с кем-то, особенно когда не знаешь доподлинно, ждет ли вашу встречу тот, другой человек. Как-то унизительно. Примерно через полгода, да? Ужасно долго. Да и встретиться они смогут только на льду, будут гонять друг друга по катку, сражаясь за победу. Может, пересекутся еще где-нибудь вне стадиона на несколько минут, да и всё. Розанов снова сказал себе: Это пройдет. Всегда проходит. За шесть месяцев-то уж точно. Это целая вечность. Нет. Не прошло. Илья понял это через полгода, когда сборная России уступила в матче Канаде на очередном Кубке перспективных спортсменов. Холландер успел сказать только “увидимся в октябре”, и они пожали друг другу руки, мокрые, вспотевшие под перчатками. На эту короткую секунду в голове у Ильи снова стало абсолютно тихо, так же, как в их первую встречу перед матчем на Кубке в прошлом году: казалось, что его пульсирующий от досады мозг вдруг успокоился и расслабленно замер. Но всего на секунду, после которой шум бушующей толпы на трибунах словно выкрутили на полную громкость. Они поравнялись плечами и разъехались в разные стороны, чтобы пожать руку следующим игрокам и поблагодарить за игру; Розанов не успел заметить, что это короткое “увидимся в октябре” заставило его улыбнуться несмотря на проигрыш.

***

Бостон – Торонто, май-июнь 2010

Это было первое межсезонье, которое Илья проводил не в Москве, вдали от дома и семьи. В мае он забрал свой первый крупный бонусный гонорар за статус “звезды” в добавок к основной зарплате, которую начисляли в течение всего сезона: если сложить, огромные по его меркам суммы с таким количеством нулей, от которого троило в глазах. Илья по привычке переводил получаемые деньги в рубли и поверить не мог, что всё это теперь его. Точнее, его, отца и брата. Накопленных средств с прошлого года хватило на то, чтобы купить дом – большой, с хорошим дизайнерским ремонтом, но на окраине Бостона, потому что так было дешевле. Он патологически не умел спускать деньги на ветер и транжирить в свое собственное удовольствие, хорошо помня про то, как его семья выживала в нулевые, да и тратить особо было не на что, разве что, пожалуй, на собственный дом, первую машину и дополнительный налог на молчание Алексея. Оказалось, что зарплата и бонус могут быть не единственными источниками дохода. Пиар-менеджер Рейдерс, который занимался продвижением игроков и заключением для них рекламных контрактов, на одной из тренировок в зале при стадионе в Бостоне, где обычно проводили домашние матчи команды, подошел к Розанову, взял его под руку с хитрым заговорщическим лицом и отвел его в сторону, чтобы сообщить новости: CCM хочет увидеть Илью в своей новой рекламной кампании. Наверное, здесь стоило обрадоваться, но Илья только кивнул: – Ну, хорошо. – Что, даже не спросишь, сколько дают? – менеджер аж выпучил глаза от удивления и взял Илью за плечи. – Я жопу рвал последний месяц, чтобы тебя побыстрее подписать. – Окей, – сухо ответил Илья. – Спасибо. – Вот козел, – у того от злости вздулась вена на лбу. – Съемка через неделю, в начале июня. Летим в Торонто, на пару дней всего. Готовься. И подлечи кожу, что ли, у тебя лоб весь в прыщах. Будут кадры без шлема. Отсоси, мысленно произнес Илья, но виду не подал, улыбнулся и пожал менеджеру руку. Что еще, к черту, значит “готовься”? – Что там, Розанов? – к нему подошел Клифф Марлоу: когда Илья перешел в Рейдерс, они быстро и практически без лишних слов нашли общий язык и подружились. Клифф был единственным, с кем Илья часто общался вне работы и вместе тренировался. – Съемки с CCM, вроде как. – Тебя подписали? – Ну, да. – Ты что-то не выглядишь счастливым, – Марло посмотрел на Илью с удивлением. – А надо? – Бро, ты с ума сошел? После этого бабки рекой потекут к тебе в карманы, поверь мне. CCM редко подписывают молодняк. Мне такое даже и не снится, – Клифф засунул руки в карманы и легонько пнул Илью по носку его кроссовка. – Радуйся, сученыш. Ты заслужил. Один будешь? – Он не сказал. – Скорее всего, да. Черт, да на твоем месте я бы сейчас обоссывался от счастья, – Марло раздосадованно покачал головой и ушел к своей стойке со штангой. Наверное, это неправильно, что я просто так получаю то, ради чего другие люди готовы из себя все соки