venor

Время неумолимая и жестокая вещь — оно либо дает тебе ощутить преимущество, либо неизбежно нагоняет в спину так, что остается лишь хвататься, чтобы не упасть. Все свои дни Чонгук тратит на бесконечно сменяемые маски: одна — чтобы быть примерным сыном для императора и надежным принцем в глазах аристократии, другая — для Дария и клоранцев, которые ему доверились, а третья — для самого себя, натянутая в тишине ночи, чтобы в зеркале отражалось не искаженное слезами и болью лицо, но безмятежная отстраненность. Нерешенные проблемы и собственные секреты, обвивающиеся вокруг него, нестерпимо давят, однако он не позволяет себе даже подумать о том, чтобы дать слабину. Каждый день Чонгук тренируется на износ сначала в саду или в тренировочном зале, а затем — на пустой возвышенной дюне, в которой неизменно находит спокойствие. С Дарием они сближаются неумолимо быстро ввиду множества проведенного вместе времени и одной, — действительно общей, — боли на двоих. Чонгуку дышится легче, когда он понимает, что в этой сложной и сплетенной из перипетий жизни есть кто-то, понимающий его полностью. В конце концов, даже мать, в тайне отправлявшая его в пустыню всеми возможными способами, не могла проникнуться его чувствами. Позволить им быть и признать их — да, но понять — никогда. Чонгуку всю свою жизнь не с кем было разделить это бремя. На одном из ужинов император, находящийся в добром расположении духа, в присутствии членов Высших Домов объявляет о празднике, что будет проведен в Каструме в честь подписания договора с Голтлисом. Чонгук, заслышавший это, не сдерживает радости на лице — ему было бы приятно вновь увидеть Кону и Ханеул, общение с которыми оставило приятный след на его воспоминаниях о Голтлисе. Внимательно наблюдавший за ним в течение всего вечера Тэхен нагоняет его уже на выходе, поинтересовавшись тихо: — Взволнован предстоящим празднеством? Чонгук оглядывается на брата, не в силах определить, какое чувство живет внутри него от этих по-настоящему значимых слов между ними, сказанных после ссоры впервые. — Немного, — честно признается. — Я хочу полностью взять на себя организацию, — Тэхен делает паузу. — Ты поможешь мне в этом? — Только если ты пообещаешь, что больше никогда не будешь молчать, если между нами что-то произошло. Блеск, прежде сверкавший в глазах наследного принца, исчезает. Лицо его, мгновение назад пытливое и несколько взволнованное, становится более мягким, словно бы пластилиновым, но настоящим. Чонгук завороженно прослеживает за искренностью в чужом взгляде. — Обещаю тебе. И в прикосновении Тэхена к плечу, что задержалось на доли секунд, но оставило после себя тепло и медлительность, пронизанную нежеланием прерывать этот контакт, Чонгук находит нечто заостренное, уже эмоциональное, но еще безымянное. — У тебя такое лицо… — он склоняет голову к плечу. — Что-то произошло? Ты хочешь поговорить со мной о чем-то еще? Тэхен улыбается, но Чонгук видит, как его непроницаемость, кованная годами жесткого воспитания и железной выдержки, на мгновение дает трещину. — Нет, — наследный принц убирает выбившуюся прядь волос Чонгука за ухо, костяшками пальцев словно бы случайно щеку оглаживая. — Я просто тебе рад. Чонгук знает, что им стоило бы поговорить и обсудить все случившееся, но влитые с молоком матери постулаты, воспрещавшие неподдельную честность между членами императорской семьи, и их слабость друг перед другом и собственными чувствами не предоставляют возможность изъясниться. Чонгуку горько, но он позволяет вопросу о причине их болезненного молчания ускользнуть, словно непрошенному, но не тронувшему основание дома гостю, вместо этого предпочтя склеивать разметавшиеся осколки. Впредь они с наследным принцем