Что-то не так с Розановым

Нам точно будет, что рассказывать Все чёткие флешбеки, и все плёнки, что размазаны Все эти игры разума, ни разу не разумные и от того прекрасные Просто подумай и представь, Как ты поставишь свою точку в центре чистого листа, А все черновики будут сокровищем наследникам, Так что пора завязывать – это последняя. ©

Booker – Пора завязывать

Оттава – Монреаль, сентябрь-октябрь 2019

– Розанов, у тебя все нормально? – выдохнул Шейн, даже не открывая глаз. Его грудная клетка двигалась вверх-вниз, и на вдохе влажная кожа натягивалась поверх его раскрытых ребер. Илья, тоже запыхавшись, откатился на кровать рядом с ним. – Ты как с цепи сорвался. – Терпи и не жалуйся, – Илья коротко засмеялся и шлепнул Шейна по животу. – Я и так потерял слишком много времени. Они оба замолчали, выжидая, пока их дыхание, которое звучало в унисон на вдохах и выдохах, придет в норму. Успокоившись и вытерев ладонью Ильи выступивший пот со своего лба, Шейн улегся на бок. Теперь он смотрел на Илью – у того на лице отпечаталось какое-то туповатое, опустошенное выражение лица. – Ты бросил пить таблетки? – Шейн смотрел на него в упор, лежа на боку, как обнаженная викторианская графиня, которую художник рисовал с натуры. – Неа. – Тебе их отменили? – Неа. – Тогда какого черта? Несколько недель лета они провели вместе, но близости было мало – разумеется, они находили способы (вариаций уйма, и они открывали новые из них, как ячейки в новогоднем адвент-календаре), но по-настоящему у Ильи не получалось. До сегодняшнего вечера Розанов даже и не знал, что к нему уже вернулось либидо, хотя Молчалина говорила, что рано или поздно ему в этом плане станет лучше. Всё произошло быстро, но ярко. С одной стороны, они оба ощутили, как сильно друг по другу изголодались, с другой – в очередной раз убедились, что их давно уже связывает нечто более прочное и существенное, чем великолепный, качественный, но всё-таки просто трах, и чем больше времени они проводили вдвоем, тем более крепкой становилась эта связь. – Уймись уже. Тебе что, не понравилось? – Понравилось, – сказал Шейн после паузы. – Просто… – Да, я знаю, давно не было. Можно было и не напоминать. – Когда у тебя следующий сеанс? – Через пару недель, когда будет перерыв между играми. Как прилетим из Детройта. У тебя тоже плотно до конца сентября? – Угу. – Значит, не увидимся. – Угу, – повторил Шейн, но тише и на тон ниже – голос стал грустным. – Иди ко мне. Молчать друг с другом им всегда было просто и спокойно. Илья вдруг задумался, а что, если молчать вместе – более ценная вещь, чем друг с другом говорить? Нет, вряд ли. Должен быть какой-то баланс, так – правильно и справедливо. – Галина говорит, что где-то через месяц можно будет постепенно снижать дозировку. – Да ну? – Угу. И что можно будет постепенно заканчивать. Терапию Ильи они обсуждали крайне редко, даже не потому, что он хотел скрыть детали, – скорее, просто не знал, как об этом сказать. Шейн задавал вопросы, конечно. Что обсуждали? – прошлое, семью – и как? – тяжело, оказывается, я забыл слишком много и вспоминать не хотел – и что будешь с этим делать? – не знаю, пока не знаю. Ответов не находилось. Порой Илья размышлял, сколько денег он уже отдал Галине за последние два года регулярных занятий. Наверное, она прикупила себе новую квартирку – вряд ли, конечно, в центре, но где-нибудь возле Третьего транспортного вполне могла. Либо несколько раз скаталась в отпуск, не отказывая себе в перелете первым классом и самых роскошных отелях. Когда ждать эффект, каким он будет? Когда можно будет официально закончить? И