выжать. Несправедливо, задумался Илья, вернувшись к своей тренировке. То, что должно было его осчастливить, его, напротив, расстроило, и вся тренировка пошла под откос. Этим же вечером Илья решил позвонить отцу, не по графику, раньше условленного срока: они обычно созванивались раз в неделю или десять дней. Голос Григория раздавался в трубке после нескольких длинных гудков – уже не такой громкий и грозный, постепенно превращающийся в голос старика. – Привет, папа, – когда они общались по телефону, Илье было легче называть Григория именно “папой”, а не “отцом”. – Как у вас дела? Отец долго молчал, как будто пытался узнать голос человека, который ему звонит, не сразу признав в нем родного сына. – Ты рано, – ответил он. – Какой сегодня день? – Четверг. – А, хорошо, – сказал отец и снова замолк. Илья усмехнулся: да, не стоило ждать, что папа будет рассыпаться в вопросах, как у него идут дела. Все должно быть строго по расписанию, звонки только в условленное время, не раньше и не позже. – У меня есть хорошие новости. Меня подписали на рекламную съемку у CCM. Ребята в команде говорят, что они редко зовут сниматься новичков. Повезло, получается. – Повезло, это точно, – голос отца вдруг окреп. – Странно, что они взяли именно тебя. Ты же продул в прошлом году на Кубке. Кто там взял золото? В груди Розанова-младшего едва ощутимо кольнуло. Беседы с отцом уже много лет шли по одному и тому же сценарию и воспитали в нем своеобразный условный рефлекс, незамедлительную реакцию: это чувство было для него привычным, поэтому он даже не обратил на него внимания. – Канада, отец. – Точно, Канада, – продолжил Григорий. – Могли бы подписать, как его там… темненький такой, узкоглазенький. Капитан их. – Холландер, – угрюмо сказал Илья. Все эти месяцы он упорно старался забыть эту фамилию, отогнать от себя мысли о нем и вместе с этим противоречиво надеялся на то, что тот тоже ждет их встречу в октябре. – Да, он. – Ну, вот так, – сказал Илья после мучительной паузы. Отец выдавал одну реплику и будто забывал, что они с сыном сейчас разговаривают по телефону. Розанов был в курсе, что у Григория стали чаще появляться провалы в памяти, он путался в именах и датах, Илью называл Алексеем, а Алексея – Ильей. Они быстро попрощались и Илья спешно повесил трубку. Стоп. А это идея. Илья не был склонен к фатализму и предпочитал обо всем судить через призму холодной, расчетливой логики, но сам факт появления Холландера в его жизни попросту искривлял прямую, выверенную линию привычного ему мышления, уводил его куда-то в сторону, туда, о чем Илья никогда в жизни до этого не думал. Вот так произошло, что Холландер чисто случайно застал его во дворе, когда Илья пытался украдкой покурить после тренировки; затем, через шесть месяцев, они вдруг встретились ночью в тренажерном зале после драфта. Теперь это. Прошло полтора года с момента их первой встречи, а забыть дурацкие веснушки Илья так и не смог. Полтора года, черт возьми, и ждать еще до октября! Нет, Холландер, иди к черту. Ты ошибался. Не в октябре. Мы встретимся раньше, потому что я так хочу. Он отыскал в записной книжке номер пиар-менеджера Бостон Рейдерс и набрал ему, несмотря на позднее время. Трубку взяли не сразу, гудков через пять – скорее всего, тот уже спал или проводил время с семьей. – Да, – наконец, прозвучал голос на другом конце провода. – Это Розанов. – Да я понял, что это Розанов. Ты время видел? – В общем, – Илья шмыгнул носом и продолжил безразличным тоном, – я хочу сниматься для CCM вместе с Холландером. Позовите его. – Чего, блядь? – Я серьезно. Не будет Холландера – не будет меня. Это мое условие. – Ты в своем уме, Розанов? Какие еще условия с CCM? – Еще раз говорю, я серьезно. Мне плевать на гонорар, можете ему мой отдать. Придумай что-нибудь, поговори с ними, я не знаю. Два звездных капитана по цене одного. Они не откажутся. Он тоже согласится. Было слышно, что человек в трубке закипает от злости, но пока еще держится. – Ты можешь объяснить мне, что за херню ты несешь? – Нет, – коротко ответил Илья и повесил трубку, не дослушав до конца, как менеджер назвал его “занозой в заднице”. Наверное, все-таки стоило подлечить кожу на лбу, как этот мудила и сказал. Осталась ведь всего неделя.