говорят друг с другом осторожно, словно боясь задеть нечто хрупкое, и избегают той чрезмерной близости, которая раньше заставляла Чонгука задыхаться, но не давала возможности задуматься, а действительно ли она уместна в тех условиях, что составляют их прошлое, настоящее и будущее. У него добавляется четвертая маска — та, что держится, пока он помогает Тэхену выбирать украшения для зала и составлять список блюд, подписывать необходимые документы и даже единожды связаться с Харин, что встречает младшего принца не оттаявшим теплом в черных глазах. Чонгук смеется с редких комментариев брата, брошенных словно бы ненароком, чтобы разрядить между ними обстановку, и искренне погружается в их общение, длящееся совсем немного, но остающееся столь важным ему. Игнорировать собственные чувства и недосказанность ему удается отлично. Но оба, конечно, понимают, что вскоре все даст трещину. Вместе с неожиданно наступившим примирением Чонгук оказывается не готов к тому, что Тэхен впредь снова перестанет скрывать свое повышенное к нему внимание. И если раньше младшего принца подобное поведение скорее забавляло, то теперь, за имением секрета, тесно переплетенного с главной тайной в его жизни, оно почти пугает. Тэхен подмечает многое. А вместе с этим приходят и вопросы. Чонгук успешно отшучивается на ненавязчивые намеки о его чрезмерной занятости по вечерам, которая не позволяет ни одному дворцовому слуге увидеть его на территории Каструма, а на долгие взгляды отвечает показательно отведенным взглядом, словно его не пронизывают множественные иглы от одной только мысли о возможном раскрытии. Из всех людей именно Тэхен является тем, кто быстрее всех пришел бы к правильным выводам, а потому балансировать на грани Чонгуку опасно. Но он не может удержаться — Тайлак ведь ему… Близкий человек. Все, что Чонгуку когда-либо было нужно. И только потом, быть может, старший брат. У него получается отводить внимание вплоть до тех пор, пока встреча с Дарием не переносится на ночь из-за неотложных дел, которыми Чонгук не может пренебречь, если не хочет попасть под гнев семьи. Только он совсем не ожидает, что успешно обойденные солдаты брата, тщательная маскировка и предосторожность не спасут его от того, чтобы, уже избавившимся от приметных тряпок, но все еще слишком наряженным для столь раннего времени, встретиться взглядом с наследным принцем, что вышел из коридора к нему навстречу. В блеске рассветных лучей Тэхен выглядит ослепительно — только густые брови сводятся к переносице, лишая лицо прежнего безразличия, когда он понимает, в каком виде и в какое время суток предстает перед ним младший брат. — Чонгук? Откуда ты идешь? Сдержав нервную дрожь в улыбке, принц оглядывается назад, махнув в сторону выхода из Каструма, что одновременно вел в сторону крыла слуг, которое он покинул считанные мгновения назад. — Мама вчера сказала, что приобрела новое оружие на рынке. Просила зайти к ее слуге, посмотреть и решить, хочу ли я оставить его себе или ей стоит найти ему другое применение. Мне не спалось, поэтому решил не медлить. — Ты ведь знаешь: выходить на рассвете из Каструма не лучшая идея, — говорит Тэхен медленно, очевидно, до конца ему не поверив. — Но я в порядке, как видишь. У вас с отцом нет нужды столь часто и много беспокоиться — мир в империи окончательно установлен. — Мы никогда не знаем, исчезли ли или просто затаились наши враги. Саруимская империя ни разу не испытала покой с собственного основания. Не стоит думать, что опасности нет и сейчас. Чонгук поводит плечом, позволяя Тэхену его наставить, поскольку понимает, что это лучше, чем столкнуться с ненужными ему расспросами. И следующим же утром о своем едва не грянувшем провале сообщает матери.

