Что-то не так с Розановым

      «И откроется на Страшном Суде,       что единственным смыслом жизни на земле была Любовь»       митрополит Антоний Сурожский

Николай Носков – Это здорово

Оттава, сентябрь 2019

(флешбеки – зима 2017)

– Надеюсь, вы еще не устали от моего нытья. – Вы считаете, что рассказы о вашем прошлом – это нытье? – Ну, да. Вот такая вот сопливая история. Как вам, кстати? Понадобилось две или три сессии, чтобы довести повествование до момента, на котором они сейчас остановились, – момента последней встречи с Шейном до экстренного отъезда Ильи в Москву. – Трагичная история. Очень печальная, но очень трогательная. Мы работали два года, чтобы вы смогли ей поделиться, и то, что вы справились, – прекрасно. Как себя чувствуете после этого? – Если честно, как будто хорошенько просраться, – Илья усмехнулся. Молчалина тоже улыбнулась. Она редко улыбалась – это значило, что Розанов смог ее рассмешить. – Вы смогли рассказать это мне, причем достаточно детально. Смогли вспомнить, какие переживания, эмоции, какую боль испытывали в те моменты. Как думаете, вы сможете когда-либо в таких же подробностях рассказать обо всем этом своему партнеру? – Ему не нужно знать всё. – Почему? – Галина, – он откинулся на спину стула – часто так делал, когда не знал, что ответить. В обстоятельствах их общения это было тождественно тому, чтобы немного отдалиться, защититься. – Прошлое должно остаться в прошлом. Взгляд её после этих слов аж засветился. Она взяла паузу, чтобы Илья сам понял, что именно сказал. – А вы сейчас уже смогли бы оставить прошлое в прошлом? – Вы спрашиваете такие странные вещи, что я забываю, к чему мы вообще идём. – А к чему мы идем, с вашей точки зрения? – Галина была непреклонна. Достанет своими вопросами и в могиле. Илья молчал, отвернув голову к окну. Как и всегда во время их бесед, был вечер – розовый летний закат почти скрылся за кронами деревьев, высаженных вдоль участка, на котором стоял его дом. Он сможет понять это только через несколько лет, когда все, что наполняет его жизнь, в итоге пойдет в новое русло, туда, где его еще никогда не было, но с терапевтом ему по-настоящему повезло. В критические моменты Галина смачно плевала на медицинскую этику – по их правилам клиент, или пациент, должен был полностью самостоятельно и автономно приходить к новым для себя идеям и установкам, которые кардинально меняли бы его жизнь и ощущения от жизни. С Ильей она часто работала не по тупорогой стандартизированной методичке, а подталкивала его туда, куда нужно, чтобы ему быстрее стало лучше; нажимала на больное и позволяла эту боль сполна испытать, могла намеренно разозлить его, чтобы Илья аж вспылил, завелся и уже через минуту уронил голову на ладони, понимая, почему эта злость его вдруг так захлестнула. В общем, ставила над ним занимательные эксперименты, в том числе из профессионального любопытсва. Возможно, когда-нибудь даже напишет про его историю научную статью, полностью обезличенную. Чтобы не выдать Шейна, он пропускал некоторые эпизоды, напрямую связанные с хоккеем, которые могли бы на него намекнуть, не упоминал названия команд и городов, где они периодически встречались. – Тогда я напомню, – она опустила очки к кончику носа и уставилась в свой ежедневник, перелистывая страницу за страницей. – Это, кстати, было без малого год назад. – Вот это память. Страшный вы человек. – На память не жалуюсь, – она не отрывалась от ежедневника. – Просто стараюсь важные вещи записывать, и вам советую. Так вот, около года назад вы сказали, что хотите наладить сон, избавиться, цитирую, “от тяжести в груди и вечной усталости” – мы чуть позже выяснили, что эти ощущения связаны с вашим запущенным депрессивным состоянием. Как думаете, мы решили эту задачу? – Ну, в какой-то части – да, решили. – И вам физически лучше? – Да. – Вы говорили, что хотите научиться чего-то искренне желать и думать о собственных желаниях, не действовать на автоматизме в вещах, которые требуют эмоционального вовлечения. Подумайте, продвинулись ли мы в этом. Илья чувствовал себя так, будто его допрашивали в зале суда. Непонятно было, в какой роли была здесь Галина – его адвокатом или прокурором, выступающим за его виновность. – Не знаю. Понятия не имею, – он с трудом перебирал в голове последние несколько месяцев жизни. Может, таблетки, которые он жрал горстями, повредили его память и он упустил что-то, что на самом деле было. Было два случая, что он мог с уверенностью вспомнить, – это спрятанную в ящик стола, закрытый на ключ, тетрадь, где Илья после одной из сессий написал Шейну огромное полотно текста на смеси русского и английского языков. Впоследствии эта тетрадь стала своеобразным дневником – вёл он его, разумеется, не ежедневно, но периодически дописывал туда эпизоды, которые считал важными. По большей части, из того, что произошло после попадания Шейна в больницу. Самый важный отрывок из недавно написанного откровения был про то, что Илья, покинув в тот день его палату, разревелся прямо за дверью, как трехлетка, у которого силой отняли лопатку и ведерко в песочнице. Слезы были окрашены паническим ужасом осознания, что Шейн серьезно травмировался и уже не выкарабкается, и трепетным счастьем и облегчением, что он жив и отделался сотрясением и переломом ключицы. Этот ужас одолевал