Что-то не так с Розановым

Krec – Нежность

Сочи – Москва – Бостон, весна 2014

Илья заметил, что после той их встречи на Олимпиаде стал курить чаще обычного. Дурацкая встреча. Её не должно было быть, они договаривались, что не увидятся в Сочи. Всё снова пошло не по плану, блядь. В чем был план? Он и сам задавался этим вопросом, но отгонял мысли о нем подальше, потому что никакого плана у него не было, и всё, что ему оставалось, – это убеждать себя, что происходящее между ним и Шейном управляется силой и волей его собственных рук; всё под контролем, всё разложено по полочкам. Обычный, рядовой трах, чтобы выпустить пар, – он делал так множество раз, после растворяясь в объятиях незнакомых женщин, которые были красивыми даже с потекшим от слез макияжем. Он часто заставлял их плакать, и им это нравилось. От них приятно пахло постепенно ускользающим ароматом сладковатого парфюма и амброксановым привкусом разгоряченной, влажной кожи; они, в основном, были стервозными, яркими, колючими, но с ним становились мягкими и податливыми. Илья специально выбирал именно таких, потому что с ними всё было намного легче. Расставание было быстрым, безболезненным и, главное, обоюдным. Илья закрывал за ними входную дверь своей квартиры, выходил на балкон и закуривал, пуская в комнату свежий, прохладный сквозняк, смешанный с табачным дымом, и прилипший к простыням запах женщины постепенно исчезал, не оставляя после себя ничего – ни номера её телефона, ни имени, ни воспоминаний о цвете её глаз. Может быть, через неделю, а может быть, уже завтра в этой кровати окажется другая – и после уйдет, тоже навсегда. Никто из них не войдет в его дом дважды, кроме Светы, но с ней же все совсем иначе, она другая, она недосягаема и неприкосновенна. Признание того факта, что все эти девушки были прекрасны, никак не конфликтовало с убеждением, что на абсолютно каждую из них Илье было совершенно плевать, настолько, что порой он даже ленился менять после них постельное белье. Трахая всех их, он невольно вспоминал свой первый опыт, тот самый, с Анжелой, и с печалью задумывался о том, что с ней, наверное, никто не сравнится, если говорить исключительно про женский род. Нет, никакого плана не было. Всё по привычной схеме: убежать, потому что побег казался единственным выходом, уколоть, уязвить словом, обидеть, чтобы показать, кто есть кто – где находишься ты, Шейн Холландер, вечно на своем великолепном заоблачном Олимпе, и где я, Илья Розанов, человек, который в очередной раз, низко и постыдно проебал золотую медаль. Нам не о чем с тобой говорить, повторял он себе мысленно, глядя в экран телефона на СМС, оставшуюся без ответа: Jane Привет. У тебя все норм? Да, солнце мое, норм, у меня всё просто супер, если не считать того, что меня в Москве сожрут вместе с дерьмом, волосами и зубами. Злость распространялась на всех: она, безусловно, по большей части была направлена внутрь самого Ильи, но его тела было недостаточно, чтобы выдержать такой колоссальный, уничтожающий поток злости, поэтому она выплескивалась на всё, что его окружало. Увы, включая Шейна. Всё же так классно начиналось! Они просто поцеловались, потом еще раз поцеловались, и это ощущалось так, будто оба ждали этого всю свою ебаную жизнь, потом трахались, и это было так ярко, что можно было сойти с ума, и, если честно, именно это и произошло. Илья свихнулся, потерял самообладание, утратил свой любимый контроль над собственными телом и разумом, потому что в тот раз – он верил, что они оба его запомнили, – он испытал то, что не испытывал никогда ранее за всю свою недолгую жизнь. Абсолютная катастрофа, и даже самые профессиональные мастера-литераторы еще не придумали терминов и эпитетов, чтобы выразить