Что-то не так с Розановым

Наставшевс & Лубенников – Изнемог

Лас-Вегас, лето 2014

Краеугольным камнем всего самого прекрасного и в тот же момент всего дерьмового, что творилось между ним и Шейном, заключалось в одном элементарном, но неочевидном нюансе. Нет, не в том, что они были совершенно разными, будто с разных планет на противоположных концах обозримой галактики, не в полярности их судеб и историй, которые пересеклись в двух точках – на льду и в кровати. Всё было куда проще: Шейн, сам того не зная, подводил Илью к размышлениям, о которых тот прежде никогда не задумывался. То, что было осуществимым, понятным и приемлемым для Шейна, Ильей причислялось к разряду утопического, фантастического, невозможного. Это был простой вопрос: Тебе там вообще нравится? И этим вопросом Шейн сотворил удивительную вещь, даже несколько вещей. Первое: он попробовал заглянуть в заросшую паутиной замочную скважину огромной ржавой двери, наглухо закрытой Ильей от всего окружающего мира. За этой дверью находилось будто кишащее ядовитыми змеями гнездо проблем и обстоятельств, которые делали ему больно и плохо, заставляли его чувствовать вину, стыд, злость и еще раз боль, и целый ряд причин, почему не вернуться в Россию было нельзя. Здесь, за этой дверью, находилось всё: тяжелая, стремительно прогрессирующая болезнь отца, за которым нужен был постоянный контроль и уход; неразрешимый разлад со старшим братом, которого он побаивался и презирал, и это презрение было обоюдным; страх потерять всё, что у него есть, если вдруг Саша, в очередной раз объебавшись кокаином в парижском ночном клубе, слишком сильно поверит в себя и проболтается о том, что у них было – ведь даже у глубокого прошлого нет срока давности, если речь идет о связи мужчины и мужчины в свирепой российской действительности; здесь же была и вечная, нескончаемая скорбь, и этот шрам, пожалуй, был самым глубоким и уродливым. Всё это было сугубо личным: прикасаться – запрещено, не входи – убьет. Границы были отстроены одинаково для всех, и делать исключение для Шейна он не собирался. Второе: своими безобидными, даже, по сути, заботливыми вопросами он подталкивал Илью к идее, что возможность личного выбора – это недостижимая привилегия, которой Шейн, в отличие от самого Ильи, обладал по праву рождения. Не лезь. Не лезь сюда. Даже не думай. Из всех их недолгих диалогов завершение этого стало, пожалуй, самым дипломатичным: в этот раз Илья сдержался и не стал плеваться ядом, не повысил голос, даже почти не был грубым, по крайней мере, как ему казалось. Холландер, видимо, подыграл ему, либо действительно устал после награждения на MHL Awards и от того, что Илья в постели выбил из него все силы и перемешал своими движениями все его внутренности. Занимательно, что зудящая тоска по Шейну появлялась каждый раз ровно в тот момент, как между ними закрывалась дверь. Уходил он или уходил Илья – в конечном итоге, расставались они всегда одинаково, и расставание в их случае было оптимальным финалом вечеров и ночей, которые они проводили вместе. Илья не видел его, но предугадывал каждое его движение, пока Шейн одевался, знал, в какой момент он разворачивает свои аккуратно сложенные брюки, надевает рубашку, застегивает пуговицы, почему-то снизу вверх, а не наоборот, как все обычно делают, – Илья выучил всё это наизусть, иногда глядя на Шейна украдкой за считанные минуты до их очередной разлуки. Он ушел. Дверь в апартаменты затворилась тихо, почти беззвучно, и Илья, как и всегда, остался один в этом глухом вакууме молчания. Он смотрел в одну точку где-то перед собой, и глаза его потеряли фокус; всё внимание было направлено внутрь его уставшего, вымотанного рассудка, который пытался обработать те невинные фразы, сказанные Шейном невзначай, видимо, чтобы завязать хоть какой-то разговор. Сигарету Илья все так же держал в зубах еще несколько минут, замедливших