его целые сутки, пока его не пускали к нему в больницу, и Илья тогда чуть не потерял рассудок от переживаний. Второй случай – их первая действительно серьезная ссора после визита к Юне и Дэвиду и обсуждения совместного отпуска, от которого Илья отказался, как всегда, по привычке, по наитию, но дальше, когда они уже ехали в сторону коттеджа, не попросил остановить машину и выйти на полдороги, пусть и безумно хотелось. Первый раз Илье удалось одолеть страх и посмотреть, каково это, когда перед ним обнажается душа другого человека – и этой душе больно именно из-за него. Этого он боялся больше всего, и это произошло. – Наверное, в чем-то да. Но я не врубаюсь, к чему вы ведете. – Сейчас врубитесь. Также вы сказали, что хотите, снова цитирую, “открыть ему свое сердце, рассказать обо всем, и чтобы он не испугался и не сбежал”. Как обстоят дела с этим? Ответить Илье было нечего. Молчалина, конечно, была к этому готова. – Я веду к тому, что мы практически разобрались с двумя из трех фундаментальных проблем, с которыми вы сюда пришли. То есть осталось 33 и 3 в периоде процентов, чтобы закрыть вообще всё. Наверное, даже меньше, учитывая, что мне-то вы смогли рассказать бóльшую часть из своего прошлого. Насколько я поняла, всем этим вы ни с кем не делились. – И что? – Вы сами сегодня сказали, что почувствовали от этого облегчение. Точнее, сравнили с тем, чтоб хорошенько просраться. Представьте только, как вам будет легко, если это же упражнение – можете сократить рассказ, где хотите – вы проделаете с ним. – И правда, феноменальная память. – Как и ваша, – она, наконец, подняла взгляд и посмотрела прямо в камеру. – Может, есть еще что-то, чем вы хотели бы поделиться? Как-то вы упоминали про конфликт со своим братом во время похорон и отъезд из Москвы. – Это долгая история, – Илья в знак отрицания тряхнул головой. – Мы никуда не торопимся. В запасе еще минут пятьдесят. Вы сами просили увеличить продолжительность ваших сессий с часа до полутора. Обычно я так не делаю, но вам почему-то не смогла отказать. – Галина, – он усмехнулся и посмотрел на нее в камеру, приподняв брови. Лицо у него вдруг стало смешливым и хитрым. – Неужто вы пытаетесь подкупить меня добрыми словами? – Всё может быть. В нашем деле все средства хороши. Пусть это будет последней частью репетиции перед тем, как вы научитесь быть откровенным с дорогими для вас людьми. Вы к этому очень близки. Смотреть в экран ноутбука Илья не мог. С минуту он молчал, то поджимая, то расслабляя губы. Мялся, никак не мог начать, но понимал, что так или иначе придется – тянул время. – Можно я закурю? – Можно, – спокойно ответила Галина. – В эти полтора часа вам всё можно. – Что ж вы раньше-то не сказали, я бы давно уже начал, – сказал он нечетко, зажимая зубами сигарету, которую моментально вытащил из пачки. – Курить вредно. – Забавно. Он говорит так же. Начало чего угодно ведь должно быть цепляющим, да? Емким, красноречивым, чтобы всем захотелось читать или слушать дальше. Илья придумывал первые слова для продолжения своего рассказа и ему быстро это надоело. Начал с того, что первым вспомнилось. – Знаете, я до сих пор не могу простить себя за то, что не взял тогда трубку. Это было за несколько дней до его смерти. Он звонил мне, я был чем-то занят и не увидел, что он мне звонил, и почему-то не набрал ему потом. Подумал, что он случайно. Я даже не могу вспомнить, что тогда делал. Но это оказалось важнее, чем ответить на звонок папы, который оказался последним. Последним. Слово “последний” какое-то странное, вы не находите? Вот ты приходишь в поликлинику или в какую-нибудь налоговую, или еще куда-то, видишь очередь и спрашиваешь: “Кто последний?” И этим же словом называется что-то, чего больше никогда не будет. Вообще никогда, ни при каких обстоятельствах. Быть последним в очереди и пропустить последний звонок человека, которого скоро не станет. И это всё одно и то же слово. Но дело не в этом. Я знал задолго до того, как это произошло, что он умрет, и, честно, думал, что буду к этому готов, когда это случится. Но к смерти, как оказалось, невозможно быть готовым. Мама умерла одним днем. Вот она, она есть. Вот она обнимает меня на прощание – я был мелким говнюком и всё бухтел на неё, что она лезет ко мне со своими нежностями. А через несколько часов нашел в кровати её труп. Нет, это никогда не пройдет, сколько бы он не болтал с Галиной, раз в неделю или в две вечером по средам. Илья прикрыл лицо ладонью, сжимая между пальцев дымящую сигарету. – Продолжайте, Илья, – сказала она. Он сделал глубокий вдох и всё же продолжил: – Её не стало быстро. Буквально за несколько часов. Отец же умирал несколько лет. Все видели это и знали, что вот-вот, еще немного и всё. Но… нет. К смерти нельзя быть готовым, даже зная, что, как говорится, “смерть есть смерть, и до нее какое-то время”. Эта фраза иногда крутится в голове. Кто это сказал? – Жванецкий. – Черт знает, откуда я её помню. – “Простые вещи”. Эти его монологи показывали по телевизору где-то в середине девяностых – возможно, услышали, когда кто-то из ваших родителей его смотрел. – Не самая веселая фраза, которую можно запомнить в детстве. – Как и многое другое, что в детстве с вами произошло. Илья, продолжайте. Да, надо продолжать, раз уж начал. Бросать дела посередине ему не нравилось.

