venor

«Лишь сила, что не оставляет поводов для сомнения, способна создать пригодную для жизни систему. В сегодняшнем обществе нет места неподчинению — есть лишь воля сведущих, которая приведет нас к лучшему будущему во имя уничтоженного и оставленного нами дома».

Ли Минджун, командир корабля с последними людьми и первый правитель королевства Нарла, основанного на планете Го́лтлис.

***

Из пустынного зала, что столь же бездушен, сколь и монолитные стены обители, не доносится ни звука. Скрестив раскрытые ладони за спиной, высокая женщина пронзительно взирает на покорно склонившую перед ней голову молоденькую девушку. В стальном взгляде, какой бывает только у тех, кто многое видел и вынес, плещется непримиримая строгость. Темная вуаль скрывает проблески седины, но даже так легко догадаться о возрасте ее обладательницы — первые глубокие морщины уже начали проступать на холодном и величественном лице. — Боишься взглянуть на меня, потому что так и не сумела выполнить поставленную тебе задачу? — раздается в тишине. Девушка склоняется еще ниже. — Вести о рождении мальчика-омеги не слышалось ни с одного уголка империи. Мы обыскали абсолютно все, поверьте. — Поверить тебе, дитя? — вскинув брови, женщина ступает ближе и насильно вздергивает ее лицо, взявшись за дрожащий подбородок. — Какое доверие может быть к столь глупому существу, не додумавшемуся даже до того, чтобы прислушаться не к вестям, но к слухам? Думаешь, зная о пророчестве, хоть кто-то раскроет секрет новорожденного? Разве невежеству тебя учили в обители? — Абсолютно нет, настоятельница, — боязливо лепечет девушка. — Я исправлю свою ошибку, но… — сглотнув, она делает смелое предположение. — Что если от мальчика уже успели избавиться? Проведя большим пальцем по чуть шероховатому подбородку, настоятельница искривляет губы в слабой усмешке. — Я тоже надеюсь на то, что его родители додумались умертвить проклятое дитя с первым же его вздохом. В ином случае мы только зря приоткрывали завесу нашего сестринства для имперцев, — помолчав, она вдруг вопрошает. — Ты ведь помнишь правила при странствии на другие планеты? — Если и вступать в близкую связь, то только с крайней осторожностью, — отчеканивает девушка. — Никаких высоких чинов и рисков. — И? — настойчиво. — И рожать только омег, которые вырастят в обители и вступят в сестринство по истечении времени. Девочек-омег, если учитывать последние события. — Прекрасно, — довольно кивает настоятельница и отстраняется, позволив девушке облегченно выдохнуть. — Напомни об этом всем своим младшим и старшим сестрам. Надеюсь, они будут умнее двух ваших предшественниц, решивших испытать терпение Рамиды и связаться с нашими давними врагами. — Скажите, это действительно она их… — Святая никогда не стала бы карать своих детей — за нее это сделала судьба. Одна выскочила замуж и взамен лишилась столь долгожданного дитя, другая же… — ресницы ее чуть дрогнут, как если бы подавляя тщательно скрываемые эмоции. — Связалась с наследником влиятельного рода и погубила как его самого, так и себя со своим ребенком. Что есть знак Всевидящего Рока, если не смерть во время родов? Девушка молчит, обдумывая ядовитые слова не как доверчиво внимающая каждому слову настоятельницы ученица, но как знающая истину полноценный член сестринства. Годи́в Миде́ хранит слишком много тайн, чтобы вслух их признать.