хотя бы толику того трагичного восторга, который Илья почувствовал, впервые наблюдая, как под ним гнется в болезненном экстазе мягкое, рельефное тело Шейна Холландера. Это было начало и это был конец всему, что он знал, всему, что он чувствовал в гибких фигурах прошлых женщин и мужчин; то, что происходило между ним и Шейном было стократно выше и сильнее, чем весь его прошлый опыт вместе взятый и помноженный на добрую сотню тысяч. Кто-то обокрал магазин пиротехники, засунул награбленное в ржавую медную бочку, кинул в нее зажженную спичку и как можно скорее убежал так далеко, насколько было возможно, потому что знал – взрыв будет ошеломляюще мощный, громкий и ослепительный, и на несколько секунд весь небосвод взорвется разноцветной россыпью пылающих искр. Это продлится всего несколько жалких мгновений, но ничего красивее и прекраснее в жизни он больше не увидит, потому что это было так рисково, что он, Илья, едва ли смог уцелеть. Я почти, промямлил тогда Шейн. Он кусал свой собственный кулак, и капли с его глаз падали на скомканную подушку. Это пиздец, это пиздец, пиздец, пиздец, это пиздец, всё, о чем думал Илья, впервые чувствуя, как сокращающиеся мышцы сжимают его член, и это означало, что ему теперь тоже можно кончить. Ему хотелось облизать Шейна полностью; облизать ткань наволочки, в которую впитались его слюна, пот и слёзы, сожрать его целиком, пережевать каждый лоскуток его смуглой бархатной кожи, к которой было страшно прикоснуться. Он прижимался лбом к мокрой горячей спине и уже тогда понимал, что останется здесь навсегда. Диалога тогда не случилось. Они оба молча приняли тот факт, что ничего лучше, чем этот первый раз, с высочайшей вероятностью уже никогда не произойдет. Илья не знал, что из всего произошедшего можно считать наиболее важным, интимным: тот факт, что они наконец-то переспали, или то, что он впервые оказался у Шейна дома. Об этом он мечтал с момента их последней встречи в номере 1221, и от мысли, что это совсем скоро произойдет, у него регулярно крутило кишки. Какие стены у него в гостиной? Как выглядит его кухня, где он готовит свою отвратительную макробиотическую стряпню (Розанов знал об этом, потому что периодически почитывал интервью Шейна)? Что он видит из окна, когда собирается на игру? Как пахнет у него в спальне? Он спит на одной подушке или предпочитает обложиться сразу несколькими, потому что это его успокаивает и помогает быстрее заснуть? Какая у него зубная щетка и какой кофе он предпочитает пить по утрам? И здесь Илья допустил ошибку: самым важным оказалось вовсе не возможность попасть к нему домой, а те два поцелуя перед тем, как он принял решение уходить. Губы Шейна прикоснулись сначала к его губам, осторожно, мягко, неспешно, в конце концов, торопиться было уже некуда, потом так же аккуратно и бережно дотронулись до его лба. В этот момент на линии жизни Ильи появилась новая, фундаментально значимая отметка. Фигурка с веснушчатым лицом Шейна Холландера двинулась в его сторону по шахматной доске и оказалась в опасной близости, на соседней клетке. Следующий его ход стал бы для Ильи последним. Беги. Сбежать оказалось проще, чем он себе представлял. Ушел Илья красиво, как ему казалось, по-английски, даже сумел сдержать лицо и не повести бровью, когда Шейн поведал, что его мама будет вставать ранним утром и смотреть каждую игру канадской сборной на Олимпиаде. Последний поцелуй должен был скрасить горький укол в сердце, который Илья в тот момент ощутил. Нет, к этому, конечно, невозможно привыкнуть. Ту поездку в такси от дома Холландера до отеля, в котором остановились Бостон Рейдерс, Илья запомнил в мельчайших деталях. В проводных наушниках играла старая песня распавшейся российской