как это будет – она что, взорвет на последней сессии бутылку шампанского и торжественно воскликнет: “Всё!” И они попрощаются, трепетно, предварительно высказав друг другу список благодарностей за совместную работу и достигнутые результаты, как делают районные чиновники на открытии новых детских площадок. Или Илья просто не запишется на следующую сессию – Галина напишет ему где-то через месяц, спросит, как у него дела, и он ответит, конечно, ведь невежливо не ответить такой солидной женщине, и скажет, что, наверное, говорить ему больше не о чем. Представлять это было даже грустно. Всё же он к ней привык. Илья совершенно ничего про неё не знал, но привык к тому факту, что она у него есть. Она незаметно вошла в список близких и доверенных для него лиц, пусть и в своеобразной роли и на своих условиях. Там были Шейн, Света, Юна и Дэвид и вот теперь еще и она. Илья вдруг задумался об арифметике этого процесса: еще три с половиной года назад в этом списке числилась только Света. Шейн, конечно, тоже, номинально, но о том, где они окажутся через несколько лет, он даже помыслить не мог. Да, Галина была права. Фундаментальные задачи были практически решены, оставалась всего одна – самая важная. – О чем задумался? – когда Илья уходил в себя, Шейн просто наблюдал за ним, не мешая, молча. – Я немного позже тебе скажу, хорошо? Илья провел по чужой щеке тыльной стороной ладони, и Шейн, прикрыв глаза, подался в сторону его руки. – Хорошо. Следующая игра у них обоих только послезавтра (у Шейна – в Монреале, у Ильи – в Онтарио), а завтра вечером – тренировки. Можно провести вместе ночь и утро. Утро Илья сильно не любил, но только не в том случае, если проводил его с Шейном. Ему еще нужно многое успеть сделать, во многом разобраться и дорасти до того дня, первого дня, когда они начнут проводить так же каждое их утро: нерасторопно пить кофе, готовить завтрак на их уже общей кухне (он даже наперед знал, какую кружку подарит Шейну, если они съедутся) и рассказывать друг другу, что каждому из них снилось. Это была потрясающе значимая цель, которая непременно окупит все вложенные в её достижение силы. Настоящая полярная звезда.

***

Две недели перелетной суеты, тренировок и вечерних матчей пролетели быстро, как по щелчку пальцев. К следующей сессии, запланированной как раз после череды игр, Илья всерьез готовился. Хотелось обсудить несколько критичных вопросов: в первую очередь, когда он сможет постепенно отказываться от таблеток и чего ему от этого ждать, не будет ли ему так же паршиво, как в период, когда он только начинал лечение; во вторую – как ему выстроить диалог с Шейном, как сделать так, чтобы точно сказать всё, что он должен сказать, и когда это лучше сделать. Ему, да и самому Илье, сейчас не до долгих разговоров – оба разрываются между городами и подыхают на тренировках; Кентавры, капитаном которых он потенциально мог бы стать, лажают практически на каждой игре, и по старой привычке вину за это Илья брал на себя. Даже если они вдвоем найдут время, что делать, если вдруг Шейну станет скучно, или если вдруг у Ильи ни с чего пропадет запал и он заткнется на полуслове, как школьник, забывший выученное наизусть стихотворение прямо у доски. Всё это он хотел разузнать, чтобы подготовиться досконально (не самая характерная для него модель поведения), потому что, черт возьми, это была самая серьезная миссия, что ему приходилось выполнять. Ровно за сутки, как по будильнику – ни часом позже, все эти поспешно бегающие в голове мысли угомонились, словно спрятались, и Илья не мог сформулировать ни единого вопроса из