***

Муле́йк, Саруи́мская империя

949 год с основания Нового Человечества

Раскаленный, как и его хозяин, меч рассекает небольшой тренировочный зал. Теплые оттенки стен и окно в виде полукруга, извивающееся узорами, сквозь которые не проглядеть столицу, становятся единственными созерцателями одиночного представления. Ладное тело, гибкостью своей напоминающее высаженные во дворце искусственные деревья, извивается в молчаливом порыве души, которую вкладывают в каждый резкий удар в невидимую цель. На мгновение приостановившись, Чонгук Ким Эмир Аверва́ль утирает пот со лба, сосредоточенно взирая на мишени, покорно застывшие у стены. Оторвав от твердого пола выставленную вперед ногу, младший принц Саруимской империи медленно ведет меч от противоположной стороны и резко вонзает сталь в белую жесткую шею. Цвет ее напоминает Чонгуку снега, которые ему никогда не доводилось видеть вживую — Прайде́ра состоит исключительно из песка, которым можно усыпать целые дороги, проложенные от одного небесного тела к другому. Даже горы и те блестят приевшимся бежевым оттенком. Отдышавшись и сбросив на время невидимый груз, висящий на нем вот уже двадцать лет, принц принимается за более свойственный ему темп — размеренный и четкий, чтобы каждая атака была сбалансированной и точной. Скрип высокой обуви, отдающийся в пульсирующую от напряжения голову, затмевает все остальные звуки, а потому Чонгук совсем не ожидает, что в один миг собственный меч столкнется с чужим. — Давно не виделись, Эмир. Округлившимися от удивления глазами Чонгук скользит взглядом по знакомым чертам лица, сводившим с ума не одну аристократку, чувственным родинкам и едва заметному шраму у брови. В отличие от портрета, висящего в галереи, лицо человека перед ним обладает теми неровностями, которые только добавляют ему шарма, но забываются, если долго их не видеть. Совсем простая белая рубашка не выдает в ее носителе обладателя верховной крови, но вот величественный стан и тяжелая энергетика, ощутимая будто бы инстинктивно, — вполне. С губ Чонгука срываются всего два слова: — Ты вернулся. Наследный принц Саруимской империи, старший из двух сыновей и будущий правитель, которому пророчат неслыханную славу, — Тэхен Ким Тайлак Аверваль стоит прямо перед ним, будто никуда не уезжал. — А ты сильно побледнел с моего отъезда. Давно не выходил из Каструма? Чонгук находит в себе силы оправиться от внезапного удивления. — Тебе так кажется, потому что сам ты никогда не белеешь, — взгляд невольно оглаживает медовую кожу. — Даже если долго находился на самой холодной планете нашей империи. — Голтлис столь же гостеприимен, сколь и ты, — улыбается Тэхен. — Вместо того чтобы обнять родного брата, только язвишь и продолжаешь направлять на него меч. Осторожно, я ведь могу расценить это как покушение на жизнь. Смешок срывается с губ Чонгука, прежде чем он резким, словно порыв ветра в пустыне, движением стали, нырнувшей вниз, поднимает опустившийся меч наследного принца. Знакомый азарт мелькает в будто бы всегда немного прищуренных глазах. Тэхен нападает первым, вынуждая Чонгука последовательно отступать, защищаясь и парируя удары. Живой звон перекрещивающихся мечей впервые за долгое время слышится в прежде абсолютном одиночестве тренировочного зала, которым проникся и его хозяин. Редкие слова сливаются в нечто единое, когда они общаются на языке оружия, к которому с детства были приучены. Стили принцев кардинально отличаются, а потому закручиваются в вихри. Тэхен кажется неприрученным зверем, бьющим непредсказуемо и куда более сильно в сравнении с опирающимся на собственное хладнокровие и ловкость Чонгуком. — Твоя рука стала крепче, — хвалит его брат. — Теперь ты точно напоминаешь выносливого взрослого альфу. Вздрогнув, младший принц пропускает удар и едва успевает отскочить от меча прежде, чем тот рассечет не ткань атласной рубашки, но руку и бурый жилет. Мгновенно изменившийся в лице Тэхен бросает оружие и спешит к нему. — Что с тобой? Почему пропустил удар? Чонгук стискивает челюсть, намеренно придавая себе непринужденный вид. — Просто задумался о том, как ты вообще мог пропустить мой день рождения. В глазах Тэхена мелькают строгость и негодование, прежде чем он смягчается. — Я очень старался, но переговоры затянулись, и я просто не мог подвести отца — слишком долго мы ждали возможности наладить отношения. — Я понимаю, — кивает Чонгук. — Извини, я веду себя как ребенок, обвиняя тебя в том, над чем ты не властен… — В этом нет ничего постыдного, — заверяет его Тэхен и сжимает покатые плечи. — Я ведь обещал тебе устроить лучший праздник, а в итоге в нужный день не оказался рядом. Не вини себя — в твоих надеждах есть моя вина. Подняв на него глаза, Чонгук улыбается. В груди шумно колотится сердце, когда он понимает, насколько вовремя успел перевести внимание брата, прежде чем тот бы догадался задать излишние вопросы. — Спасибо. — Не стоит, — встревоженный взгляд обращается к ровной царапине, прошедшейся по предплечью. — Нужно обработать. — Ничего серьезного, просто много крови. — Чонгук… Распахнувшиеся настежь двери отрывают принцев от зарождающегося спора. Одновременно обернувшись, они взирают на худощавую женщину, непринужденно застывшую на пороге в ожидании, пока ее заметят. Теплая улыбка трогает слегка пухлые губы, обнажая морщинки у глаз, в которых всегда таились неведомые никому, кроме ее обладательницы, мудрость и знания. Тяжелые серьги, скрываясь за слегка золотистыми локонами, собранными в сложное плетение, шелестят в такт струящемуся платью, едва она ступает вперед, останавливаясь неподалеку. — Ровена, — Тэхен почтительно склоняет голову и получает улыбку в ответ. Чонгук отходит от брата и спешит навстречу теплым рукам, сдержанному голосу и спокойствию в каждом движении. — Мама. Прикоснувшись к его предплечью, Ровена ласково оглаживает кожу вокруг кровоточащей раны. — Я решила подождать, пока вы закончите, как вдруг всякие звуки перестали доноситься с тренировочного зала, — переместив ладонь выше, она ласково заправляет сыну за ухо давно выбившуюся прядь волос, которую он так и не удосужился убрать. — Пойдем, я помогу. Взяв его за руку, она переводит взгляд на старшего принца. — Тебя, надеюсь, покромсать не удалось? — Чонгука трудно превзойти, но я не теряю бдительность. Нет нужды докладывать отцу о моей воинской несостоятельности. — Ты же знаешь, я бы не стала. Тэхен растягивает губы в улыбке, а в глазах его появляется оттенок задумчивости, как если бы он предался воспоминаниям. — За что я и был всегда вам благодарен. Меч Чонгука оказывается в руках брата, едва они покидают зал.