хип-хоп группы, которую Илья любил еще со времен старших классов и первых школьных дискотек. Спать совершенно не хотелось, но нужно было, чтобы забыться и хотя бы на пару часов перестать чувствовать эту тупую, никогда не проходящую боль. Тогда он решил для себя: нам не о чем с тобой говорить, а своих решений мужчине подобает придерживаться, даже если эти решения безбожно глупые, слабые, принятые в состоянии беспомощной детской обиды. В конечном счёте, ему было в кого вырасти таким бестолково принципиальным. Курить хотелось невыносимо. Илья приподнял надо лбом козырек черной бейсболки и посмотрел на циферблат наручных часов, потом поднял глаза на табло вылета. До посадки на рейс Москва – Нью-Йорк оставалось около десяти минут. Телефон в кармане коротко прозвенел вибрацией: пришло сообщение. В два быстрых движения мобильник оказался у Ильи в ладони. Надежда была быстрее и сильнее, чем стремление выглядеть спокойным и собранным и не привлекать к себе внимания. Нужно было так мало. Всего одна крохотная СМС, одно несчастное “привет”, и может быть, нашлись бы темы для разговора, и беседа бы склеилась лучше, чем в прошлый раз. Илья бы постарался и совладал с собой, решив, что ранить этого человека не хочется и незачем, и он совсем не похож на того, от кого нужно так яростно держать оборону. В его мыслях шла борьба между истовым желанием еще раз прикоснуться к нему, поцеловать его, посмотреть на его веснушки, находящиеся буквально в нескольких сантиметрах, и холодным пониманием, что это все совершенно невозможно. Он еще не осознавал того, что хотел бы, чтобы все было иначе, но порой задумывался об этом на мгновение. Чтобы всё было как у людей. Они с Шейном могли бы познакомиться, столкнувшись друг с другом на улице, или в баре, или в очереди на кассу в магазине. Какой-нибудь глупый, неловкий диалог ни о чем, взгляд на пару секунд дольше, чем необходимо. Было бы смешно, если бы они через несколько дней увиделись снова в том же месте, в то же время, и оба бы подумали – “ну, нет, так не бывает”, и оба поняли бы, что это, наверное, что-то свыше заставляет их притягиваться друг к другу, сталкивает друг друга снова и снова. Им не пришлось бы прятать от всего мира истинные версии себя. Илья никогда не чувствовал ничего подобного, не переживал ничего подобного, только читал или видел в кино, поэтому знал, что это точно бывает, но не понимал, каково это на самом деле, чувствовать все это своим собственным сердцем: бояться приблизиться, прикоснуться, чтобы не спугнуть, но безумно этого хотеть и наступать себе на горло каждый раз, когда хочется сорваться и сжать его в таких тесных объятиях, что ему бы даже стало больно. У них все сразу началось не так, как-то неправильно, не по-человечески, не так, как у всех, а хотелось бы, чтобы было как у всех, как у обычных людей. Они ведь просто-напросто обычные люди, да? Может быть, может быть, в какой-нибудь следующей жизни, ведь если этому суждено быть, то это обязательно произойдет; но только не здесь и не сейчас, не когда он – хоккеист из России, к поражению которого прикованы тысячи объективов и миллионы осуждающих глаз. Несложно догадаться, что с ним случится, если вдруг однажды вскроется, что он спал и спит с мужчинами; об этом и так знало больше людей, чем могло бы считаться безопасным. Илья сжал в руке телефон с загоревшимся экраном и несколько секунд смотрел на него, не моргая. Светочка 💕 Хорошего полета, родной. Жду в Бостоне! Он улыбнулся, но почему-то не смог ей ничего ответить. В списке сообщений, который нужно было пролистать вниз, висело прочитанное, но оставшееся без ответа сообщение от Шейна. Больше он так ничего и не написал, и это, судя по всему, означало, что это конец.

