venor

Последующие несколько дней после прибытия на Прайдеру Чонгук проводит в постели. Разморенный облегченным режимом, он почти не покидает пределы собственных покоев в Каструме, проводя время за чтением новостей и литературы, либо же, — по большей части, — попросту сходя с ума. Крошечный час, дозволенный для пребывания на свежем воздухе, ощущается не то спасением, не то еще большим мучением. Мысль о том, что семья не желает хоть как-либо нагружать его до тех пор, пока раны не заживут окончательно, сильно раздражает. Впрочем, как и то, с каким усердием настоял на подобном распорядке дел Тэхен, даже взгляда единого не бросив в его сторону за все то время, что склонял отца к правильному, по его мнению, решению. Конечно, Чонгук понимает беспокойство домочадцев — ему сложно представить иное поведение матери, побледневшей, словно выжженные слега Голтлиса, едва она увидела своего единственного сына передвигающимся благодаря опоре на брата, а также отца, сурово поджавшего губы в безмолвной вине, которой не мог придать имени. Даже Эдит прониклась к нему сожалением в чуть смягчившемся тоне и строго сведенных бровях, скрывающих острый взгляд, брошенный на наследного принца, держащегося невозмутимо. Однако Чонгук знает свое тело и пределы. Держать его взаперти — все равно, что обречь вольную птицу на смерть в золотой клетке. И именно это он хочет сказать матери, навещающей его каждую свободную минуту нового дня, что столь же монотонен, как и предыдущий. Однако на следующий день на пороге своих покоев он видит вовсе не Ровену. — Доброе утро, — в покои входит Эдит, чей внешний вид идеален и строг уже при первых лучах. — Доброе, — Чонгук настороженно приподнимается на постели. — А вы здесь?.. — Решила тебя проведать, — отвечает на невысказанный вопрос Эдит, оставляя поднос, бывший в ее руках, на столике. — Тебе наверняка тяжело безвылазно проседать в покоях. — Я очень… — Чонгук подбирает слова, — благодарен за ваше беспокойство. Эдит, прежде осторожно разрезавшая яблоко на краю постели, поднимает на него лукавый взгляд. — Я знаю, что ты не в восторге меня видеть, — говорит она и вскидывает ладонь, едва он пытается оспорить. — Можешь думать обо мне, что хочешь. Мы не в лучших отношениях, и я, возможно, не питаю к тебе той симпатии, которую ты хотел бы ощущать на себе, однако я вовсе не желаю, чтобы ты страдал, как бы тебе иначе ни казалось. — Вы сказали, что желаете, чтобы я держался от Тэхена подальше. — Я все еще придерживаюсь этого мнения. — Но почему вы говорите со мной не так как тогда? Эдит вздыхает, откладывая нож в сторону и передавая яблоко Чонгуку в руки. — Послушай, Эмир. То, как я веду себя, не имеет значения. Главное, что я доношу свои мысли так, что к ним прислушиваются абсолютно все. Но Чонгук понимает все, что было спрятано между строк. — Вы ведь не контролируете это, верно? Эдит раздраженно на него взирает. — Ешь и не суй нос не в свое дело! Чонгук улыбается, едва подавляя в себе смех исключительно из-за нежелания еще больше злить женщину, и откусывает яблоко, хрустящее на зубах. Поморщившись, словно в брезгливости, Эдит раскладывает столовые уборы на подносе и поднимается с края кровати. В лице ее сохраняется привычная надменность. Чонгук знает, что в большинство дней ей действительно нет дела ни до кого, кроме императора, отца и сына. Однако вместе с тем его греет мысль, что, несмотря на весь свой склочный нрав, она все же проявила участие. Может, оттого, что в чем-то его понимает? — Сынок. Дверь в покои распахивается, являя