***

Окруженный нерушимыми дворцовыми стенами сад сверкает в лучах двух полуденных светил, создающих невыносимый климат за пределами искусственного купола, накрывшего Мулейк. Искусственные деревья, возвышающиеся в своем немом, но пустом величии, негромко шелестят, как если бы изредка откликаясь на порывы ветра за пределами столицы. Чонгук тяжело опускается на скамью, неподобающе сгорбившись и обнажив уязвимую сторону перед матерью, чьи руки тут же запорхали над маслом, выдавливая его на тонкие и чуть мозолистые от игры на струнных инструментах пальцы. Взглянув на пылающие светила, Ровена подтягивает выше прозрачную накидку поверх кораллового платья и осторожно наносит зачерпнутую белесую жидкость на израненную кожу. Чонгук поджимает губы. — Ты слишком напряжен, — спокойно говорит ему мать, чуть надавливая на плечо. — Эта рана тебя не убьет. — Ты воспитала меня так, что даже после смертельного ранения я буду ползти, уверенный в своей непобедимости. Ровена поднимает на него глаза — Чонгук в который раз заглядывается на них, голубых и столь непохожих на его собственные. Весь образ матери — то, чего у него нет. Судьба лишила ее гены всякой возможности коснуться сына, уступив место сильной породе отца, которая даже при отсутствии конкуренции не привнесла в его облик присущий всем мужчинам рода Ким Аверваль характерный шарм. Пока Тэхен оставался точной копией императора, Чонгук метался между всем и ничем. Иногда на его исключительность даже осмеливались указывать, за что нередко удостаивались неблагосклонности со стороны самого Туана Ким Талгана Аверваля. К младшему сыну тот всегда относился с особой бережностью — вероятно, потому что тот был рожден от по-настоящему любимой, пусть и давно отстранившейся от него женщиной. — Что произошло между тобой и Тэхеном? — ненавязчиво интересуется Ровена. — Мне казалось, ты будешь рад его приезду. — Дело не в этом, — Чонгук отводит взгляд. — Сегодня я снова чуть не раскрыл себя перед ним, — он явственно ощущает заострившийся взор матери. — Тэхен сказал, что я теперь действительно похож на взрослого сильного альфу. — Ты им и являешься, — Ровена кладет ладонь поверх сжатого кулака. — Для твоего же блага. Несколько рвано вздохнув, Чонгук позволяет настоящим чувствам отразиться в глазах. Этот свой страх он не может доверить никому кроме матери. — Иногда я не знаю, желаю ли или боюсь того, чтобы отец с Тэхеном узнали о том, что на самом деле я… — следующее слово звучит слишком громко. — Омега. Деревья стихают. На лице Ровены проскальзывает тягучая и почти болезненная нежность, прежде чем она оглаживает его щеку. — Мы можем рассказать. Я не могу гарантировать, что Талган и Тэхен отреагируют так, как ты желаешь, но… — Я не признаюсь сам, — отрезает Чонгук. — Ты сама всегда мне говорила — на все воля Всевидящего Рока. Если же это и должно случиться, то только по его указу. В конце концов, не могут же они выставить меня вон. Я не тот, о ком сказано в пророчестве. Мне не суждено быть возлюбленным правителя, и уж тем более не встану я между выбором сторон. Я не желаю менять порядок империи — всем известно, что моего стремления к власти попросту нет. Ровена перемещает ладонь, одаривая лаской его запястье. — Но ведь ты все еще остаешься омегой. Мужчиной-омегой, за каждым из которых ведется охота. Нравы нашего времени, — на лице ее проступает раздражение, — диктуют, что ваша уникальность должна быть заточенной. Ты способен родить сильного ребенка, Чонгук. Гораздо более сильного, чем может подарить человечеству любая женщина-омега. И твои способности… — Я знаю, — прерывает ее принц, поморщившись, словно одно напоминание о них доставляет ему боль. — Всевидящий Рок начал стремительно уничтожать нас с начала колонизации планет, но взамен подарил сильнейший дар. — И ты не можешь использовать свои умения, контролю над которыми был не обучен, — продолжает за него Ровена, поддевая чужой подбородок в поиске опустившихся глаз. — Ты особенный, сынок. А потому всегда найдется тот, кто ради тебя бросит вызов самому императорскому роду. Пока есть возможность хранить тайну, лучше продолжим делать это. Тем более, когда за многие годы не было ни одной вести о других мальчиках-омегах. — Я не верю, что все вымерли. Другие либо скрываются, либо их уже пленили, словно скот или рабов. — Но, так или иначе, вас все равно мало, — осторожно говорит Ровена, словно силясь не растревожить нрав непредсказуемого зверя. — Сейчас ты не можешь противостоять всему человечеству. Чонгук уводит взгляд в чистое небо, где песчаные пики силятся дотянуться до двух светил. Ему отчаянно хочется не скрываться. Он жаждет доказать этим жестоким мирам, в которых ценятся иерархия, власть и беспрекословное подчинение, что он тоже имеет право на свободную жизнь.