(флешбек)

Вылет из Москвы в Нью-Йорк, а оттуда в Бостон был запланирован через два дня после похорон Розанова-старшего. Практически всё это время Илья находился рядом с Полиной, второй женой Григория, которая, соответственно, стала его мачехой. Она была молода, по возрасту – ровесница Ирины в её последние годы. Нельзя сказать, что они с Ильей были хорошо знакомы: Григорию было свойственно держать дистанцию со своими сыновьями, поэтому он даже не пытался интегрировать Полину в семью Розановых, если, конечно, вообще можно было бы назвать их семьей. Но не остаться с ней после похорон Илья не мог – он был мужчиной, а она была женщиной, переживающей горе, и он должен был быть рядом. Илья хотел даже перенести перелет на неделю, чтобы помочь организовать поминки на девятый день, однако Полина его отговорила – сказала, что справится сама, и что Илье не стоит тут задерживаться, потому что совсем скоро конец сезона и он нужен команде. Она оказалась славной женщиной, и он даже сожалел, что за все эти годы они так и не узнали друг друга хотя бы немного ближе. До отъезда из России нужно было многое успеть. На следующий день после похорон он первым делом приехал в их старую квартиру, где они давным-давно жили все вместе. За все эти годы здесь ничего не поменялось: та же мебель, тот же скрипучий деревянный паркет елочкой, те же часы в углу длинного коридора, которые к удивлению продолжали отсчитывать секунды, минуты и часы. Они были единственной вещью в их доме, в которой сохранилось движение и жизнь. То же старое пианино в зале: Илья поднял крышку и нажал несколько клавиш наобум – звук был приглушенный, будто задушенный, и явно не соответствовал нужным нотам. Пианино не трогали много лет и оно, естественно, расстроилось и окончательно рассохлось. Ирина любила играть на нем, когда Григория не было дома, разучивала песни, которые ей нравились в юности. Одной из таких песен была “Эхо любви” советской певицы, имя которой Илья долго не мог вспомнить. Будучи совсем маленьким, он не понимал, почему она по несколько раз начинала наигрывать знакомый мотив, потом звучал её высокий голос и, дрогнув, обрывался буквально через пару фраз. Она останавливалась и через небольшую паузу начинала играть снова, с самого начала, поэтому Илья запомнил первый куплет той песни почти наизусть. Слова звучали так: “Покроется небо пылинками звезд И выгнутся ветки упруго. Тебя я услышу за тысячу верст. Мы – эхо, Мы – эхо, Мы долгое эхо друг друга…” В конце первого куплета Ирина останавливалась и уже своим непоющим голосом выругивалась сквозь слезы: – Нет, господи, это невозможно. Это невозможно петь, – а потом шмыгала носом и, будто через силу, начинала всё заново, пока не получалось спеть так, как надо. Мало кто видел в Ирине её перфекционизм: всё, за что она бралась, всегда делала по уму. Если натирать хрустальную посуду после мытья, то до зеркального блеска, как делают только в роскошных ресторанах и барах. Если шить, то аккуратно и кропотливо, стежки будут один к одному. Если играть и петь, то идеально чисто, точно попадая в ноты и аккорды. Скорее всего, Илья успел унаследовать частичку этого стремления к чему-то большему, лучшему именно от неё. За коридором – те же две комнаты, его и Алексея, та же родительская спальня, те же занавески, пропускающие блики от фонарей, которые ложатся на стену и пробегают по всему потолку, когда где-то внизу проезжает машина и светит фарами в темноту. Изменилось в комнате немного – в конце 2003 года, после 40 дней со смерти жены, отец купил в спальню новую кровать. Вещей Ирины в доме практически не осталось. Её одежду через время отнесли в церковь, а некоторые хорошие, почти новые вещи, например, её безумно дорогую соболиную шубу – раздали знакомым. Это был подарок Григория на один из её юбилеев, вроде на 35 лет, но при жизни Ирина её практически не носила. Говорила, что ей слишком жалко зверьков, которых убили и освежевали только ради