взору Ровену, чье платье струится по полу, словно тонкие облака. Ее сдержанный вид, однако, притупляется при виде Эдит, что уже собиралась уходить. Две женщины замирают на месте, взирая друг на друга не то с дискомфортом, не то с удивлением. — Что ты здесь делаешь, Эдит? — Не переживай, я уже ухожу, — отрезает она, устремившись в сторону двери. Ровена останавливает ее всего одним движением руки, скользнувшей к бледному локтю. Разные, как день и ночь, а также их светила, женщина взирают друг на друга, находясь так близко, что остается невозможным скрыть настоящее, масками неприкрытое. — Ты принесла Чонгуку завтрак? — Не твое дело, — цедит Эдит, вырвав руку из захвата. — Лучше подумай, какую небылицу придумаешь снова, чтобы обвинить меня перед Талганом в скрытых мотивах нахождения в покоях твоего сына. Предупреждаю сразу: вариант с ядом в завтраке будет наискучнейшим из всех возможных. — Эдит, ты ведь позаботилась о моем сыне… — Но все воспринимают это как нечто, из-за чего меня стоит подозревать, верно? — она кивает на Чонгука. — Даже тот, кому еда эта предназначается. Не сказав больше ни слова, она покидает покои с шумом хлопнувшей двери столь громким, сколь оглушителен каждый выверенный ее шаг, интонация, намерение и в целом вся личность. Ровена, словно бы ссутулившись на мгновение, берет себя в руки после секундной заминки и подходит к нему с нескрываемой усталостью в глазах, усаживаясь с удобством и обхватывая ладонь Чонгука, чтобы пальцами ласковыми провести по мягкой коже. — Как ты? — Гораздо лучше, чем вы все себе представляете, — Чонгук, не дожидаясь подходящего момента, заявляет прямо. — Я хочу прекратить пролеживать все свои дни здесь. — Сейчас не лучшее время для своенравия, сынок. Твой отец сильно обеспокоен произошедшим. Боюсь, он не дозволит прекратить постельный режим раньше, чем разрешат врачи, — слишком за тебя боится. — А они слишком боятся, чтобы не выждать до тех пор, пока на мне не заживут даже детские шрамы, — спорит Чонгук. — Мама, ты же знаешь, я не лгу — сказал бы, если бы действительно плохо себя чувствовал. Мне, наоборот, станет куда тяжелее, если я и вовсе перестану хоть как-либо нагружать себя чем-то, кроме книг и еды, понимаешь? Мне нужно вернуться к тренировкам, чтобы вернуться в прежнюю форму. Я хочу продолжать обучаться основам государственных дел, — он добавляет. — В конце концов, хочу чаще выбираться из Каструма. Ровена слабо улыбается, костяшками оглаживая налившуюся едва заметным здоровым румянцем кожу щеки. — Я тебя понимаю. Очень, — она отводит взгляд, ставший жестким. — Я поговорю с твоим отцом. Не обещаю, что получится его убедить, поскольку из-за нашей с Эдит последней ссоры он стал еще более нервным, однако… — Так вот почему вы такие напряженные, — понимает Чонгук. — Из-за чего возник очередной конфликт? — Причины бывают разные, Эмир. Иногда настоящие и вовсе кроются под десятком намеренно вычурных, но пустых. Нам с Эдит всегда было что делить, — она улыбается с сожалением. — По крайней мере, так кажется ей даже спустя два десятка лет. — Она неплохая, — замечает он, всмотревшись в окно, через которое в покои проникает легкий ветер. — Не такая, как я думал. — Жаль, что ты осознал это только после того, как она напрямую о тебе позаботилась. Именно такие люди, как первая жена твоего отца, должны научить тебя смотреть глубже — особенно, если дело касается людей. Не всегда правдиво все то, что они говорят. Нас связывает долгая история, а у нее слишком много злости на меня, чтобы вести себя как со