***

Он знал, что организаторы съемок переиграют сценарий под двоих участников. Знал, что их наверняка попросят изобразить агрессивное напряжение двух заклятых противников. Знал, что сможет рассмотреть поближе лицо Шейна, пусть и через защитное стекло шлема; что после съемок они с достаточно высокой вероятностью окажутся в одной раздевалке и в одной душевой. В этом, собственно, и был его план. Не просто встретиться и посмотреть друг на друга, пожать друг другу руку. Рукопожатия было уже слишком мало. Илья хотел видеть Шейна мокрым и голым, хотел наблюдать, как по его телу струится вода, смешанная с пеной, хотел своими глазами увидеть, какого оттенка кожа у него на груди, когда он полностью обнаженный, без пропитанного потом белого рашгарда, который он запомнил с их встречи в зале. Это были отличные обстоятельства, чтобы либо убедиться, либо разочароваться, и поскорее. Разочарование – это неминуемая часть жизни, он как-нибудь его переживет. Лучше испытать быстро, одним ударом под дых, и потом жить дальше. Илья обладал уникальным мастерством вести себя как конченный, вкрай охуевший ублюдок, у которого не было ни чувства стыда, ни стеснения, ни совести. Ему даже нравилось вгонять людей в краску, прощупывать их слабые места и со всей силы давить на них кончиком ногтя указательного пальца. Опять же, бить, а не убегать. Ему удалось убедить себя, что странная, неописуемая нежность и тоска по Холландеру – это всего лишь побочный эффект его непреодолимого желания ебать все что движется в общем и Шейна в частности, которое усугублялось тяжелыми физическими нагрузками, зашкаливающими юношескими гормонами и печальным стремлением укрыться в ворохе смятого постельного белья от всех своих прошлых и, возможно, будущих бед. Илье хватило наглости смотреть прямо на член Шейна, когда они вместе мылись, а потом показать ему свой, привставший, как будто ткнуть его носом – “смотри, какой болт бывает у настоящих мужиков, мой хороший канадский мальчик, тебе же нравится?” Эта была игра. Илье нравилось играть в такие игры; он шел по краю, балансируя над страшной черной пропастью, и это заставляло его чувствовать биение крови в венах, чувствовать, что он живой. Да, он любил неприятности. На всем свете было всего две вещи, которые наполняли вкусом его жизнь: секс и риск. С Шейном он, как оказалось, был способен убить двух зайцев одним выстрелом. Он оказался в номере 1410 в тот же вечер, столкнувшись с матерью Холландера в лифте – когда Илья закрыл за собой дверь, он уже захлебывался от адреналина, впрыснутого в кровь, как закись азота в двигатель спортивной машины. Конечно, нельзя умалять и того факта, что рот у Шейна был совершенно магический. Илья понял это в первую секунду их долгого, глубокого, сразу взрослого поцелуя. Все шло как по маслу, даже лучше, чем он мог себе представить. Никаких долгих бесцельных разговоров и расспросов “а как тебе нравится? а можно тебя поцеловать? а можно ты пососешь мой палец? а можно, а можно? возьми меня за член, можно я возьму тебя за член?” Им всё было можно, вот так просто, с самого старта. Этот монреальский (или оттавский?) идиот вёл себя уморительно. Целую вечность складывал свои шмотки, как по линейке, пока Илья ждал его с торчащим стояком на кровати, и забыл снять носки. Впервые Илья осознал, что, оказывается, метахимические реакции в его сердце могут происходить параллельно с физиологическими реакциями в