***

Чонгук оправляет неровные складки богато расшитого наряда. Его узость подчеркивает тонкую талию и несколько давит, однако принц не придает тому должное значение. Скрывшись за маской строгости и уверенности, он нервозно прослеживает за скрытыми смятениями, которые преследуют его с того самого момента, как мать объяснила ему, едва начавшему осознавать мир, зачем необходимо скрывать свой природный феромон специальными настойками, производство которых не осуществлялось ни на Прайдере, ни на ее спутнике Хейвроне — главном производственном центре Саруимской империи. До сегодняшнего дня он не знает, какой человек и откуда приносит эти по-настоящему исключительные настойки, аналогов которым попросту не существует. Ровена молчала, а он слушался и принимал их, на деле же зная, что от себя настоящего не сможет сбежать, даже если в период ранней юности действительно жаждал стать альфой. До сих пор иногда подумывает о том, что так было бы лучше, что уж тут. В последний раз оглядев себя в поиске недостатков, Чонгук выходит из покоев и направляется в зал, где собрались лишь члены их семьи — несмотря на праздничный статус ужина, Туан Ким Талган Аверваль в последнее время совсем разучился переносить общество аристократов и в особенности членов Великого Совета, что только прибавляли ему поводов для головной боли. Войдя в любезно распахнутые перед ним двери, Чонгук взирает на протяженный стол в центре богато украшенного зала, совмещающего веяния современной аскетичной моды с максимализмом, который был присущ лишь Прайдере, два века назад вошедшей в расцвет своей культуры. Заняты оказались лишь три места из двух десятков. Взглянув на пустующий стул между императором и матерью, Чонгук понимает, что не он один опаздывает. — Отец, — он почтительно склоняется перед правителем, прислонив ладонь к сердцу, как подобает каждому, кто обращается к главному человеку в империи. В фигуре Туана как всегда таится представительность и жесткость, не выученная, но впитавшаяся с молоком. Чонгуку император всегда казался человеком возвышенным, но вместе с тем нежным. Лишь в присутствии с ним, конечно. Всякий раз, когда он отзывался так о своем отце в обществе аристократии, советники скукоживались, словно проглотив нечто кислое. — Весь день тебя не видел, Эмир, — Туан заметно ободряется после прибытия младшего сына, встречая его радушной улыбкой. — Уже успел пообщаться с братом? Переведя взгляд на Тэхена, пристально наблюдавшего за ним все это время, Чонгук растягивает губы в улыбке и заслуживает ответную. — Мы все так же предпочитаем больше сражаться, чем говорить. Он садится подле наследного принца, тут же оказываясь сосредоточением всего его внимания. Взяв пустую тарелку, Тэхен самостоятельно подкладывает в нее любимую Чонгуком еду, жестом этим привычным вызывая добродушные смешки со стороны императора и Ровены. — Кажется, я слишком задержалась. Стук каблуков по мрамору эхом отдается в потолок и стены, едва в зал входит женщина, чье присутствие часто вынуждает многих если не поежиться, то стиснуть челюсть в напряжении. Длинные черные локоны, струящиеся по плечам и пышной груди, резко контрастируют с белой кожей. Голубые глаза и чувственные розоватые губы воплощают идеал красоты, не сменявшийся веками. Чонгук завороженно прослеживает за великолепно облегающим фигуру темно-синим платьем, что чуть прозрачно в районе плеч. Если не замечать надменную улыбку, играющую на устах, на миг можно и забыть о том, сколь властна эта женщина и как непримирима к младшему принцу, который был рожден не ей, но извечной соперницей. Первая жена