***

По возвращении в Бостон свободного времени у Ильи практически не было, и это помогло собрать воедино разбитые мысли и уверенность в себе как в действительно стоящем спортсмене после поражения на Олимпиаде, а также отогнать подальше ноющую тоску, которая засела у него в груди. Некоторые решения приходят сами собой в нужный момент, хочешь ты этого или нет; проблемы, от раздумий о которых лопается голова, испаряются, как будто бы их никогда и не было. Решение было простое: ему нужно работать, нет, ему нужно пахать, потому что это всегда помогает и никогда не подводит. Работай, старайся, въебывай – и тогда увидишь достойный результат, а если не увидишь, значит, работаешь недостаточно и нужно стараться еще. Он же, в конце концов, не какой-то забитый бесполезный нытик, а один из лучших профессиональных спортсменов во всем мире. Более того, он русский мужик, настоящий, воспитанный высокопоставленным воякой советской закалки, а не какая-нибудь сопливая радужная размазня из модного московского ночного клуба. Больше работать. Больше, больше, больше, больше. Благодаря этому Бостон Рейдерс забрали кубок Стэнли, и вопли западных СМИ на тему неудачи в Сочи постепенно сошли на нет, чего нельзя было сказать про российские издания. Журналисты поливали Илью разгромными статьями, как дерьмом из бездонных ведер, обвиняя в том, что он, если читать между строк, продал свою задницу американскому клубу и позволил залезть в нее так глубоко, что выложиться на полную на Олимпиаде за родную страну ему попросту не позволило руководство: по их мнению, менеджмент Бостон Рейдерс желал минимизировать связи Ильи с российским хоккеем и защищал его имидж теперь уже американского игрока. Смысла в этих обвинениях объективно было мало – цена спортсмена в “родном” клубе лишь взлетит, если он возьмет призовое место соревнованиях такого уровня, и следовательно поднимет престиж всей команды. Тренерский состав Рейдерс и некоторые знакомые Ильи, оставшиеся еще со времен его юниорской эры в Москве, в один голос говорили: это политика, лучше не будет, забей и играй как играешь. – Все, что тебе нужно сделать, это перестать читать эту дрянь. Собаки лают, караван идёт, – сказала Света. – Иначе я заберу у тебя телефон ко всем чертям. Только портишь себе настроение. И мне заодно. У нее был удивительно нервный голос, Илья редко видел её такой. Он догадывался, что она, вероятно, переживает за него не меньше, чем он сам. – Свет, – сказал он, отбросив на край дивана мобильник. Руки освободились, и он обхватил ладонями две тонкие загорелые лодыжки, устроившиеся у него на коленях. – Почему всё так? – Так будет всегда. С перерывами на беззаботные времена, лет на 5 или 10, чтобы мы хоть подышать успели. – Прекрасный прогноз, душа моя. – Как есть, Илья, – ответила она со всей серьезностью в голосе. – Сколько лет ты уже играешь за Бостон? – Почти пять лет. – Почти пять лет, – повторила она, но с совершенно другой интонацией, его передразнив. – И ты останешься тут играть за Америку. Или за Канаду, возможно. Но ты не вернешься. Возможно, через очень много лет, когда завершишь карьеру и тебя на старости лет или от кризиса среднего возраста, не знаю, начнет тянуть на родину. Родина. Господи, это даже звучит пошло. – Но это дом, Света. Ему не нравилось, что она говорит, хотя, безусловно, она была права. Света редко ошибалась, когда говорила о будущем: Илья знал это и на примере кубка Стэнли, и других его побед, которые она ему сулила задолго до. Света повернула к нему голову и считала холод во взгляде его голубых глаз – это заставило ее смягчиться. – Придет время, и нужно будет переехать в другой дом. Так бывает. Не обязательно всегда жить там, где ты появился на свет. – Там отец. Он болеет. За пару недель до отъезда из Москвы домой в Бостон Илья все-таки убедил отца сходить к врачу, одному из лучших неврологов в столице. Диагноз был очевидный и неутешительный – деменция на границе начальной и средней стадии. Света ездила в больницу вместе с Ильей, поэтому знала обо всем от первого лица и видела, как Розанов-младший поменялся в