***

— Нам стоит пересмотреть способ твоих встреч с Дарием, — задумчиво говорит Ровена, устремив взгляд в окно, отражающее песочную гладь, простирающуюся за границами Каструма. — Тайлак не глуп, а потому с этого момента стоит ожидать слежки на каждом шагу. И не думаю, что его лучшие воины достаточно глупы, чтобы упустить тебя из виду. Чонгук вплетает руку в волосы, силясь подавить нарастающую тревогу, смутно походящую на оглушающую панику. — Как мне еще тогда до поселения добраться? Может, попробовать задействовать еще нескольких посредников? Если… — Не получится, сынок, — прерывает его Ровена. — Мы так только беду и на себя, и на других навлечем. К тому же, доверять в таком вопросе нельзя никому — предатели на каждом шагу, — она оборачивается к нему, сгорбившемуся за рабочим столом. — Да и даже если они не хотят сдавать, никто не посмеет наследному принцу, вершащему законы, соврать или даже недосказать. — Тогда что ты предлагаешь? — устало спрашивает Чонгук. — Я же понимаю, что ты к чему-то ведешь. — Нам будет лучше, если отныне я буду помогать встречаться не тебе, но Дарию. Чонгук взирает на нее с почти насмешливым неверием: — Ты хочешь, чтобы Дарий приходил в Мулейк? — Это кажется мне наиболее разумным выходом из всех возможных. Младший принц качает головой, а затем и вовсе вскакивает со стула, принявшись лихорадочно бродить около рабочего стола, расположившегося на углу дворцовой библиотеки прямо у огромных панорамных окон. — Мама, это же просто безумие! Если его поймают… — Чонгук осекается. — Он и так недавно сбежал, а ты хочешь подвергнуть его такой опасности!.. — Я хочу, чтобы с тобой все было хорошо, — отрезает Ровена. — А за Дарием уже давно никто не гонится: любому дураку очевидно, что бежавшего клоранца уже не поймаешь. Никто не узнает его, если он не будет приближаться слишком близко к темнице. Мы же выберем место на самом отшибе Мулейка… — она замолкает, раздумывая, — скажем, в квартале бедняков. Близко к границе и неприметно. У дикого омеги всегда будет возможность бежать, если возникнет опасность, а у тебя — затеряться на рынке, что находится рядом. Чонгук замолкает, неохотно признавая логичность ее доводов. — И не дикий он вовсе,  — защищает друга младший принц недовольно. Ровена усмехается, взирая на него ласково, как на ребенка обиженного. — Еще какой. Ты находишь язык только с себе подобными. Вспыхнув, Чонгук возмущается: — Мама! Ровена заливается смехом, напоминающим тепло лучей полуденных светил. — Полно тебе, не злись. Лучше скажи, ты согласен с таким раскладом? — Даже если и так, как мы Дария об этом предупредим?  Я ведь теперь шагу за пределы Мулейка ступить не смогу. Ровена растягивает губы в улыбке, полной таинственного знания, что делает ее лицо еще более острым в этой исключительно магической женской красоте.   — Я сама навещу его на границе между землями пустынного народа и имперцев. — А как мы отвлечем внимание солдат Тэхена уже в городе? — Всегда есть шанс слиться с толпой, став ее частью, — Ровена оглядывает украшения на собственных тонких пальцах и запястьях, каждый преподнесенный супругом и отцом ее дитя. — Когда же они потеряют тебя из виду, я приведу нас в дом моей старой знакомой. Она обязательно тебе поможет. — Ты же сказала, что не следует задействовать посредников. — За пределами Мулейка, но не внутри него. Особенно, когда я знаю, что могу положиться на того, кого попрошу тебе помочь. — Та женщина тебе обязана? — Нет, — Ровена поводит плечом. — Но мне не отказывают. И в словах ее звучит нечто, что заставляет засомневаться в том, что это исключительно из-за статуса супруги императора.

***

План матери идет в точности, как было задумано изначально, — вернувшись ночью, она говорит о том, что Дарий согласился на предложенные условия. До следующей встречи Чонгук проводит все время в приближающейся к завершению подготовке к празднеству, пока изнутри его терзает волнение. Ни одна из его тревог, однако, не оправдывается: в назначенный день Ровена искусно сначала уводит их от цепкого взора солдат, а затем провожает его к неприметному небольшому дому, явно нуждающемуся в реконструкции. Воззрившись на него, Чонгук нерешительно ступает на крыльцо и оборачивается к Ровене мимолетно. Мать, словно в детстве, когда он боялся даже к мечу приблизиться, ободряюще ему улыбается, кивком давая время на то, чтобы собраться. Ее терпение поселяет в его душе решительность. Толкнув неприкрытую дверь, Чонгук ступает во тьму. Коридор кажется узким, однако времени на то, чтобы привыкнуть к обстановке, ему не дают — свечи, расставленные