императора Талгана, Эдит Кан Аверваль, в девичестве Реурель, церемониально приседает перед нахмурившимся мужем. — Прости за это, Туан. Отведя взгляд, Ровена поднимает кубок с вином со стола и отпивает от него, непринужденно осматривая выученные за многие годы жизни во дворце узоры на стене, символизирующие род Ким Аверваль. — Будь добра впредь не опаздывать столь сильно, — холодно заглядывает ей в глаза правитель. — Это не красит женщину твоего статуса. Улыбка меркнет на устах Эдит. Кивнув, она усаживается по левую руку от императора и мимолетно взглядывает на Ровену. В напоминающих лед глазах мерцает нечто, похожее на жгучую ненависть. Ровена безмятежно выдерживает эту злость, как если бы она ее никогда не трогала. Приступив к еде после дозволения императора, Чонгук раздумывает о правдивости собственной мысли — в конце концов, мать действительно редко задевала любая стычка с Эдит. Может, на то повлияли долгие годы жизни вместе, может, в целом нрав второй супруги — он не знает. — Отец понимает твое нежелание проводить ужин совместно с родами Великого Совета, однако желает узнать, когда точно будут проводиться Крифранские игры, — подает голос Эдит. — Обозначенное тобою время наступило. — Я еще достаточно в памяти, чтобы помнить о своих словах и решениях. Пускай не волнуется: завтра объявят о том, что они проведутся в конце недели. Лицо Чонгука дрогнет в тщательно подавляемом отвращении. С самых малых лет, с первого своего посещения Крифранских игр он искренне ненавидел это мероприятие — слишком много крови и жестокости за призмой благородства и призывом к созданию сильного народа скрывало оно за собой. Эти игры были средством развлечения неискушенной толпы и скучающих аристократов, желающих продемонстрировать талантливость их детей, а затем понаблюдать за безжалостными убийствами, перемешивающими кровь насильно выведенных на арену людей и обреченных животных. Чонгуку неприятно знать, что члены его семьи поддерживают и никогда даже не думали о том, чтобы изменить что-то в существующем строе. В империи не существовало классического рабства — оно тщательно скрывалось и показывалось наружу лишь в присутствии невольников в богатых домах и на таких жестоких мероприятиях. И пока Чонгуку это было омерзительно, остальные закрывали на все глаза, находя в этом выгоду. — Я могу поучаствовать в метании стрел в живую цель, — ненавязчиво предлагает Тэхен, разрезая сочное мясо острым ножом. — В конце концов, раз Высшие Дома участвуют, почему не можем и мы, принадлежащие к Правящему? — Отличная идея, Тайлак, — одобряет император. — Так ты продемонстрируешь нашу мощь не только аристократам, но и простому народу. В нынешней нестабильной обстановке это сильно необходимо. — Скоро проблема с Голтлисом будет улажена, и у тебя станет куда меньше проблем в этой области, — уверяет Тэхен. — Еще одна поездка, и мы точно сможем заключить мирный договор. — Несомненно, — Талган утирает испачкавшиеся губы салфеткой. — Ты ведь поедешь с Чонгуком. Тишина устанавливается в зале. Ровена и Эдит, вопреки молчаливой вражде, тревожно взирают друг на друга. За столом царит непонимание, которое наследный принц озвучивает вслух. — Что это значит, отец? Император переводит внимание с еды на заметно напрягшегося Тэхена. — Еще на Земле с давних времен существовало несколько способов на долгий срок объединить враждующие стороны. К необходимости одного из них я и пришел, — любящий, но жесткий взгляд обращается к Чонгуку. — Лучшим решением будет, если мы заключим брак между Эмиром и членом рода Ли Наяр. Аппетит у Чонгука резко и надолго пропадает.