свой ход, и неподвижно сидел, сложив обмякшие руки на одеяле. Что это, к черту, значит – нравится ли ему в России? Обязательно ли ему возвращаться? Какая разница, что ему нравится, что ему хочется? Ты делаешь то, что должен, и работаешь с тем, что имеешь, и вся извилистая линия жизни Ильи была выстроена рядом с этой жестокой, но единственно правильной для него парадигмой. Выученный фатализм пропитал Илью насквозь вместе с пыльным воздухом московских улиц. Это попросту смешно. Нам с тобой нет смысла разговаривать. Я тебя трахаю, и тебе это нравится – на этом и остановимся. В любом случае, думать о Шейне было несколько приятнее, чем вспоминать о том, что ждало Илью по возвращении домой. Почему всё должно быть именно так? Почему ему суждено найти, даже суметь прикоснуться, но всё равно держаться на дистанции, затыкать самому себе рот каждый раз, когда можно просто поделиться, ответить честно, не испугаться и раскрыть хотя бы часть своих карт? Почему именно Шейн? Почему именно этот человек заставляет его сердце обезумевши колотиться от страха, восторга, желания, почему он, а не какая-нибудь симпатичная девчонка из числа его многочисленных фанаток? Почему он, а не Света, которую он любит всем сердцем, ценит как самое дорогое сокровище в своей жизни? Не Света, с которой они идут рука об руку целую жизнь, и она знает и любит практически каждую из его, Ильи, частей, ведь она точно всё про него понимает? Почему же, сука, так тянет именно к нему? Почему он до сих пор не сбежал, не заблокировал контакт Lily в телефоне, не стер Илью из своей жизни, будто его там никогда и не было? Почему после их выхода на сцену, Илья шел в уборную, где ждал его Шейн, как на паперть? Почему так менялся его взгляд, когда он смотрел на Шейна, – становился мягче, будто многовековой лед, спрятанный в глубине его глаз, сковывающий его сердце тысячей печатей безмолвия и тоски, начинал таять? Почему он сумел оставить позади их последний разговор тогда в Сочи, почему простил то сообщение, которое Илья оставил без ответа? Почему Шейн после всех этих обид и недомолвок не отверг его, хотя мог и наверняка неоднократно об этом задумывался, и пришел этим вечером в его апартаменты? Плевать на очередной кубок, плевать на все награды, потому что самой дорогой наградой была возможность еще раз почувствовать тепло его кожи. Илья постепенно начинал догадываться, что дело не только в том, что с Шейном у него был самый охуительный за всю его жизнь секс, после которого остается лишь досадная мысль, что так, как с ним, наверное, не будет уже никогда; никто его не переплюнет, и это – неутешительный прогноз, с которым теперь придется каждый день просыпаться по утрам. Умоляю Господом богом, убейте меня прямо сейчас, чтобы это чувство было последним, потому что так я хотя бы умру счастливым, думал он, жадным взглядом глядя на то, как таз Шейна отзывается на его движения, и как ямки внизу его поясницы становятся глубже, когда он выгибает спину. Илья подсел на него накрепко. Нет, это точно не любовь, это зависимость, та самая, от которой он всегда так стремительно бежал. Черт подери, всё это – очередная злая, издевательская шутка, которую приготовила для него его сука-судьба. Заснуть Илья смог только после того, как выкурил пять или шесть сигарет подряд и потом, устроившись под одеялом, прижал к себе одну из многочисленных подушек, разбросанных по кровати. От этой подушки пахло очень знакомо, и на ней осталась не успевшая высохнуть влага от чужой кожи. Ткань наволочки нагрелась теплом его груди; так было проще на мгновение представить, что в его руках сейчас находится Шейн. Лежит рядом, тихонько сопит, и его живот округляется от каждого его размеренного вздоха. Думать об этом было горько, но отчего-то успокаивающе. Возможно, однажды они смогут вместе заснуть и спать вот так всю ночь, до самого утра – но только не в этот раз.