того, чтобы кто-то выглядел роскошно и богато. Сохранилось несколько фотоальбомов в кожаных обложках – они выглядели, будто только что из магазина, потому что открывали их редко. Илья забрал несколько старых фотографий Ирины и одну фотографию с отцом. Вроде как этот снимок сделали в тот день, когда Илье купили его первую клюшку. На этой фотографии Григорий улыбался – не то чтобы сильно, но улыбка на его лице прослеживалась. Уходя, Илья оставил свои ключи на тумбочке возле выхода и захлопнул за собой дверь. Замок тихо защелкнулся, и это значило, что сюда он больше не вернется. Не было резона – большую часть вещей он перевез в уже его квартиру, которую купил на свои накопления и первую крупную премию в конце сезона, а главное свидетельство жизни матери уже много лет носил на своей груди. В этот же день Илья встретился с Еленой, лучшей подругой Ирины, с которой они дружили еще со времен студенчества. За почти 15 лет она, конечно, сильно изменилась – на лбу, в уголках глаз и на щеках появились морщины, сам цвет её радужек стал более блеклым. Её не было на похоронах Григория, но она каким-то образом достала номер телефона Ильи – возможно, через Алексея – и позвонила ему. Елену, точнее, тётю Лену, он помнил хорошо: она приходила к ним домой в те дни, когда братьев не могли навестить Ветровы, и помогала по бытовым делам. Илья приехал к ней домой ненадолго, буквально на пару чашек кофе. С пустыми руками приходить было неудобно – купил коробку дорогих шоколадных конфет. – Илюш, – сказала она. Его тысячу лет так никто не называл, – знаешь, она не всегда была религиозным человеком. Молодая даже крестик не носила. Но стала ходить в церковь, когда первый раз забеременела. Тяжело ей было, и беременность была тяжелая. Лёша родился на полтора месяца раньше срока. Выходили, конечно, но одной ей было совсем невмоготу. От Гриши, царство небесное, помощи хрен дождешься. Мент он и есть мент, что с него возьмешь. Высокого полета птица. Честно тебе скажу, отцом он был дерьмовым, а мужем – тем более. Измотал её ревностью, посуду бил, как полоумный, свирепел с полоборота. Она сутками дома сидела с детьми и света белого не видела, а он с чего-то считал, что она по мужикам ходит, пока его нет дома. Черт его знает, что в башке. Служба его испортила, всех во всем подозревал. Она ходила в церковь, потому что хотя бы там могла от него отдохнуть. И крестик надела, потому что так, как ей казалось, было легче. Я не понимала тогда, даже посмеивалась над ней, а оно вон как обернулось… Сколько лет прошло, до сих пор не укладывается в голове. Елена подлила Илье горячего кофе из медной резной турки, почерневшей у дна. – Ты скоро уедешь. Надолго уедешь, если не навсегда. Я не всё знаю, конечно, но думаю отчего-то, что нечего тебе тут делать. Тут ничего хорошего, – она медленно, оперевшись на спинку стула, села за стол напротив него. – Но я одно у тебя попрошу. Не поленись, сходи в церковь. Постой там хотя бы минутку. И свечку поставь за её упокой. И за отца поставь. Не бери грех на душу. Потом жалеть будешь. Мы все жалеем, когда близких не становится, что чего-то не сделали или чего-то не сказали. Или сказали, но плохо. – Я не ненавижу отца, – Илья наконец смог выдавить из-себя хоть что-то, глядя в наполовину пустую кружку – на темно-коричневой поверхности налитого кофе виднелось его расплывчатое отражение. – Каким бы он ни был, это отец. Про отцов, знаете, либо хорошо, либо никак. Её тонкие губы искривились какой-то наивной улыбкой. Елена долго молчала, опустив взгляд в пол, и медленно помешивала кофе чайной ложкой. – Она все же прекрасно тебя воспитала. Много чего не успела, конечно, не успела тебе дать. Но ты вырос такой умницей. Сам вырос. Она всегда гордилась тобой. Если бы могла видеть, как ты растешь, как всего сам, своими силами, добиваешься, каким ты стал… Не знаю. Она была бы самой счастливой на свете, – она тихонько, чтобы её не слышали, всхлипнула. – Прости, что-то