мной, так и с тобой по-другому. — Я не понимаю, это оттого… — Что я вышла замуж за твоего отца. И ты ведь знаешь, что далеко не по предписанным в империи правилам. Чонгук нахмуривается. — Эдит все это время озлоблена, потому что ты, будучи простолюдинкой, стала второй супругой рядом с ней, потомственной аристократкой? — Она обижена, потому что твой отец… — она замолкает, словно не решаясь озвучить истину вслух, — никогда не любил ее. Это не становится открытием, а потому Чонгук молчит, позволяя ей продолжить. — Их брак был заключен по договоренности между главой рода и твоим дедушкой. Отец был против — сам знаешь его нрав. — В этом они с Тэхеном похожи, — бормочет Чонгук, вызывая у Ровены улыбку. — После смерти бывшего императора у него не было времени на раздумья — требовалось как можно скорее укрепить свою власть, а потому он позволил этой помолвке быть вплоть до тех пор, пока Фергус, — отец Эдит, как помнит Чонгук, — не посчитал нужным напомнить о ней и надавить, склонив Совет к необходимости продолжения императорского рода. За неимением других кандидатур и привязанностей твой отец согласился. А Эдит… — Ровена вздыхает. — Она была от него без ума и делала все, чтобы заполучить его внимание, но Талган может быть равнодушным, если захочет, — взгляд ее становится виноватым. — Впрочем, не нужно тебе это знать. У них долго не получалось зачать дитя — только спустя четыре года она родила твоего брата, а затем навсегда лишилась возможности завести ребенка повторно после продолжительной болезни. У них с твоим отцом сложные отношения. И она не желала делить его с кем-либо. До меня же потребности волноваться не было. А когда мы с твоим отцом встретились на одном из имперских рынков, ее надежды на разделенную любовь иссякли, а вместе с тем и все прошлые мечты о безупречной жизни. Эдит много пережила, сынок, — не вини ее за то, что на ней остался след после того, как многие из ее мечтаний были порушены. — Разве это дает ей право так относиться к нам? Вещи, которые она говорила про тебя и меня прямо нам в лицо… — Я не оправдываю ее, но могу понять как омега ­— омегу. Твой отец не может расторгнуть брак — не с дочерью одного из влиятельнейших домов, родившей ему наследного принца. Но он однолюб. — И выбор его пал не на нее, — Чонгук берет мать за руку. — Ты ведь… тоже от этого страдаешь? — Какие страдания, Эмир? — улыбается Ровена. — Я вижу, как ты смотришь на отца. Вы постоянно ругаетесь, и он слишком часто хмурый из-за этого, но все равно не может взгляда отвести от тебя. Император и его жены слишком глубоко погрязли в этой истории, и теперь она причиняет им всем боль. — Давай не будем об этом. И так каждый раз, когда он пытается поговорить о ее чувствах. Чонгук не знает, как помочь тем, кого он любит. — Надеюсь, Тэхен возьмет в супруги лишь одну омегу, — бормочет он. — Чтобы не мучить никого. Ровена улыбается, но Чонгук в этом ее искривлении уст видит оттенок печали. — Все будет хорошо. Твой брат поступит по чести. Нежная ладонь треплет взлохмаченные волосы. Чонгук льнет к этому прикосновению, как к единственной опоре. — Хочу потренироваться с мечом завтра. — Я обещала, что поговорю с отцом, а не устрою в Каструме войну, — усмехается Ровена. — Но раз уж мое наглое Высочество просит… Он подозрительно сощуривается. — У тебя такое лицо… — Потому что перед тем, как заверить отца, мне нужно самой удостовериться в твоем выздоровлении. Он вскидывает взгляд к потолку, словно может увидеть небо, светила и Всевидящий Рок за ним. — Только не лекари!