его члене. Смесь умиления и возбуждения, причем такой уничтожительной силы, какого он еще никогда не чувствовал. – Блядь, Холландер, – прошипел он, не в силах отвести взгляд от чужой макушки, которая двигалась вверх-вниз над его пахом. На эту иглу невозможно было не подсесть, хотелось подсесть, несмотря на то, что следующую дозу в их случае придется ждать месяцами. Сейчас это Илью не волновало. Совершенно удивительно. Старательно отсасывая ему, Розанов вспоминал, как после их первого матча читал биографию Холландера на сайте юниорской канадской сборной, всматривался в его снимок, мысленно ругаясь на фотографа, который, мудила, затер ретушью его веснушки, и вот куда это всё их привело. Они оказались здесь, потому что Илья так решил. Он своими собственными руками создал обстоятельства, чтобы между ними произошло то, что происходит сейчас. Это осознание пьянило круче водки и кокаина, эффект от которых помножили на тысячу. Он почти поверил, что не ошибся. Розанов отлично знал, что после секса почти все любят еще какое-то время греться в объятиях друг друга, медленно и неторопливо целоваться в качестве красивого заключительного аккорда. Немного ласки перед тем, как пойти в душ, а потом разойтись по домам. Вместо этого Холландер перекатился на другой край кровати и сел к нему спиной. – Слушай, ты же никому об этом не расскажешь? – Я? Да, Холландер, я всем расскажу. – Никто не должен знать. – Неужели. Серьезно, блядь. Он выглядел напуганным, растерянным и вдруг охладевшим. Илья хотел бы, но не мог на него злиться. – Холландер, послушай, я не собираюсь никому говорить. Окей? – Да. Илья мог бы сказать: – Послушай, не переживай, я понимаю, что это твой первый раз, и тебе страшно. Мне, если честно, тоже. Я не хочу тебя подставить. Я не сделаю тебе плохо. Поверь мне, никто не узнает, ни одна живая душа, я клянусь тебе. Хочешь, поклянусь? Эй, Шейн, повернись ко мне, посмотри на меня. Поцелуй меня. Обними меня. Хочешь, я обниму тебя? Но Илья сказал только: – У меня ранний рейс завтра. В запасе было еще где-то полминуты, пока он натягивал на себя джинсы, майку, и куртку, которые собрал с пола. – Спокойной ночи? – его голос прозвучал вопросительно, как будто с надеждой, что Шейн окликнет его, остановит, встанет с кровати и подойдет к нему, чтобы обнять на прощание. Отведенное им время неумолимо заканчивалось, как бы Илья ни пытался взять еще немного в долг. – Ночи, – тихо и коротко ответил Шейн. Надо уходить. К сожалению. Что ж, бывает. Было отчего-то горько. Скорее всего, из-за того, что Холландер даже здесь, сам того не подозревая, его переиграл. Розанов остался один на один с рациональным выводом, который он вынес из их сегодняшней встречи: Тебе было просто интересно, каково это, с парнем. Из чистого любопытства. Ты классно целуешься, и ты кончил меньше чем за минуту, пока я тебе отсасывал. Но в сухом остатке, я для тебя не больше, чем разовый опыт. И в этом нет ничего страшного. Я как-нибудь справлюсь. Еще несколько минут Илья простоял в коридоре, прислонившись спиной к двери номера 1410. Из номера напротив доносились приглушенные голоса, но он прислушивался к звукам из комнаты Шейна. Там было абсолютно тихо, будто в номере никого не было. Не было звуков, изнутри приближающихся к двери, которых Розанов так ждал. Он мысленно посчитал до пяти и бесшумно удалился к лифтам – в тишине длинного гостиничного коридора молчаливо таяли его шаги.