тех, что так хотел задать Галине. Она потом объяснила, что так работает один из защитных механизмов психики: только стоит подобраться к самому важному, как доступ к этому закрывается, будто проблемы и не было. Первые десять или даже пятнадцать минут Илья сидел молча и глядел в окно. Галина сквозь экран глядела прямо ему в лицо и редко моргала, как сова. – Это нормально. На некоторых сессиях можно помолчать, если это то, что вам нужно прямо сейчас. – Помолчать я и один могу, – ответил Илья, будто проснувшись. – Да и, знаете, я и так молчал слишком долго. – Вам решать. Ровно так же, как и выбирать, о чем говорить. – Просто я хочу, чтобы хотя бы в этот раз всё было правильно. Вот как у людей, – он даже не стал выдерживать паузу и затараторил, как заведенный. – Я не знаю, готов ли я, и понятия не имею, когда буду. Ума не приложу, что делать. Что делать после всего этого. Что делать через полгода, год, два. Как и куда всё пойдет. Получится ли всё так, как мне нужно, чтобы получилось, как я хочу – и для себя, и для него. Галина дала ему пару минут, чтобы отдышаться, подкурить сигарету и сделать несколько затяжек. – Главный вопрос, который вы тащите за собой практически всю вашу жизнь – насколько я могу судить – звучит так: “А что если?”, но исключительно в негативном плане – а что если произойдет что-то непоправимое? Я могу навести вас на одну интересную мысль, если хотите. Он вздохнул и затем выдохнул так глубоко, что легчайшие пылинки пепла разлетелись из пепельницы по всему его столу. Ругнулся и попытался собрать всё ладонями – на коже остались серые пятна. – Ваш контроль – это форма страха. Одна из. – Галина, – он покачал головой, продолжая вытирать пепельные пылинки по всему столу, – попроще, пожалуйста. Я не такой умный, как вам кажется. – Дело не в вашем уме. Послушайте, – по звуку было слышно, что она захлопнула свой ежедневник. – Вы верите, что контроль – это способ навести порядок в своей жизни, удержать её в своих руках. И эта тяга к контролю абсолютно понятна и закономерна: вокруг вас всегда было такое количество опасной неопределенности, что вы научились контролировать всё, и особенно себя, на уровне рефлекса. Ваши собственные чувства, которые копились годами, даже десятилетиями, – это такая же опасная неопределенность, потому что вы не знаете, что с ними делать, поэтому и держали их под замком, потому что защита, закрытость – это контроль, за которым кроется страх. Страх того, что вам будет плохо, что вы совершите или совершили ошибку. То, что вы убегаете в сексульные связи, когда вам больно – это такое же проявление страха, как и спрятаться за углом, если вы вдруг увидели, что впереди вам что-то угрожает. Вы берете всё в свои руки и как будто возвращаете себе власть над тем, что происходит, пусть и длится это совсем недолго. – Ну, я бы не сказал. Я могу и долго, – он покачал головой, растягивая рот в похабной усмешке, но Молчалина посмотрела на него так грозно, что улыбка моментально исчезла с его лица. – Понял, виноват. – Я сейчас ссылаюсь прямо на теорию отпускания, или парадокс отпускания, который Юнг сформулировал еще в прошлом веке. Так что это не мои измышления, а человека рангом куда выше. Ему вы уж точно можете верить. В психоанализе часто используют его цитату: “То, чему ты сопротивляешься, остаётся. То, что ты принимаешь, трансформируется”. А принятие и контроль – вещи практически полярные, несовместимые. Все эти слова влетали в одно ухо и вылетали через второе, кроме, пожалуй её собственных слов про “форму страха”. За неё разум Ильи смог зацепиться. Она говорила