***

Бостон, ноябрь-декабрь 2016

Что вообще Илья Розанов знал о Шейне Холландере? Начнем с того, что Холландер – великий хоккеист, гениальный стратег, человек красивый, умный, благородный, скромный, образованный, начитанный. Таким его видели все вокруг, любили и чтили его, ведь было за что. Холландер умел делать деньги, очень достойные деньги. Его мозгов, навыков, воли и стремления было достаточно, чтобы преумножить его спортивную славу и обратить её в золото, точнее – в миллионы канадских долларов, несмотря на его достаточно юный возраст. Он, судя по всему, был большим любителем “тихой роскоши”: если одеваться – то скромно, но солидно и качественно (правда, только в тех редких случаях, когда тот надевал что-то кроме своих спортивных шмоток – Илья был уверен, что замшевые лоферы и рубашки для Шейна покупает его мать, чтобы он хоть иногда выглядел не как подросток); если приобретать недвижимость – то в лучших районах и кварталах и от лучших архитекторов и дизайнеров, если покупать машину – то надежную, но не вычурную, без всех этих дешевых, безвкусных замашек монреальских мажоров. Он выбирал для себя лучшее и делал это красиво, спокойно, без спешки. Оставалось загадкой, как в рядах выборов Шейна Холландера оказался такой человек как Илья. Все эти годы Илья наблюдал за ним со стороны: смотрел его интервью в эфире спортивных телеканалов, слушал его по радио, читал про него в газетах и журналах. Четкая, структурная речь Шейна его всегда по-доброму смешила. Он так уверенно рассказывал о себе, о своей тактике на льду, о том, как он работает с командой на позиции капитана, иногда о своем обычном, человеческом домашнем быте, и под конец этих рассказов ему часто задавали вопрос – а что, как говорится, на личном фронте? Он улыбался – это было слышно по голосу – и каждый раз отвечал, что у него на отношения попросту не хватает времени и сил, и, может быть, когда-нибудь… Да, Шейн Холландер, кто бы знал, что ты обожаешь, когда тебя берут сзади, хватают за волосы и за шею, под кадыком, что ты любишь задыхаться, когда тебя придушивают, и так мастерски владеешь собственным телом, что часто кончаешь, даже не прикасаясь к себе руками. Сосешь, к слову, отменно, с любовью к тому, что делаешь. Вообще, это было для него, Шейна, характерно – любить то, что делаешь, и делать это хорошо, качественно, и этот принцип прорастал, похоже, в самые интимные и секретные сферы его жизни. Но на этом – всё. Они знали друг друга, но знали до отвратительного плохо и поверхностно. Они не разговаривали о прошлом, настоящем и будущем, не беседовали о том, что их трогает и волнует, ведь разговоры – не их удел. Так Илья когда-то решил, и уже поздно было здесь что-то менять. Да, он уже знал, какого цвета стены у него в гостиной, и чем он умывается и чистит зубы, и чем пахнет постельное белье у него в спальне, и никто, кроме Ильи, этого не знал (он на это сильно наделся), но помимо этого – ничего. Оставалось собирать пасторальный пейзаж жизни Шейна Холландера по крупицам тех сведений, которые Илья мог найти в сети. Между их редкими встречами он заходил в Твиттер и Инстаграм: вбивал хештег #Hollander и читал, что про него пишут. Писали, к слову, много – Илью несколько уязвляло, что фанбаза у Шейна была мало того что огромная, по ощущениям больше, чем у самого Розанова, так еще и как-то исключительно позитивно к нему настроенная. Про Илью же писали разное – и про его неудачи на спортивной арене (прошло уже несколько месяцев после провала на Олимпиаде, успокойтесь уже, блядь), и про его интрижки и кратковременные романы со случайными спутницами. Зачастую репутацию Казановы притягивали к его работе на льду: “лучше бы тренировался усерднее, а не баб таскал после клуба”. Но это было неважно. Илья заходил в соцсети читать не про себя, а про Шейна. Вот такая больная форма вуайеризма, когда ты подглядываешь не за тем, как люди раздеваются или занимаются сексом, а за тем, как они счастливо и достойно живут, и понимаешь, что так же у тебя никогда не получится. Отличная почва для того, чтобы почувствовать себя ущербным отбросом, которому всего-то пару раз повезло – фатум просто оказался к тебе благосклонным и дал авансом больше, чем ты заслуживаешь. Порой лучше не искать, чтобы случайно не находить то, что находить не хочется.