я совсем разболталась. Будешь еще кофе? – Нет, теть Лен. Мне пора. Дел еще невпроворот. Они обнялись на прощание. Елена потрепала его по волосам – ему пришлось немного наклониться, чтобы она смогла достать до его макушки – и Илья ушел. Дел, на самом деле, оставалось всего два. Не выполнить просьбу близкой подруги матери он не мог, да и сам понимал, что в церковь зайти нужно обязательно. Церквей в Москве было едва ли не больше, чем сетевых магазинов продуктов, но первой на ум пришла именно та, куда они ходили с матерью, когда он был маленьким. Она иногда брала его с собой. – Не бойся, – говорила Ирина, наклонившись поближе к сыну. Илье в церкви не особо-то нравилось. Людей там было немного, но вид старушки в потрепанном платке, которая сидела за прилавком и продавала свечи, и попы в длинных черных рясах с огромными крестами на груди его пугали. Он покрепче вцеплялся в ладонь матери маленькими пальцами и старался спрятаться позади нее. – Не бойся, Илюша. Мама как-то сказала, что в Библии эта фраза, “не бойся”, повторяется 365 раз – на каждый день в году, чтобы у человека были силы выстоять плохому и страшному, что может с ним вдруг приключиться. Горько было осознавать, что с этой задачей он так и не справился. Всё, что было для него поистине враждебным, даже опасным он воспринимал стойко, как солдат, и прямо смотрел в глаза тому, что другого человека ввело бы в оцепенение. Не боялся выходить на лёд на соревнованиях уровня Олимпиады (подумать только!), не боялся сталкиваться взглядом с тренером, который песочил его после неудачного матча, не боялся до упора вжимать педаль газа и лететь по шоссе, нарушая все возможные правила, и многое, многое другое его не пугало. Всё это было ему по плечу. Боялся он других вещей – того, чего патологически не умел. Никто его не научил, не показал свой собственный пример, а сам он научиться не смог, да и, будем честны, даже не пытался. Боялся сказать отцу, что единственное, что он мечтал от него услышать, это самое обыкновенное “я горжусь тобой, сын”. Сказать Свете, что любит её, но не совсем так, как нужно, тоже боялся до трясучки и продолжал приглашать её в свой дом, просто чтобы не быть одному и почувствовать, что рядом все же кто-то есть. Самым страшным было признаться себе, что Шейн – единственный человек, которого он любит и будет любить всегда, именно тот человек, к которому его тянуло все эти долгие 8 лет, и потом сказать это самому Шейну. Точнее, он уже сказал, но на чужом для него языке – и тот, конечно, не понял ни единого слова. Илья всегда считал себя честным и прямолинейным человеком, но почему-то использовал эту честность и прямолинейность только для того, чтобы ранить и оттолкнуть, а не стать ближе и довериться. В той церкви ничего не поменялось так же, как в их квартире. Почему-то все места, связанные с его далеким прошлым, будто застыли, заморозились, будто ждали, что он вернется. Время утратило над ними свою власть, разве что немного состарило и потрепало для приличия. Он купил три тонких желтых восковых свечки. Одну поставил за маму, вторую за отца – остановился перед иконой с распятым Иисусом, опустившим прикрытые, замученные глаза в землю, потом обошел храмовые колонны, держащие собой расписные своды с побледневшей цветной штукатуркой, и третью свечку поставил за Шейна. Понятия не имел, что это за икона, на первый взгляд они все были почти одинаковыми, но остановиться захотелось именно у неё. Мама учила, что во время таких ритуалов нужно не просто зажечь свечу, но и подумать о том, чего бы хотел попросить у Бога для этого человека. Шейну он больше всего желал бы всегда быть здоровым, долго жить, быть счастливым и никогда для кого-то не меняться, просто быть таким, какой он есть. В нём Илья любил всё: от формы ногтей на его пальцах, серьезного взгляда его глаз, когда он читал, до его силы, терпения и бескорыстной, чистой доброты. И, конечно же, до его замечательных