долго, много, складно. В основном, на сессиях говорил он сам, поэтому слушать её такое количество эфирного времени было для Ильи непривычно. Он не знал, как себя вести: то ерзал на стуле, то отворачивал голову к окну, то закуривал – и через несколько затяжек тушил сигарету, потому что курил не из-за желания покурить, а чтобы занять беспокойные руки. Илья слышал всё, но не впитал ни единого тезиса из числа тех, что Галина сейчас озвучила. – Когда человек ослабляет хватку, он не теряет власть, а обретает ясность, – закончила она. – И, чтобы почувствовать снова, скажем так, саму жизнь в своей жизни, вам нужно будет ослабить свою хватку перед Шейном. Тишина после этих слов шумела и отдавалась эхом так же, как в те несколько секунд, когда симфонический оркестр, сыграв последний, завершающий аккорд, замолкает в один голос. Оглушающее молчание физически ощущалось в воздухе. Илья вытянулся в позвоночнике, будто его растягивали вдоль за руки и ноги. Галина не стала дожидаться его вопроса и ответила сразу: – Илья, моя задача – внимательно вас слушать. Когда вы рассказываете о прошлом, вы забываетесь. Можете уходить очень глубоко в себя, в некий, я бы сказала, транс. И да, это тот самый момент, когда вы не контролируете, что говорите – и это замечательно. Поэтому вы несколько раз упомянули его имя и фамилию, сами того не заметив. И это совершенно нормально. Челюсти его сжались так сильно, что под и без того рельефными скулами появились напряженные, нервные желваки. Единственное, что он хотел сделать прямо сейчас – отключиться от видеозвонка, заблокировать номер Галины в своем телефоне и больше никогда о ней не вспоминать. – Черт бы вас побрал. – Вы можете ругаться, но это факт. И, скорее всего, именно это добавляло вам облегчения после ваших рассказов. Вы ничего не скрывали. Даже то, что хотели бы скрывать всегда. Но, Илья, дело не только в этом, – Галина поменяла позу: поставила локти на стол, накрыла ладонью одной руки кулак второй – такое задумчивое, не свойственное ей положение. – Я знаю про фонд “Ирина”, и что вы создали его вместе с Шейном. Я видела запись с пресс-конференции, где вы об этом рассказывали. Вы не видите этого со стороны, но, поверьте, не заметить, как меняется ваш взгляд, когда вы на него смотрите, практически невозможно. Скорее всего, люди могут его трактовать как взгляд уважения, сильной дружеской связи, но… мне было несложно сложить два и два. У вас серьезное лицо, по которому сразу видно, где вы родились и выросли. Характерная для русских черта. Взгляд у вас такой же – суровый, немного отстраненный, холодный, но только не в эти моменты. И этот ваш другой, теплый взгляд вы не сможете контролировать никогда, как бы вам того не хотелось. Потому что вы искренне и сильно любите этого человека всем своим израненным, но очень живым сердцем. И это, пожалуй, одна из тех вещей, которую вам нужно научиться принимать. – Я не знаю, что сказать. – Не обязательно что-либо сейчас говорить, – ответила она, – но голос, который у вас внутри, и так уже все знает. Скоро вы его услышите. Это будет спонтанно, но вы поймете, что это “оно” – так же, как когда вы впервые увидели вашего… человека. Они договорились закончить сеанс пораньше. Молчалина пыталась переубедить его, но не смогла – разговаривать дальше Илья наотрез отказался. Перед тем, как он отключился, Галина вместо вопросов о следующей записи и вежливого прощания произнесла только одну фразу: – Иногда жизнь решает лучше, чем мы сами. Это было неприятно, но Илья признавал, что вины её здесь не было. В очередной раз виноват только он сам; в очередной раз