судя по всему, наш шейн холландер очень многое скрывает

|

что ты имеешь в виду?

|

я недавно видела его в океанариуме в монреале, у него на руках был ребенок. вроде не азиатской внешности, я не заметила ??? но он держал его на руках, прижимал к себе, хотя мб это была девочка

|

реально?

|

ну да, потом подошел какой-то чел, и Шейн попросил его подержать мелкого, чтобы мы сделали фотку :)))

|

я думаю, что он очень клевый отец, но кто его жена?

|

он никогда не говорил о том, что женат, даже про девушек не было речи, это рил страннооооо

Илья вдруг ощутил, что у него заледенели пальцы, которыми он сжимал телефон. Это была ветка чьих-то реплаев в Твиттере, даже не какой-то крупный официальный или фан-аккаунт – Илья не помнил, как на него вышел. Вероятно, пролистал все последние твиты по хорошо известному и часто используемому хештегу, не нашел ничего нового и интересного и просто вбил его имя и фамилию в глобальный поиск. Нет, это абсолютный абсурд, чей-то глупый слух, тупой разгон фанаток в интернете. Они не могли бы встречаться, пусть и редко, будь у него ребенок. Может, младший брат или сестренка? Странно, вряд ли Юна стала бы рожать, сколько вообще ей лет? 40 с чем-то? Поздновато. И никто ее не видел с животом. Может, это племянник или племянница? У Шейна вообще есть братья или сестры? Что за человек, который был с ним? С кем он дружит? Он пусть и дружелюбный, но довольно замкнутый, не очень компанейский, тихий, вроде у него не очень много друзей? Может, Хейден? Хейден Пайк? Он упоминал в каком-то из интервью, что они с Хейденом общаются. Бык-осеменитель, блядь. Может, и он. А если не он? Может, какая-то из его бывших неудачно от него залетела и он периодически нянчится с ребенком, когда позволяет время? Их свидания разделяли долгие месяцы, в течение которых каждый из них жил свою жизнь. Они переписывались, но мельком, в основном, флиртовали друг с другом – точнее, флиртовал Илья, а Шейн, судя по паузам между его сообщениями, сильно тушевался и подолгу думал, как бы поострее ответить, чтобы не подать виду. Это Илью сильно умиляло. Адреса отелей, даты и время, редкие дикпики и голые, очень личные фотки (по большей части, конечно, от Ильи), рядовые “как дела?” и “что делаешь?” – Розанов предполагал, что так Шейн писал, когда ему вдруг становилось совсем скучно. Негласно установленный характер их связи не предполагал коммуникации более частой и тесной, чем эта; Илья никогда не пытался копнуть глубже, чем было бы приемлемо, чтобы не показать какой-либо излишней заинтересованности. Так странно – думать о человеке, проваливаясь в сон и первым делом после пробуждения, но так и не задаться вопросом, как он живет и чем дышит. Цепочка тревожных, суматошных гипотез вела Илью к одной мысли: Я же ни черта о тебе не знаю, Шейн Холландер. В одну секунду Илья пожалел, что за все эти бесконечные (nb!) почти 8 лет с момента их знакомства так слепо отгораживался от возможности с ним поговорить, и наказание за это было внезапным и суровым. Он судорожно открыл переписку с Шейном, где они обсуждали расписание матчей на следующий сезон – они так делали каждый год, чтобы попытаться заранее спланировать их будущие встречи – и без приветствия и всяческих вводных конструкций написал свой адрес. У них матч в Бостоне через 10 дней, и они обязательно должны были пересечься. Илья планировал снять номер в гостинице поближе к месту, где остановился Шейн с командой, чтобы не тратить время на дорогу, когда придет час расставаться, но решил действовать иначе. В этот раз Шейн должен оказаться у него дома, на его территории, где Илье будет проще играть по своим собственным правилам. Возможно, позволить себе перейти эту незримую, нарисованную им самим черту и узнать его немного ближе, в конце концов.