***

Ранним утром, когда светила только вышли из тени массивных дюн, неприступно окружающих Мулейк, Чонгук ступает на задний двор, едва только пришло осознание о новом дне. Внутри горит острое предвкушение вновь слиться со сталью, став ее продолжением так же, как она является частью его самого. Оглянувшись на редкие деревья, сквозь которые прорезаются первые палящие лучи, Чонгук чуть улыбается и принимает позицию, чтобы совершить первый удар по выставленной специально для него мишени. — Не хочешь и мне уделить внимание? Не ожидавший застать в такое время здесь кого-то, Чонгук удивленно оборачивается, встречаясь взглядом с императором, что застыл неподалеку, опершись об основание скамьи, и растянул губы в позабавленной усмешке. — Отец? Что вы здесь делаете? — Провожу время со своим сыном, что повадился любить набитые искусственной дрянью тела больше, чем собственную семью. Тон вовсе не укоряющий, а пронизанный добротой и теплом, но Чонгук все равно едва заметно вспыхивает от заложенного в словах намека. — Вы же знаете, будь у вас больше времени… — Не переживай. Я на тебя не обижен — лишь завидую этим куклам, которые могут видеть моего младшего сына чаще, чем я. Чонгук чувствует укол в сердце, наполненный сожалеющим оттенком. — Так вы хотите понаблюдать за моим боем? Талган усмехается, а затем выуживает прежде скрытый за скамьей меч, острый, как сам нрав императора. — Я хочу поучаствовать в нем. Чонгук сощуривает глаза, отступив на шаг назад ровно в тот момент, когда отец делает один — вперед. — Вы будете меня щадить. — Кто тебе сказал, что любить можно, только лишь жалея? — император взмахивает мечом. — Разве делал я так когда-либо? Чонгук поводит плечом, признавая правоту, — император в принципе не любил сочувствовать кому-то. Даже становление своих сыновей он видел лишь в прохождении ими через огонь и воду. Возможно, во многом это и стало причиной, почему сострадать себе ни старший, ни младший принцы совсем не умели. — Вы готовы? — спрашивает он у отца, а тот усмехается. — Ты меня спрашиваешь? Ровно с тремя отсчитанными в голове секундами Чонгук наносит первую атаку — столь же выверенную, но полную энергии и терпкости молодости, сколь и вся его суть. Талган действует куда более спокойно, с расслабленным видом отражая удар. Мечи скрещиваются легко, но на деле с такой силой, что потерявший былую силу движений Чонгук чуть не заваливается назад. Выпрямившись, он стискивает челюсть. И бросается в новый этап противостояния. Их бой напоминает терзание самой плоти, которое заставляет принца выжимать из себя все, на что он способен. Чонгук никогда не помнил, чтобы у них с отцом было по-другому. Едва только он взял меч в возрасте семи лет, пришедший на тренировку Талган показал ему, что противник всегда, — даже если на деле нет, — будет сильнее тебя, а потому никогда нельзя останавливаться на достигнутом. Догма эта вплелась в мышление Чонгука, как монолитная ценность, а потому сейчас, несмотря на очевидное поражение из-за собственной слабости и уступающего опыта, он сдувает со лба челку, игнорируя подкатывающее к горлу раздражение на самого себя, и принимается кружиться вокруг отца неминуемым вихрем, одновременно усиливая давление на руки, чтобы каждым взмахом стремиться пронзить отца пополам. В глазах Талгана мелькает довольство, когда он видит в сыне явные отголоски своего непримиримого нрава, а затем легко склоняется, уходя от удара с почти издевательским изяществом, и останавливает любое движение в залитом светом дворе, беспрестанное движение ног в котором собирает золотистую пыль, едва рукоять его меча касается тонкой шеи младшего принца, надавливая на отчетливо выпирающий кадык. Сглотнув, Чонгук с взглядом, полным неверия, прослеживает за мечом, в настоящем бою ставшем бы его гибелью. Плечи понуро опускаются, полные неутомимого разочарования из-за своего поражения. — Ты проиграл, — говорит император, отступив на шаг. — Это был честный бой, — выдавливает из себя он. — И я прошел его с достоинством. Талган взирает на него внимательно, как если бы всего за раз понять