веснушек. Утренние службы давно закончились, и в церкви он был совсем один. Было тихо. Это место проводило его мягким эхом от удаляющихся в сторону выхода шагов. Перед большой деревянной дверью, ведущей на улицу, он остановился, будто что-то забыл, кивнул сам себе и перекрестился еще раз, обернувшись лицом к пространству храма и алтарю. В списке дел, которые нужно было выполнить до рейса в Штаты, оставалось только одно. Ехать было далеко и долго. Своей машины в Москве у него не было, так что поехал он на отцовской – у него сохранился ключ, который он забрал из дома в один из летних визитов в Россию, чтобы отец, не дай господи, не решил в своем угасающем, замутненном состоянии вдруг сесть за руль. Маловероятно, но он мог. Деменция – непредсказуемая болезнь, и Илья это знал. Небо над серо-коричневым шоссе, по сторонам которого лежал забрызганный грязью из-под колес снег, выглядело тяжелым, словно вылитым из свинца. Был уже конец февраля, но весной в воздухе даже не пахло. Тихо играло радио – последняя настроенная радиостанция, которую слушал отец. Да, из всех мест, что он посетил за последние несколько дней, поменялась только могила Ирины Розановой. Через пару-тройку лет после её похорон деревянный крест заменили на лаконичный прямоугольный памятник из редкого черного мрамора, поставили аккуратную резную оградку, выкрашенную матовой черной краской. Это стоило безумных денег даже в те годы. Илья занимался этим вопросом лично, чтобы мастера по камню и работники кладбища сделали всё идеально. Гравировку с её именем и датами её жизни и смерти поправляли несколько раз. Розанов досконально рассматривал каждую букву и, если находил ненужную шероховатость, просил рабочих довести всё до ума. Могила Ирины, хоть и располагалась на самом отшибе кладбища, сильно выделялась на фоне всех остальных – многие кресты, каменные или металлические, покосились или заросли слоями многолетней пыли, у некоторых стояли давно засохшие и подгнившие цветы, от которых остались только стебли и редкие листья. Верхушка маминого памятника покрылась заледеневшим от перепада температур снегом, Илья отковырял его голыми пальцами, которые сразу покраснели от холода. Обнаженные ветки берез тихонько переговаривались едва слышным шуршанием, которое прерывалось голосами пролетающих мимо ворон, возможно, тех же самых, что голосили здесь в тот хмурый, тяжелый ноябрьский день. – Мам, покурю, ладно? – произнес он в полный голос, присаживаясь на край оградки. Он порой задумывался о том, учуяла ли Ирина запах табачного дыма и пива, когда он вернулся домой после первой встречи со своими новыми дружками по двору. По крайней мере, ничего не сказала и не ругалась. Наверное, не заметила, а если и заметила, не стала злиться. Доверяла ему, что ли, и знала, что он не станет портить свое здоровье. Даже пацаном волю он проявлял зверскую и сам отказывался от многих искушений, на которые можно было бы решиться в неправильных компаниях, просто из-за глупости и страха, что тебя засмеют, если не согласишься. Но курить все-таки начал, сильно позже. Сигарета догорела до фильтра, он затушил её о снег и завернул в бумажный платочек, чтобы не оставлять окурок тут, рядом с ней. – Долго еще мы с тобой не увидимся. Уезжаю утром. Наверное, больше не вернусь. По крайней мере, точно не вернусь в Москву, может, в Питер как-нибудь сгоняю. Дочке Лёши там очень понравилось, они ездили в отпуск позапрошлым летом. Думаю взять там квартиру и переоформить на неё, когда ей исполнится 18. Пусть будет свое жилье, если вдруг захочет переехать. Ну или продаст. Она очень классная, не по годам умная девчонка. Смешная. Хорошо учится, в отличие от меня. Слёз не было. Плакать отчего-то даже не хотелось. Илья поднял воротник плаща – в шею задул колючий, ледяной ветер. – И, знаешь, все-таки произошло со мной что-то хорошее. Его зовут Шейн. Шейн Холландер. Да, парень. Да, знаю, неожиданно, я и сам никогда не думал, что так выйдет. Но