лице, когда врач обозначил: Григорию осталось, в лучшем случае, пять лет. – Тебе сказать, что я думаю, или поддержать? – спросила она спокойно, без лишней сострадательной мягкости. Порой, чтобы поддерживать диалог с Ильей, она стирала со своей личности исключительно женские характеристики – мягкость, деликатность, дипломатичность – и говорила с ним, как лучший и единственный друг. Илья ничего не ответил, только кивнул головой. На их языке это значило “давай, уничтожь меня”. – Так или иначе, твой отец умрет. Это произойдет достаточно скоро. Ты слышал врача. Ты знаешь статистику для людей в его возрасте. Это будет ужасно. Я в любом случае буду рядом, но это будет ужасно, я это знаю и ты это знаешь. Но это произойдет в любом случае. И тебе нужно будет после этого научиться строить свою жизнь самому. Одному или с кем-то – неважно, дело не в этом. Ты можешь принять любое решение – остаться здесь или вернуться в Россию – и я любое твое решение поддержу, даже если не буду с ним согласна. Но я считаю, что дом там, где тебе лучше, а не там, где тебе привычно, но больно. И тебе лучше именно здесь. Слух Ильи смог обработать лишь первые два предложения – за эти слова он зацепился и заглох. Все остальное прозвучало отдаленным гулким эхом, как если бы Света говорила с ним через толстое звукопоглощающее стекло. Смерть отца не имела в его сознании ничего общего с тем, чтобы, наконец, обрести долгожданную свободу – она означала лишь то, что в перспективе пяти лет Илья потеряет последнего кровного родственника, которому на него не наплевать, пусть это небезразличие выражается в крайне извращенной манере. В 23 года человеческий разум еще не готов к тому, чтобы вытащить из памяти и показать себе и миру всю боль, увечья и страдание, нанесенное родителем, и неважно, было ли это осознанное намерение или нет; в 23 года ты живешь по тем законам, которые впитал с материнским молоком и суровым, недобрым взглядом отца – по законам, немного напоминающим уставы концлагеря, но альтернативы ты не знаешь, потому что еще никогда её не видел, а если и видел, то, наиболее вероятно, не сумел правильно её интерпретировать. Григория ненавидели все, в первую очередь, видя его скотское отношение к собственному сыну. Сам Илья возненавидеть отца так и не смог. Вся та сногсшибательная слава и успех в спорте, которыми сейчас обладал Розанов-младший, в системе его убеждений были, в том числе, и заслугой его отца. Всё лучшее, что создает из обычного взбалмошного пацана великого спортсмена, дал ему отец. Крайне изощренными, садистскими методами, но он вложил в кучерявую голову сына одно из ключевых жизненных убеждений, которые делают из мальчика, в его понимании, мужчину: слабым пизда. Эта установка засела в неокрепших мозгах так глубоко, что стала его практически анатомической частью. Слабым пизда, говорил себе Илья, взмокший и вымотанный до полуобморока, перед тем, как сделать последний и решающий маневр на льду и заколотить победную шайбу в ворота соперника. Слабым пизда, повторял себе Илья, когда во время школьных каникул шел тренироваться в зал или бегать по парку вместо того, чтобы покурить гашиш на лестничной клетке с одноклассниками. Он говорил это каждый раз, когда нужно было сделать непопулярный, но правильный выбор, и череда этих выборов уберегла его от того, чтобы просрать все шансы кем-то в этой жизни стать. Илья видел, что самое страшное, что только может сделать мужчина, – это успокоиться. Успокоиться и довериться судьбе, отдаться воле течения – куда принесет, там и останемся. Успокоиться и найти комфортную женщину, построить комфортный брак, нарожать двоих-троих лоботрясов, жить в крохотной замызганной двушке на окраине Москвы и годами копить на ремонт в прихожей, а потом, когда дети уже спят, ссориться с той самой комфортной женщиной на кухне вполголоса, потому что ей всего этого мало и хочется больше, хочется лучше. И когда это происходит, становится поздно, потому что ты успокоился раньше, чем должен был. Отец учил его отнюдь не этому и оказался полностью прав. – Ты меня вообще слышишь? – спросила