пытаясь. Уста его расплываются в улыбке, собирающей еще более явственные морщины вокруг глаз, а сильная рука оглаживает сына по щеке мимолетно, прежде чем он прижимает Чонгука к себе одним слитным движением. Уткнувшись ему в шею, младший принц судорожно сглатывает, нерешительно поднимая руки в желании обвить ими отца. Едва же император стискивает его крепко, он выдыхает едва слышно, сдерживая внезапный прилив щемящего чувства, захватившего его, и все же обнимает Талгана крепко, полностью зарывшись лицом в дорогую ткань. Этот миг и эта нежность столь дороги его сердцу, редко знавшему отцовскую ласку, что Чонгук сохраняет этот момент в своей памяти с особенной яркостью. — Я рад, что ты выжил, Эмир. — Спасибо, — шепчет он едва слышно. — Но ты напугал меня. — Я хотел быть сильным. — Ты уже. Просто потому, что есть. И этого подтверждения достаточно, чтобы улыбка озарила лицо Чонгука вместе с едва проступившими слезами. Талган по-доброму смеется, чуть отстранившись от него, но глядя с неизменным теплом. — Уже закончили? Во двор выходит Ровена, держа в руках отлитые золотистым оттенком чаши, что наполнены водой. Тяжелые браслеты на хрупких запястьях звенят в такт ее шагам, подстраивающимся под ритм колокольчиков, затянувших очертания крупных бедер. В глазах женщины плещется лукавство, направленное на императора, который внезапно словно бы тушуется, а затем расцветает, провожая ее, закрывшую Чонгука от его взора своей спиной, полным невыраженных чувств взглядом, в котором любви столько, что она льется рекой, заставляя Чонгука со смущением опустить глаза. Он спешно принимается пить, лишь бы не наблюдать за тем, как мать отвечает императору тем же. Она преподносит вторую чашу с чуть дрожащими руками, и младший принц становится свидетелем того, как отец, чуть склонившись, достигает губами ребра ее ладони, прежде чем принять дар из чужих рук. Чонгук отворачивается, скрывая улыбку краем рукава, которым утирает влагу у рта. Взгляд невольно падает на большие окна в пол, выходящие на этот двор и роскошные улицы Прайдеры, скрытые за Каструмом. В одном из них он замечает отчетливый силуэт, застывший в неподвижности. Взгляд Эдит напоминает сотни ударов, нанесенных по всему телу, — такая агония в нем таится. Скрещенные за спиной руки удерживают фигуру в стойкости, пока она неотрывно взирает прямо на Ровену и Талгана, обменявшихся всего несколькими мелкими, но значащими фразами, которые после очередной ссоры меж ними совсем не звучали. Император, прежде улыбавшийся, тоже первую супругу замечает. Светлость в его лице тут же блекнет, сменяясь отягощенностью и суровостью. На миг в болезненно скривившемся уголке рта будто бы мелькает сожалеющая горькость. Эдит отступает в тень быстрее, чем уловившая перемену в настроении мужчин Ровена может ее разглядеть. — Скоро завтрак, — говорит она негромко, тихим всплеском воды вплетаясь в поток чужих мыслей. — Вам следует сменить одежды. Меж императором и его второй супругой остывает нечто тлеющее. Чонгук задыхается в любви своих родителей, причиняющей им боль, и истязаниях женщины, никогда не бывшей действительно первой.

***

Смахнув со лба намокшие из-за воды волосы, Чонгук спускается в зал, кивая в приветствии членам семьи и аристократам, присутствующим сегодня. Взгляд с неудовольствием цепляется за родителей Фариды — глав рода Юн Кравер, которые, являясь членами Великого Совета, тоже всегда присутствуют здесь. На Тэхена он взирает с нескрываемой жадностью, только тот едва ли удостаивает его тем вниманием, в котором купал раньше. Лишь мимолетное узнавание в глазах да уже разложенная на тарелке еда говорят о том, что младшего принца все еще замечают. Ком обиды, вспыхнувший в сердце, он давит в себе столь же тщательно, сколь выдавливает из себя скромную улыбку, за стол присаживаясь и вслушиваясь в льстивую речь главы рода Юн Кравер. Внимание не сосредотачивается на большей части его слов, поскольку Чонгуку, в отличие от отца, не было нужды придавать себе заинтересованный вид, а потому он с удовольствием принимается за поглощение завтрака, временами