ты бы меня не осудила, я уверен. Никто даже не догадывается, конечно. Не знаю, что будет дальше. Оказалось, что просто любить мало. Это сложно, когда вы оба – ведущие хоккеисты мира. Страшно – ужас. Но ты всегда говорила, что я смелый. Мне это придавало сил. Жаль, что я так и не успел тебе об этом сказать. Может, смогу и дальше быть смелым и не бояться. Получается, если честно, херово. Но я стараюсь, правда. Столбик пепла опустился на снежный наст, Илья наклонился и смахнул его в сторону, за пределы оградки. – У него замечательные родители. Думаю, вы с его мамой могли бы подружиться. Юна и Дэвид. Юна вроде наполовину японка, и у Шейна в неё раскосые глаза. Я его родителей лично не знаю, и вряд ли когда-то узнаю. Но уверен, что они замечательные, раз воспитали его таким. Наверное, мне даже хотелось бы быть на него хотя бы чуточку похожим. Он намного более сильный и смелый, чем я сам. Теперь я боюсь еще и того, что потеряю его. Причем, не потому что он уйдет, а если с ним вдруг случится что-то плохое. Второй окурок отправился в салфетку рядом с первым, и бумажный сверток Илья убрал в карман. Он не знал, сколько времени тут провел. Может, уже целый час. Замерз сильно – его плащ не был рассчитан на промозглую февральскую погоду. Наклонившись к мраморному постаменту под памятником, Илья положил на него две ветки распустившихся белых лилий. Её любимые цветы. – Я так скучаю по тебе, мам. Голос его ощутимо дрогнул. В этот раз шероховатый комок в горле он проглатывать не стал. Слезы были горячими, но моментально холодели от мороза и жгли ему щеки. С вечера, вернувшись домой по затяжным московским пробкам и оставив отцовскую машину под окнами их квартиры, он собрал свои вещи – взял то, с чем прилетел, что-то из новой одежды, которую иногда покупал во время летних каникул, пару книг, которые любил читать в юности. Между страниц одной из книг он положил фотографии, которые забрал из семейного альбома. Свободного места осталось больше половины. Вся его жизнь уместилась в один маленький чемодан, который можно было взять в салон самолета. Ночь была короткой. Он встал пораньше, попил кофе, перекрыл по всей квартире краны с водой, отключил все электроприборы и ушел. Ключ от своей квартиры бросил в закрытый почтовый ящик, чтобы его позже забрал Алексей. Они же договорились, что квартира Ильи отходит ему. Время летит быстро. Пройдут месяцы, даже годы, но, как бы сильно он не возненавидел то, от чего уезжал, иррациональная грусть рано или поздно даст о себе знать. Потому что не только ненавидел – вместе с тем и любил, криво и косо, но как умел. Эта любовь останется навсегда, всегда будет заполнять один небольшой кусочек сердца, который запомнит каждое из множества ее лиц. Оказалось, что любви здесь было намного больше, чем выглядело на первый взгляд, и от прощания со всем этим в груди неприятно жгло. Будет, в основном, нормально, но в один из вечеров, случайно, его навестит тоска – не по пресловутым русским березкам и виду наряженных, мельтешащих московских улиц, а по тому, что всю жизнь было близко, так или иначе. По их состарившейся, потрепанной квартире, по холодному запаху черемухи, осыпающей мягкими лепестками их подоконник; по двору, где Илья еще совсем маленький, упав, выбил молочный зуб и носил в кармашке, а потом положил под подушку, как наказывала мама, и наутро рядом с подушкой вдруг появилось несколько шоколадных конфет; по затертым сидениям в вагоне метро, который вез Илью, вымотанного после тренировки, в сторону дома; по звукам фортепиано, ломаным, нервным, и по маминому тихому «черт», когда у нее не получалось сыграть без ошибок следующий такт. Хочешь того или нет, тоска возьмет с собой все, что называлось его домом, его жизнью – странной, поломанной, но с этого момента принадлежащей только ему. В аэропорту он зашел в бар и выпил две рюмки ледяной водки – залпом, из стопки, как обычно пьют водку в России. Jane У тебя скоро рейс?