совершил глупую, досадную, неосторожную ошибку. Он нарушил главное и единственное правило, установленное между ним и Шейном: никто, ни единая душа, кроме очень краткого списка лиц, про них ничего знать не должен. И так знали уже слишком многие, и дело даже не в том, что к ним добавилась Молчалина. Ей не было ни малейшего резона об этом распространяться. Всё это время он своими собственными руками вытаскивал на поверхность то, что они скрывали, даже того не осознавая; его лицо и взгляд решали всё за него. Просто смешно. Тот самый случай, когда ему лучше бы дойти до нужных озарений своей головой и своей волей, а не так, как только что получилось. – Шейн, – сказал Илья низким, загробным голосом, когда тот взял трубку. И замолк, подбирая слова. На том конце провода молчал Шейн – Илья мог представить себе, как выглядит его лицо. Брови подняты, глаза говорят: “ну?” – Я очень, очень, очень сильно облажался. – Разбил машину? – Да нет же. – С тренером опять поругался? – Шейн, блядь. Нет. Я случайно сказал Молчалиной, что мы вместе. Случайно сказал твое имя. Понятия не имею, как так вышло. Она сказала, что я типа в транс ухожу, когда что-то рассказываю, и себя не контролирую… – Постой, – перебил его Шейн, но Илья никак не унимался – гундел что-то себе под нос, чуть ли не хныкал. – Ты рассказал про нас? – Случайно. Я не хотел. – Так… – Я понимаю. Ты злишься. – Илья, господи, остановись. Да послушай меня! – ответил Шейн сначала спокойно, а к концу реплики немного повысил голос. – Ничего страшного. Она же врач. Это строго конфиденциально, если ты только не замочишь кого-нибудь. Так что… держи себя в руках и особо не трогай ножи. – Я не знаю, как ты выносишь такого придурка как я. – Тоже иногда задумываюсь. Но хорошо, что сказал, – по голосу его было слышно, что он улыбнулся. – Ты только не переживай. И, да, у меня тренировка, наберу тебе через пару часов, ладно? Илья ничего не отвечал – только кивнул в пустоту, и звонок оборвался. Иногда жизнь решает лучше, чем мы сами. Вот что сказала Галина. Эту фразу он запомнил отчетливо из всего того полотна слов, которые он сегодня от нее услышал. Возможно, было в этом что-то от правды – он пока еще сильно в этом сомневался, но фразу эту не мог выкинуть из головы еще несколько дней. Потом она забылась, потому что всё рано или поздно забывается – постепенно стирается непрекращающейся суматохой дел и слов. В следующий раз эту фразу Илья припомнил случайно, нечаянно для самого себя. Перед сном он, как иногда делал, смотрел бесконечную ленту коротких видео в Тиктоке (профиль у него был без аватарки, а никнейм состоял из рандомного набора букв) и некоторые, которые казались ему смешными или милыми, отправлял Шейну, приписывая в дополнение слово “мы”. Один его глаз уже засыпал, а второй всё еще был прикован к экрану и лениво, с размытым фокусом отслеживал передвигающиеся кадры. За секунду до того, как Илья провалился в сон, ему попалось видео, непонятно каким образом затесавшееся в его ленту. Местный риэлтор записал небольшой ролик о продаже дома неподалеку от Монреаля, в двух или трех часах езды. Большой деревянный коттедж с огромными панорамными окнами и вторым светом, красивой террасой с ухоженным костровищем и альпийскими горками, засаженными цветами и аккуратными маленькими туями. Коттедж стоял на самом отшибе, вдали от ближайших домов, и проезд к нему вел через светлый сосновый лес, который ограждал участок даже от самых зорких глаз. Илья не посмотрел на цену и толком не досмотрел видео до конца, но успел, уже совсем проваливаясь в сон, добавить его в папку “Сохраненные”.