вступая в ни чем не обязывающий разговор с женами властителей Высших Домов. — Кстати, о других планетах, — подает голос Фергус Кан Реурель. Чонгук внимательно вглядывается в столь знакомые черты лица, все до одной передавшиеся по наследству дочери, что притихла с прибытием отца, словно проглотив любые слова. За поблекшей сединой на почти облысевшей голове скрывается цепкий ум, а в осанке и ярко-голубых глазах — сталь. В лице главы рода Кан Реурель ни намека на раболепие при обращении к императору, словно он не то что не боится Талгана, но и вовсе не думает, что ему могут что-то сделать даже в случае чрезмерно фривольного поведения. — На Йолгользе замечена странная активность. Ученые не смогли разъяснить, в чем действительно дело, но они выглядели взволнованными, когда докладывали мне о своем открытии. Талган нахмуривается: — Какая активность может быть на вулканической планете? — Может, они себя накручивают, — мягко говорит Ровена, удостаиваясь неприязненного взгляда Фергуса. — Или же просто не знают, как доказать мне, что они все еще полезны, — усмехается император. — Даже не знаю, важно ли это. — Не думаю, что стоит упускать из внимания опасения величайших умов Саруима, — вступает в разговор Тэхен, неторопливо орудуя ножом. — Я предлагаю нам уделить внимание поднятому ими вопросу. — Ты думаешь, что погибшие после взрыва вулкана имперцы могли… — Нет, — с жесткостью пресекает любые предположения наследный принц. — Прошло уже почти триста лет с той катастрофы. Если бы экспедиция и выжила тогда, то уж точно связалась бы с нами. Мы не зря запретили любое взаимодействие с Йолгользом — эта планета опасна и непригодна для жизни. Даже цивилизация, с которой столкнулись исследователи, и та пала под ее натиском вместе с ними. У нас нет причины беспокоиться о том, остался ли жив хоть кто-то из двух сторон, однако все же стоит внимательнее наблюдать за тем, что происходит на планете. Никогда не знаешь, чего можно ожидать от ее неуправляемой природы — главное, чтобы это не коснулось нас. — Думаю, следует прислушаться к моему внуку, — размеренно говорит Фергус. — Его мнению всегда можно было доверять. Чонгук с достоинством выдерживает его тяжелый взгляд, содержащий в себе неясный вызов, смешанный с оттенком превосходства, и не отводит глаза.

***

После окончания завтрака члены Великого Совета и император отправляются в тронный зал, чтобы обсудить возникшие в государстве дела, которые требуют не праздных обсуждений, но безотлагательных решений. Откланявшись перед родителями и Эдит, младший принц покидает первый этаж дворца, предпочтя скрыться меж стеллажей огромной библиотеки, расположенной в самом углу наверху. Коротая время в изнеженной пыли, старинных фолиантах и молчаливом присутствии слуги, с наступлением полудня Чонгук поднимается с места и направляется в сад, обнаружив в себе внезапно острое желание прогуляться по тропкам и вдохнуть запах пусть и искусственных, но единственных встречавшихся ему в жизни, а потому бесценно важных цветов. Сложив руки за спину, Чонгук с усмешкой подмечает отцовские привычки, передавшиеся и ему, словно через кровь, прежде чем начать прогулку по тихо гудящему в собственном ритме жизни саду, скрытому от знойного жара за двойной защитой купола Мулейка и самого дворца. Зелени здесь столько, что едва ли представится увидеть где-либо еще на Прайдере. Спокойствие становится опорой, помогающей унять волнение и беспрестанную тоску. Терзания отравляют разум и сердце, когда он вспоминает о том, что их с Тэхеном разделяет ледяная стена, не ограниченная сроком. — Ваше Высочество, — обращаются к нему. Обернувшись, Чонгук с неприятным удивлением взирает на растянувшую губы в улыбке Фариду, что застыла в приветственном поклоне, выполненном, однако, куда выше, чем предполагают правила приличия. Любой простой человек не увидел бы в этом существенной разницы, но младший принц попросту не может не заметить проявленного к нему жеста почти неуважения. — Леди Юн Кравер, — приветствует он ее. — Что привело вас сюда? — Наследный принц позволил мне позавтракать в его