Lily

Приедешь?

Jane Только если Рейдерс выиграют, а это маловероятно.

Lily

Не выебывайся. Я знаю, ты скучаешь.

В изначальной версии сообщения было написано “я знаю, ты тоже скучаешь”, но Илья успел исправить его, прежде чем отправил ответ. Jane Даже не надейся. А что еще оставалось Илье, кроме как надеяться? Дрожь в руках все никак не унималась, в голове рисовался образ Шейна, который держит на руках младенца, убаюкивает его, целует в крохотный розовый лоб; дальше – сцены того, что привело к рождению этого ребенка. Почему-то было тяжело представить Шейна рядом с женщиной, но ориентацию они тоже не обсуждали. Предположительно, Холландер знал о сплетнях, которые ходили об Илье среди фанатов хоккея как в России, так и в Америке; может, даже видел слитые снимки из ночных клубов, которые, бывало, мелькали на страницах желтой прессы. На некоторых из них фигурировала только Света, про нее он точно должен был знать – но только в том случае, если хоть немного интересовался персоналией Ильи. С этим был связан отдельный перечень вопросов, о которых Розанов старался не думать. Я смотрю все твои интервью, смотришь ли ты мои? Читал ли ты, что про меня пишут в статьях на официальном сайте Бостон Рейдерс? Заходишь ли ты в мой Инстаграм, чтобы посмотреть, выложил ли я, точнее, мой менеджер, что-то новое? Я человек не такой публичный, как ты. Не так много рекламных контрактов, разве что с EA Games, теперь я на обложке их новой игры для приставок. Но ты, наверное, даже не в курсе?

Lily

Приезжай за день до игры.

Я знаю, что вы прилетаете на сутки раньше 😈

Jane Ты мертвого заебешь. Jane Хорошо, приеду

Lily

😘

Дело за малым: прождать выматывающие 10 дней. Потом, если все пойдет по плану, сбудется одно из сокровенных желаний Ильи – они вместе заснут и проснутся утром. Надо заранее поставить в холодильник упаковку Canada Dry (как он вообще пьет эту безвкусную дрянь?) и затрахать его посильнее, чтобы у него попросту не осталось сил уйти.