***

Дорога, расположенная на дне темного ущелья, которое все заросло почерневшими от недостатка света каменными розами и карликовыми соснами, долго вела Илью наверх – он постепенно поднимался по расколотой надвое земле, переступая через мелкие камни и обходя большие гранитные валуны. Останавливаться надолго было нельзя. Он знал, что времени у него оставалось немного, и продолжал неуклонно двигаться вперед. Там, наверху, хотя бы должно быть светлее. Периодически он задерживался ненадолго, всего на пару минут, и присаживался на камень, чтобы перевести дыхание и вытереть пот со лба: на повлажневшей ладони оставались серые пятна от прилипшей к коже пыли и грязи. Черт его знает, сколько он уже здесь бродил. Если поначалу он еще мог ориентироваться на характерные изгибы и изломы, на формы отвесных скал, то через сотни пройденных километров уже не видел между ними разницы: все повороты и изломы стали выглядеть одинаково, кривые стволы сосен стали похожи один на другой, как две капли воды. Конца ущелья не было видно, но он смутно ощущал, что медленно, но идет в горку – ступни чувствовали неровности рельефа, и идти становилось физически тяжелее. Либо он уже был настолько вымотан, что это ему попросту казалось. Не отсчитав, сколько прошло дней и ночей, Илья все-таки добрался до верхнего края безликого каньона. К самой вершине пришлось карабкаться, цепляясь за острые края скал, раздирая в кровь покрывшиеся мозолями ладони. Он сделал усилие, подтянулся на обеих руках и, тратя последние силы, лег животом на плоскую, ровную землю, по которой он успел так сильно соскучиться. Вышел он в ночь. Здесь, наверху, было немногим светлее, чем на дне узкой трещины, из которой он все же смог выбраться. Уже сам не верил, что это когда-либо может с ним случиться, и был готов встретить свою смерть там, глубоко внизу. Небо было плотно занавешено густыми кучерявыми тучами, и только в одном месте на одной из этих туч пробивался слабый, едва заметный серебристый ореол полной луны. Это был единственный источник света, но после его долгих скитаний видеть его было удивительной, выстраданной наградой. Илья достал из-под кожаного ремня, опоясывающего его талию, легкую деревянную бутыль с водой и допил те несколько капель, что остались на донышке. Нужно было раздобыть еще воды, перевязать израненные руки и, возможно, остановиться на ночлег, чтобы хотя бы немного поспать. Бледный лунный свет блекло освещал лесок из мачтовых сосен, выглядящий как высокий частокол, защищающий что-то, что находится за ним. Илья не задумывался – он был уверен, что ему нужно идти в ту сторону. Лес был впереди, а вперед – единственное направление, которому он когда-то решил следовать. Округлый желтоватый бок луны показался из-за туч чуть сильнее, чем было еще несколько минут назад, и на посветлевшем небе Илья увидел тончайшую, едва заметную полоску, похожую на постепенно рассеивающийся столб дыма. Если глаза его не обманывали, если это действительно дым, то впереди есть огонь. Там, где есть огонь, есть человек. Это может быть охотник, затерявшийся в лесу, либо шайка разбойников, сбежавших от жандармов из ближайшего города. Ему могут помочь или убьют. Но нужно было идти, на всё – воля Божья. Илья двинулся в сторону леса и шел долго, иногда останавливаясь, чтобы смочить лицо и язык каплями ледяной росы, выступившей на траве под его ногами. Лес приближался, и между ровными, одинаковыми рыжими стволами сосен он увидел вдалеке красный отсвет от пламени. Ноги сами вели его в ту сторону, тратя последние силы. Там был человек. Он сидел у костра неподвижно, как истукан, накрывшись большим куском серо-коричневой плотной ткани. Человек наверняка слышал приближающиеся сзади шаги и звонкий, пронизывающий тишину хруст сухих ветвей под ногами Ильи, но даже не вздрогнул и не обернулся. Аккуратно, медленно, выжидая подвоха, Илья подобрался к нему практически