кабинете, поскольку был взволнован моим самочувствием. Я решила, что не хочу заставлять его испытывать еще большие душевные переживания, а потому вышла в сад, чтобы освежить мысли и избавиться от головной боли. Улыбка ее становится еще более яркой по мере сказанных слов. — Надеюсь, вам как можно скорее станет лучше, — искренне желает Чонгук. — В конце концов, в такие моменты тяжело думать не то, что об этикете, но даже о самых банальных своих потребностях. Лицо Фариды омрачается, пока он остается невозмутимым. — Скорый брак с вашим братом заставляет меня изрядно нервничать, — говорит она с натянутой доброжелательностью. — Все ведь изменится. Уже сейчас я пытаюсь привыкнуть к тому, что меня ожидает. — Иногда я тоже размышляю о том, что бы было, стань я императором. Маска Фариды трескается, сменяя благопристойность на гнев и презрение. — Ваше Высочество, вы действительно… — Фарида? Эмир? Тэхен решительно приближается к ним, возникнув из ниоткуда. Переведя взгляд с девушки на брата, он нахмуривается. Чонгук спешно облизывает губы. — У нас с Его Высочеством возникла недомолвка, — говорит Фарида раньше, чем по праву может и должен младший член императорской семьи. — Ничего серьезного, мой принц. — Ваши манеры действительно оставляют желать лучшего, леди, — говорит Чонгук, даже не пытаясь скрыть свое раздражение. Но вместо того, чтобы встать на его сторону, как всегда делал прежде, Тэхен смотрит на него строго, а в голос вкладывает силу: — Тебе не следует так себя вести с нашими гостями, Эмир. Пронзительный укол боли становится сосредоточением всего существа Чонгука. Непроизвольно он отступает на шаг. — Я… — Леди не сделала ничего, что позволило бы тебе проявить грубость в отношении более слабого, — продолжает Тайлак. — Я надеюсь, впредь ты будешь более осторожен со словами, неверная подобранность которых способна породить конфликты. В голове Чонгука вдруг становится пусто, пока он молчаливо наблюдает за тем, как расцветает Фарида, а сам брат смотрит на него с тем холодом, которого между ними никогда не существовало. — Я вас понял, Ваше Высочество. От формального тона Тэхен непроизвольно морщится. В лице его мелькает нечто, похожее на смутный дискомфорт, пока взглядом он прожигает брата так, словно отчаянно желает что-то ему сказать. А у того в голове крутится только желание, чтобы наследный принц никогда к нему не приближался. Не дав заупрямившемуся и принявшему слова всерьез Чонгуку поклониться перед ним в знак извинения, наследный принц перехватывает его под локти, отчего у того спирает дыхание, а в груди закручивается тугой узел злобы. — Эмир, ты ведь… Шум в голове нарастает. Всплеск дает плоды. Не трогай меня! Отчаянное желание Чонгука превращается в надрывный внутренний крик, оглушивший до тошноты. Тэхен отшатывается, широко распахнув глаза и поселяя внутри младшего принца самый настоящий животный страх. — Что?.. — Я сказал вам не трогать меня, Ваше Высочество, — цедит Чонгук, силясь не показать, какой страх одолевает его в ту секунду, когда Тэхен взирает на него с изумлением и еще неоформленным, но созревающим подозрением. — Похоже, вы плохо меня услышали. Бросив мимолетный взгляд на Фариду, которая тоже словно бы скукожилась, побледнев из-за влияния дара, распространившегося и на нее, Чонгук спешно покидает пределы сада, оставляя оглушенного наследного принца и желанную им, — раз он так ее защищает, — будущую супругу наедине. Внутри кипит злость, испуг и отчаяние, что заставляют его съехать вниз по двери, едва он проходит в свои покои. Тонкие пальцы с надрывом вцепляются в пряди, оттягивая с силой, словно в попытке приглушить бесконечный стук сердца в ушах. С губ срывается неопределенный звук, наполненный паникой. Он должен что-то сделать с той силой, что вырвалась из него сегодня. Чонгук никогда не сталкивался с подобным ранее. Она перестает его слушаться. Собственный дар оборачивается против него, почти стоя всего, что у него есть. Принц не может допустить повторения. Ему нельзя ожидать очередного всплеска. Чонгук должен прийти к тому, кто предлагал ему свою помощь.