***

Этим вечером Илья планировал выжать из Холландера максимум информации, которая не давала ему спать все эти дни. Точнее, не совсем так: первые сутки было совсем тяжко – мысли о той злосчастной ветке реплаев в Твиттере, как назойливое тиканье настенных часов, разъедали мозги. Начиная со второго и по седьмой день было много тренировок и целых две игры подряд, думать не было сил; затем, с седьмого дня, Илья практически утратил сон. Выключаться по ночам помогал Ксанакс, который подогнал ему Марли: сказал, что Илья выглядит так отвратительно, будто поел дерьма, и порекомендовал хорошенько проспаться и привести себя в чувство перед следующим матчем – тем самым, с Монреаль Метрос. – Тебе нравятся? – Да. – Девушки. – А, да. Конечно, нравятся. – Я никогда не видел тебя с девушкой. Тарантиновский, блядь, диалог. Давай же, сука, говори, сколько можно кота за яйца тянуть. – Это личное. – А, личное. – Я многое держу в секрете, очевидно. – Мне нравятся девушки. – Да ты что. – Но еще мне нравишься ты. Илья не планировал этого говорить. Как-то так само получилось. Это звучало как признание, ведь так? – Повезло мне. Это кому еще повезло. На этом моменте стоило поставить точку, замолчать, чтобы Шейн подумал: да ну, ты шутишь?, и сценарий их разговора пошел бы в совершенно ином направлении. – Не как человек, конечно, – Илья не был бы собой, если бы не отшутился, не уколол бы своей неуместной иронией. Прозвенел телефон. Илье в это время могли позвонить лишь два человека: либо отец, либо, с меньшей вероятностью, брат. В России уже поздний вечер, значит, что-то срочное. Он мог бы даже никуда не уходить – Шейн все равно не понял бы ни слова из того, что он говорил, возможно, лишь по интонации понял бы, что что-то не так. Всё, абсолютно всё было не так. Почему именно сейчас. Почему, почему, черт бы вас всех побрал, именно сейчас?! Каждый раз, когда ему так внезапно звонил отец, Илья прикидывал, сколько времени ему потребуется, чтобы собрать вещи, доехать до аэропорта и сесть на ближайший рейс до Нью-Йорка, а оттуда – до Москвы. Это где-то 20 часов на круг, если удастся подгадать время и не ждать долго в аэропорту. Кто знает, что может случиться за эти 20 часов, пока он доберется до дома? Он неоднократно думал о том, чтобы поговорить с менеджментом команды и взять неоплачиваемый отпуск, чтобы уехать в Россию и остаться с папой, потому что на Алексея, как показывала практика, положиться было нельзя. На замену себе в роли капитана команды он бы предложил Марло, и все были бы в плюсе. Нет, нет, только не сейчас, пока в соседней комнате сидит Шейн. Илья уставился в пол и начал медленно считать до десяти, стараясь усмирить участившееся сердцебиение. – Как твой отец? Он болеет. И мой брат, понимаешь, редкостная тварь. Я столько бабок перевожу ему раз в две недели – поверь, если бы ты знал, сколько дорогих тачек я не купил из-за этого. Но дело не в машинах, ты же понимаешь? Это просто деньги, просто зеленые бумажки, и у меня их, к счастью, хоть отбавляй. Мне не жалко. Но отец болеет, и это не исправить, сколько бы денег у тебя на счету ни было. Он умирает. Я знаю, что скоро его не станет, и ничего не могу с этим сделать. Совсем ничего. И я не могу приехать к нему просто так посреди сезона, потому что контракт, обязанности, работа. Я застрял здесь и ни на что не могу повлиять, могу только представлять, как буду хоронить еще и отца. Я так охуенно устал от всего этого, знал бы ты… – А, ты теперь говоришь по-русски? – сказал вместо всего этого Илья, посмотрев в карие глаза напротив – в них читались обеспокоенность, странная напряженность. – Я знаю, как будет “отец”. Они с Шейном никогда прежде не заходили так далеко. В эту встречу Илья осознал, как это, на самом деле, просто – стереть ненужные линии, переступить через бесполезные, излишние грани, просто быть. Хотя бы на несколько минут обо всем этом забыть, оставить всю эту боль за кадром; боль по бесповоротно упущенному времени, по несказанным словам, не выплаканным слезам, не выраженным чувствам, от которых трещали мозги и вены. Каково это – в очередной раз, с виду так же, но совсем иначе ловить ртом его дыхание, ощущать на себе вес и тепло его тела. Он был рядом; они оба равноценно и одинаково растворялись друг в друге, не пытались друг друга переиграть и обогнать, показать силу и первенство. Напротив, Илья впервые почувствовал себя уязвимым, беззащитным, как новорожденный котенок, тянущийся к набухшему животу своей матери, и это ему отчего-то понравилось. Впервые он позвал Шейна по имени. В своей голове, в своих мыслях он только так его и называл, в личных беседах же предпочитал звать официально, по фамилии. Шейн ответил ему: – Илья. Ужасное произношение, конечно. И-ли-а. И-ли-а. Хотя, в целом, даже интересно звучит, необычно. Он потянулся к лицу Шейна, чтобы поцеловать его, куда попадут губы, без разбора – в щеку, в подбородок, под носом, отдельно в верхнюю губу, отдельно в нижнюю. Лучше и быть не могло. Он здесь, он рядом, в его доме, и всё именно так, как Илья хотел. Жаль, что так ненадолго. Шейн сорвался с его колен, как ошпаренный, весь затрясся, и голос у него нездорово дрожал. Всмотревшись в его карие, резко затемнившиеся, бегающие глаза, Илья прочитал: “Отпусти меня. Отпусти меня, перестань меня мучить, пожалуйста, отпусти меня. Я не могу так больше”. Он так и сказал: – Я не могу. Я… просто не могу. Прости. Поверить, что вот это точно конец, прямо здесь и сейчас, после их первой, настоящей близости, было задачей со звездочкой. Илье казалось, что его глаза и слух его дурят, что всё это – мерзкая галлюцинация, которая сложилась из-за нарастающего влечения к Холландеру и в это же время из страха его потерять. Илья, видимо, слишком сильно устал за последние дни, мало спал и перенапрягся, слишком много думал, тревожился, и теперь его собственное восприятие его обманывает. Этого просто не может быть. Возможно, именно из-за этого ощущения нереальности Илья так и не нашел слов и сил, чтобы его остановить. Шейн ушел. В светлой, залитой предзакатным желтым светом комнате вмиг стало так пусто, будто его здесь никогда и не было. Илья снова оказался совершенно один, прислушиваясь к неумолкающему пульсу в своих ушах. Кроме этого вокруг не было ни звука. От Шейна не осталось ничего значительного: ни запаха, ни следа, только недопитый, уже выдохшийся Canada dry в жестяной банке и заветрившиеся корочки от его порции сэндвича с тунцом.