вплотную и сел на противоположной стороне прямо у костра. Его замерзшее от ночного холода лицо обдало жаром. Только так он смог разглядеть лицо человека, по которому бегали желто-оранжевые всполохи от огня. Глаза карие, раскосые, редкой формы. Темные широкие брови, аккуратный нос и щеки, покрытые коричневатыми пятнами веснушек. От его необычного лица исходил какой-то завораживающий диссонанс: Илья не понимал, почему, но не мог ни на секунду отвести взгляд. Как будто они где-то уже виделись, но Илья не мог даже близко припомнить, когда и где. – Как тебя зовут? – настороженно спросил он. Только после этих слов человек поднял на него спокойный, мирный взгляд. – Ты знаешь, – ответил он. – И ты меня знаешь? – Да. Уже очень давно. Ты, возможно, не помнишь. Человек осмотрел Илью с головы до ног и протянул ему бутыль с водой – похожую на ту, что была у него самого. – Я даже не помню, кто я сам. Не помню, кто я и куда я иду, – ответил Илья после того, как сделал несколько глотков воды. Потом он перевел выжидающий взгляд на человека – тот кивнул, как бы говоря: “выпей еще”. Илья прошептал “спасибо” обессиленным голосом и приложился к бутыли, чтобы наконец утолить одолевшую его до полуобморока жажду. – Ты уже пришел. Илья понятия не имел, о чем этот человек говорил, но, необъяснимо для себя, хотел ему верить. – Где твой дом? – Там же, где и твой. Я же говорю, мы знаем друг друга уже очень с давних пор. – Давно ты тут? – Да. Но я ждал тебя. Илья продолжительно смотрел в его лицо, пытаясь заглянуть в самые дальние углы своей памяти и вспомнить, откуда же они знакомы. Потом опустил взгляд к костру и протянул к нему ободранные до мяса руки. – Ты ранен. Долго шел? – Целую вечность. Там была вся моя жизнь. – Больно? – человек кивнул на ладони Ильи с запекшимися ранами. – Больше нет. Думаешь, всё так и было задумано? – Да. Всё это время. – Почему ты так думаешь? Человек скинул с себя согревающую его ткань и протянул Илье, чтобы тот мог укрыться и поскорее согреться. – Посмотри наверх, – человек протянул вверх палец, указывая в самое небо. Илья поднял уставшие глаза – от расслабляющего ощущения тепла, которое он успел забыть и оставить позади, его глаза слипались и медленно, разморенно моргали, но он все же сфокусировался на крохотном клочке небосвода, куда показывал его новый спутник. На черном небе ледяным, ясным светом сияла полярная звезда, обрамленная рваной рамкой расступившихся вокруг нее туч. Илья кивнул. Он почему-то понимал, о чем этот человек говорит. Точнее, не понимал – уяснить не мог, но чувствовал, что его дорога заканчивается именно здесь. – Не бойся, – сказал человек, подвинулся ближе к костру и не произнес больше ни единого слова. Засыпая, уже теряя связь со своим собственным телом, Илья протянул человеку половину из его большого отрезка серо-коричневой шерстяной ткани и провалился в тяжелый, но спокойный сон.

***

– Радость моя, – Илья положил на свою грудь телефон и уставился на Шейна, который сидел в метре от него на диване. Вытянутые ноги Ильи устроились у того на коленях. – Эй. Оторвать Шейна от чтения было тяжело. Он умел зачитываться практически любой книгой из тех, что выбирал, редко бросал на середине и всегда делился с Ильей моментами, которые понравились ему больше всего. – Чего тебе? – отозвался он, когда Илья нажал большим пальцем ноги ему в живот. – Надо поговорить. Точнее, мне нужно тебе кое-что показать. Тот не любил, когда его отвлекали от книг, уже поднял недовольный взгляд на Илью, но быстро смягчился, видимо, с опозданием обработав фразу “надо поговорить”, которую от Ильи слышал едва ли не первый раз. – Сиди тут. Розанов ненадолго удалился в сторону комнаты, где стоял его рабочий стол: послышался тихий щелчок замочной скважины, звук выдвигающегося ящика и неопознанный, короткий металлический звон; Шейн пытался определить природу последнего звука, но так и не