по всем поверхностям, загораются в ту же секунду, как за запястье его хватает чья-то ладонь. Резко повернув голову, испуганный Чонгук встречается взглядом с женщиной возраста чуть старше ее матери, которая, однако, выглядит столь озлобленной и отягощенной жизнью, что кажется совсем старой. Кожа рук ее, изможденная морщинами, несмотря на чистоту и красоту лица, становится прямым тому свидетельством. — Что же стоишь ты? — она опасливо выглядывает за плотно запахнутые шторы. — Пошли. Тебя уже заждались. Чонгук не успевает даже рта раскрыть, как его практически силком тащат через весь дом, отчего принцу остается лишь смириться с чужой грубостью и приняться вглядываться в развешанные по стенам необычные картины, ритуальные подношения и благовония. Весь внутренний облик дома навевает его на смутные подозрения о том, кем является его хозяйка. Додумывать ему, однако, не приходится. Он едва не спотыкается, когда на входе в небольшую комнату, в центре которой его уже ожидает сидящий за столом Дарий, Чонгук замечает висящий на стене искусно выточенный лик женщины, чей бюст окутала витиеватая тьма, напоминающая сами ростки листьев, что захватила глаза. В строгом взоре Чонгук видит отголоски собственного страха, а потому непроизвольно вздрагивает, ощущая, как хватка на запястье лишь усиливается. — Никогда не смотри так на Рамиду, — тихо шипит хозяйка дома. — Посланница Всевидящего Рока и спасительница всех женщин-омег ни за что не потерпела бы от мужчины подобного в свою сторону. Сглотнув, Чонгук спешно уводит взгляд и позволяет провести его в зал. Смерив их последним подозрительным взглядом, женщина бормочет себе под нос нечто неразборчивое и спешит скрыться. Одолеваемый смешанными чувствами, Чонгук усаживается на стул, воззрившись на улыбающегося Дария. — Интересное местечко, правда? Не думал, что первая супруга императора в вопросе выбора знакомых может быть столь… экстравагантной. — Я тоже… — шепчет Чонгук, — не думал. Размяв шею, Дарий выпрямляется, прежде расслабленно расположившийся на стуле, и пытливо в него вглядывается. — Мы не виделись всего несколько дней, а ты уже выглядишь, словно вот-вот готовая лопнуть струна. Чонгук стискивает челюсть, взгляд уводя. — Много всего произошло. Дарий кивает понимающе. — Однако это не повод позволять твоей энергии бушевать так, что еще немного, и она выйдет за берега твоего разума, коснувшись физической реальности. Чонгук прикрывает глаза на мгновение, а затем взирает на него решительно. — Как мне взять себя в руки? — Для начала вновь поработаем с медитацией, — Дарий задумывается. — Сегодня я хотел попробовать научить тебя контролировать приказы, однако, судя по твоему состоянию… — Я смогу, — перебивает его Чонгук. — Просто дай мне немного прийти в себя. Следующий час они проводят, полностью погрузившись в тишину. Дарий, с некоторых пор начавший медитировать вместе с ним, неведомым образом помогает младшему принцу успокоиться благодаря одному своему незыблемому, уверенному и обнадеживающемуся присутствию. Едва же Чонгук шевелится, ощутив, что на сегодня погружения в себя ему достаточно, омега мгновенно распахивает глаза. — Все еще хочешь продолжить? — Я не передумал. Кивнув, Дарий встает с места. — Отлично, — он приближается к нему вплотную. — Тогда заставь меня преклонить перед тобой колени. Чонгук отклоняется в непроизвольном удивлении, упираясь в спинку стула, чтобы заглянуть омеге в глаза. — Что? — Отдай мысленный приказ, — терпеливо повторяет Дарий. — Посмотри на меня внимательно и сделай то же, что когда-то — в саду. С некоторых пор ему стало известно слишком многое — это было неизбежно из-за их сближения и подобия наставнических отношений. Чонгук поначалу хочет попросить отдать приказ иного рода, однако под гнетущим вниманием решает не спорить — слишком решительно омега настроен. Вздохнув, младший принц впивается взглядом в неровности на остро обточенном под лучами светил лице. Разум гнет свою линию — заставляет приказ воспроизвестись в голове…. Только чтобы ничего не случилось. — Я не могу, — сдавшись, говорит Чонгук. А Дарий кивает с таким удовлетворением, словно он все сделал идеально. — А теперь вспомни то, что заставляет твою кровь вскипеть. Чонгук мечет взглядом по столу, не находя в памяти чего-то слишком весомого, что могло взбесить его в одну секунду. Дарий подсказывает ему услужливо: — Например, невесту Тэхена. Чонгук мгновенно вскидывается: — Она не его невеста. — Пока, — тянет омега. — Но вспомни, как она ведет себя. Вспомни, что было в саду. Вспомни все, что ты чувствовал