***

Илья твердо принял решение не писать первым. Они это уже проходили. Шейн мог не ответить, не выдержать напора чужой наглости, бестактной похоти, которой Илья любил приправлять их переписку, чтобы не дай бог никто не подумал, что он просто до чертиков по нему скучает; Шейн мог брать паузу, и им оба было чем заняться все это время, но всегда возвращался и сам выходил на контакт. Ждать этого каждый раз было сложно, но не смертельно. Да, порой хотелось лезть на стенку, заснуть и проспать несколько дней, лишь бы не чувствовать неторопливого течения времени, но Илья справлялся и каждый раз в качестве приза за терпение и стойкость получал заветное “Как дела?”. Прошли сутки, вторые, неделя, подходила к концу вторая. Ксанакс помогал спать, разгар сезона помогал забыться. Невозможно находиться на острие тоски долго: рано или поздно привыкаешь к ней, жгучая боль становится ноющей, вспоминается заезженная фраза о том, что время лечит, – и она оказывается правдой. К концу второй недели Марли и Коннорс показали Илье статью в канадском таблоиде о том, что Шейн Холландер встречается с актрисой Роуз Лэндри. Фотографий было много, с разных ракурсов, вряд ли это был фотомонтаж. – Не, это точно настоящие фотки. Может, кстати, заказные, я слышал, что так делают, если хотят пропиарить молодую актриску. У меня бывшая – журналистка, рассказывала про такое. У Лэндри как раз скоро новый фильм выходит. – Херню несешь. Это кто еще кого пиарит? Она одна из самых кассовых актрис Канады в последние несколько лет. – Ну да. Она секси. – Ага, в отличие от него. Они оба жужжали над ухом Ильи, как два огромных помойных комара, и все никак не затыкались. Всё моментально встало на свои места: и слова Шейна о том, что ему тоже нравятся девушки, и о том, что он многое держит в секрете. Да, действительно многое, он не соврал. Мог бы и проговориться хотя бы немного, хоть как-то намекнуть. С другой стороны, Илья мог бы первым раскрыть свой вечно заколоченный рот и спросить, ведь это так просто – взять и спросить, сказать, а не утаить по злой и вредной привычке. Мог бы, но не сделал. Время было упущено. В этом декабре стукнет 8 лет со дня их первой встречи, и за это время они не приблизились друг к другу ни на шаг. Если этого не произошло за все эти годы, этого не случится уже никогда. На секунду Илья даже успокоился и выдохнул с облегчением. Вдруг осознать факт конца действительно легко. Намного легче, чем так долго его ждать.