Lily

Да. Сижу у гейта. Минут через 10 посадка.

Jane Как ты?

Lily

Грустно. Но ничего.

Скучаю.

Jane Я тоже. На выходе к рукаву, ведущему к самолету, ему улыбнулась сотрудница аэропорта. Может, узнала. Илья кивнул и улыбнулся ей в ответ. Да, приятно знать, что тебя ждут на другом континенте. От этого было тепло, и только в этот момент Илья ощутил ту самую прозрачную радость от возможности совсем скоро снова увидеться с Шейном.

(конец флешбека)

– Вот. Это всё. Дальше вы и так всё знаете. Довольны? – Зависит от того, насколько довольны вы, Илья. – Ну, нормально. 3,5 из 5. – Удовлетворительный результат считается с тройки, – Галина качнула головой. – Я знаю, что вы склонны занижать оценки чего угодно, что касается вас, так что результат точно выше. Хочу сказать, что наше время подходит к концу. Когда вас ждать в следующий раз? – Смогу только через две недели. Сезон начался, со следующей недели игры одна за другой, – сказал он. Галина внесла отметку в свой ежедневник, и они попрощались. Еще несколько минут Илья сидел неподвижно, как камень, потом, будто спохватившись, вытащил из кармана телефон и написал сообщение.

Lily

У тебя завтра игра?

Jane Нет. Послезавтра домашний матч с Ванкувером. Хочешь увидеться?

Lily

Пиздец как.

Jane Приезжай. Илья улыбнулся, быстро собрал спортивную сумку и через 10 минут уже мчал по скоростной трассе Транс-Канада. Машин поздним вечером было мало (скучные канадцы в 8-9 часов уже ужинали с семьями в своих уютных деревянных домиках или даже ложились спать и на дороги особо не высовывались), и он мог со спокойной душой, вдвое превышая максимальную скорость, вылететь в сторону города, где его ждал самый дорогой для него человек.