Света, легонько пнув его ступней в живот. Илья только лишь кивнул, и следующие несколько минут они провели в тишине. – Не нравятся мне такие беседы. Я от них злюсь, а когда я злюсь, – он положил руку Свете на коленку и медленно, кончиками двух пальцев, провел вверх, по бедру, – ты знаешь, что бывает, когда я злюсь. – Даже не думай, – огрызнулась Света, сбросив со своей ноги чужую ладонь. – Я не позволю тебе затрахивать серьезные разговоры просто потому, что тебе от них неприятно. – Ну же, – Илья перебил ее на полуслове и в два движения оказался сверху, мягко, без лишней силы заводя чужие запястья над её головой крест-накрест. – Нет, я сказала, – она подняла брови, глядя Илье прямо в глаза. Ему было тяжело выдержать этот взгляд, поэтому он спрятал лицо у корней ее волос за ухом. – Ты когда расстроен, можешь сделать больно. У меня сегодня нет настроения для такого. – Я аккуратно, – практически заскулил Илья. Когда они оставались только вдвоем, им порой нравилось капризничать друг с другом так же, как когда они были детьми; он знал, что сейчас она именно капризничает, и также знал, что с этим делать. Свете нравилось, когда всё начиналось непринужденно, играючи, чтобы напряжение и влечение нарастало постепенно, а затем останавливалось на неком плато, где они оба, синхронно сходили с ума от страсти. Илья целовал ее глубоко, но короткими залпами, было слышно, как соприкасаются и отдаляются их мокрые рты. Всего пять минут эфирного времени, и Света уже сжимает бедрами его виски, сидя у него на лице. Это помогло отвлечься и притушить горький привкус злости и страха, который остался после их беседы. Илья трахал ее размашисто, быстро, и чем быстрее двигались его бедра, чем звонче были её стоны, тем скорее он забывал обо всем – и о том, что уже случилось, и особенно о том, что ожидало его впереди. Плавно изгибаясь, как гимнастическая лента, Света задела локтем лежащий у диванного подлокотника пульт, и темная комната озарилась синим светом от включившегося телевизора. Вот как, оказывается, про него уже снимают документальные фильмы. Молодой канадский герой, настоящая легенда. Вот же дрянь, в этом году ведь даже не он взял этот ебучий кубок. Шейн Холландер пока еще не дослужился до трансляций в прайм-тайм, но по спортивным каналам его показывали достаточно часто, то в рекламе, то в интервью после матчей, то вот в таких короткометражках, направленных, скорее всего, на юную аудиторию, ведь для нее он был великолепным примером успеха, который приходит в результате большой и долгой работы. Илья понимал, что как бы он ни старался смотреть на грудь и влажную шею стонущей под ним Светы, взгляд его то и дело косился в сторону телевизора. Забытье было недолгим, и реальность жестоко вернула его в ту ночь с Шейном, где он, сам того не ведая, жил до сих пор. Тело моментально вспомнило, как это было тогда. Илья вдруг почувствовал, что его член будто обкололи лидокаином. – Света, любовь моя, – прошептал он ей в ухо, замедляясь, – давай в задницу? Она была достаточно разогрета, чтобы согласиться, и Илья знал, что на пике возбуждения ей такое нравится, как она сама рассказывала, когда они обсуждали, кто, с кем и как спит. Света перевернулась на живот и подложила под лобок диванную подушку, выгибаясь худыми ягодицами ему навстречу. – Выключи телек! – Нет, – Илья пальцами прошелся по ее промежности, чтобы собрать побольше липкой смазки, затем плюнул на ладонь и обильно смазал ей задницу. – Я хочу, чтобы он смотрел и завидовал, как я трахаю самую охуенную женщину на свете. Он кончил первым, хотя каждый раз предпочитал сначала довести до оргазма партнера или партнершу. Устав, едва не плача от унижения, но продолжая вколачиваться в чужое тело, он думал лишь о том, что, скорее всего, больше не сможет заниматься сексом так же, как мог раньше. Света осталась с ночевкой и заснула практически сразу после того, как Илья отнес её на руках в кровать и укрыл одеялом. Час шел за часом; он медленно, уже никуда не торопясь, курил одну за другой и слушал, как в проводных наушниках на повторе играет грустный русский рэп.