смог. На журнальном столике, поставленном рядом с диваном, появилось три вещи, слева направо: томик англо-русского словаря в тонком картонном переплете с потертыми уголками – видимо, он был не новый, и им неоднократно пользовались. Рядом – связка ключей с пластиковым брелком, на котором был мелким шрифтом написан адрес. И справа – толстая тетрадь. Даже в закрытом состоянии было видно, что как минимум половина страниц исписана размашистым почерком, и бумажные края искривились и стали рыхлыми. Шейн поднял на Илью вопросительный, ничего не понимающий взгляд. – Словарь привез из России. Пользовался им, когда учил английский перед переездом в Штаты. – А это что? – Шейн указал на связку ключей. Он хотел было снять очки, но Илья остановил его руки и надел их на прежнее место, поправив на носу. – Я купил дом. – Ты купил что? – Дом. Недалеко от Монреаля. Это твой комплект ключей. Я хочу, чтобы они были у тебя и ты мог приехать в любой момент. – Ты купил что? – повторил Шейн, сделав акцент на последнем слове. Он все-таки снял с себя очки, чтобы смотреть в глаза Ильи без каких-либо преград. – Дом. Чтобы мы могли там жить. Когда-нибудь. Если ты захочешь, конечно. Голос Шейн не подавал еще несколько тягучих минут. Взгляд его становился то сердитым, то очень печальным, то ненадолго холодел от шока, но стремительно теплел. – А это? – он указал на тетрадь. Илья кивнул на нее, мол, возьми. Чтобы ответить на этот вопрос, ему понадобилось сильно больше времени, чем на все предыдущие. – Там вся моя жизнь, – Илья на несколько секунд замолк, наблюдая за каждым мимолетным движением чужих рук. Шейн открыл тетрадь: между обложкой и первой страницей лежали два старых снимка. На первом были изображены взрослый улыбающийся мужчина с заметными седыми залысинами и стоящий рядом маленький кудрявый мальчик, который держал в руках хоккейную клюшку. На втором – красивая молодая женщина с пронзительно-голубыми глазами, русыми волосами, вьющимися упругими кудрями, и родинкой на щеке – в том же месте, что у Ильи. Он нервно сглотнул, понимая, что едва сдерживает подступающие к глазам слезы, и растерянно улыбнулся – попытался привычным для себя образом обернуть всё в шутку: – Не знаю, как ты будешь это читать. Ну, с другой стороны, ты сам не раз говорил, что подумываешь начать учить русский. Сам виноват. Вот, словарь тебе в помощь. Я старался аккуратно писать, но часто не получалось. Ты будешь как этот, как его. Чувак, который расшифровал письменность майя. – Кнорозов, – тихо, почти шепотом произнес Шейн. Он держал в руках фотографии за уголки, как самое дорогое сокровище: аккуратно, чтобы не помять и не оставить следов от пальцев. – Да, он самый. – Илья, – произнес он и затих. Его черные, как две бусины из драгоценного камня, глаза намокли буквально за долю секунды. – Ничего не говори. Начни читать, когда я уеду. Я этого не выдержу. – Илья, – Шейн снова позвал его и уже через миг прижался к нему животом и грудью, а лицо расположил на его плече. Кожу на шее Ильи защекотали выступившие и прокатившиеся по чужим щекам соленые капли. От ощущения тепла его тела в голове стало совершенно тихо. Так же тихо, как во время их первого рукопожатия перед финалом Международного кубка перспективных спортсменов в 2008 году в Саскачеване. Шейн все так же сжимал в руках подаренную ему тетрадь. В неё Илья за всё это время дописал многое – практически всю хронологию своей истории, начиная с самого детства. Почерк его скакал, он всё так же мешал русский язык с английским, но был уверен, что суть донести смог. На обложке было несколько надписей: три густо зачеркнутых, чтобы было сложно прочитать, что там написано, и одна, которую Илья выбрал как ту самую. Там было написано аккуратными печатными буквами, каждое из начертаний которых было обведено по несколько раз: “Что-то не так с Розановым” и в скобках, шрифтом помельче – “но больше нет”.

конец.