каждый раз, когда с ней сталкивался, — он безжалостно добивает. — Вспомни, что ты ощутил, когда он выбрал не тебя… Замолчи! Безжалостный приказ обрывает волю Дария, желавшего продолжить. Вцепившись пальцами в вышитую скатерть, Чонгук до боли стискивает ее в пальцах, взирая на омегу, словно израненный, но злой зверь. Распахнув и захлопнув рот в изумлении от оказанного на него эффекта, Дарий взирает на принца широко округлившимися глазами, а затем улыбается. Чонгук же, придя в себя, судорожно машет головой. — Проклятье, я… — Вот что происходит, когда ты не контролируешь свои эмоции, — довольно произносит Дарий. — Едва же ты спокоен, твоя сила уходит. — Это нормально? — Должно быть так, чтобы ты отдавал приказы только в здравом рассудке, — он давит словами. — Твоя сила обязана работать, когда ты сам так решишь. Ненормально, что она мертва, когда тебя ничего не злит. — Как это исправить? — Научиться не давать гневу решать за тебя. Медитации нужны, чтобы притупить все чувства. Воспоминания — чтобы не дать им совсем потухнуть. — Получается, я должен быть одновременно подвергнут чувствам и в то же время отстранен от них? — нахмуривается Чонгук. — Секрет Вселенной в том, что она работает на принципе баланса. Тьма и свет в союзе — вот ключ к тому, чтобы обрести абсолютный контроль. — Но как мне этого добиться? — Много и долго тренироваться, — Дарий складывает руки на груди. — Попробуй прямо сейчас. Чонгук машет головой, цепляясь липкими пальцами за подлокотники. — Нет, я не смогу, это слишком… — У тебя получится. Поставь меня на колени. Сделай это, сохранив грань между безумием и безразличием. Чонгуку приходится пытаться соблюсти эти требования. Бесконечно прокручивая тот момент в саду, он возвращается ко всем предыдущим, вспоминая собственное бессилие, охватившее его, еще совсем ребенка, когда им с Тэхеном объяснили, к какой договоренности пришли Эдит и род Юн Кравер. Внутри полыхает бушующий огонь. Однако вместе с тем внутрь проникает спокойствие, когда он дышит так, как приучился во время медитации, вспоминая и о том, как Тэхен лично создал для него игрушку, преподнеся ее как дар великий, и как защищал от гнева семьи или закрывал собой всякий раз, когда возникала опасность. Пламя перестает быть интенсивным, но все еще зудит, и Чонгук понимает, что не может найти ту самую опору, за которую мог бы зацепиться, не заставляя два полярно разных чувства перевешивать друг друга. Он переводит взгляд на Дария, что взирает на него внимательно, ожидая, когда младший принц поставит его на колени, как положено в природе их отношений, к которым они навечно привязаны из-за своих статусов, и понимает, что не хочет позволять этому рабству взять верх — Чонгук не хочет, чтобы Дарий был ниже. Младший принц хочет, чтобы они были равны. Он хочет быть ему другом. Не спасителем. Не мучителем. Может, даже названным братом, как говорил Вождь, упоминавший, кому именно известны имена клоранцев. Чонгук чувствует острое сожаление, перетекающее в печаль, когда понимает, что Дарий желает этого коленопреклонения с почти болезненным отчаянием, как если бы его тяготил собственный приказ, отданный в первую встречу. Как если бы ему было жаль, что он заставил младшего принца Саруимской империи, что испокон веков притесняла их народ, унизиться перед ним. — Выпрямись, Дарий, — говорит он громко и отчетливо в установившейся тишине. — Никогда, человек пустыни, не вставай ни перед кем на колени. Вздрогнув, мгновенно расправивший плечи Дарий взирает на него с острой уязвимостью, а Чонгук улыбается, полный облегчения — он нашел свой баланс. Между спокойствием и гневом всегда живет понимание. И именно оно помогло ему отдать приказ, полностью свои действия осознавая. Чонгук встает, чуть пошатываясь из-за количества утраченной энергии, — невидимой, но утекшей сквозь пальцы, — и подходит к омеге, по плечу его легко похлопывая. А Дарий, вдруг выглядя столь сломанным, словно еще немного, и позволит слезам с глаз сорваться, притягивает его к себе резко и обнимает не как принца, прощенного врага или даже омегу, но как помогшего ему найти облегчение человека. Чонгук не просто не поставил его на колени — он показал, что равенство всегда может быть, сколько бы ни было пролито крови. Между ними завязывается понимание, не обретшее словесную форму. — Спасибо тебе, — шепчет он едва слышно. — Спасибо, Эмир. Чонгук обнимает его так же крепко с мысленной благодарностью в ответ.

***

Празднество в честь подписания договора с Голтлисом наступает для усердно готовившегося к нему Чонгука неожиданно, как если бы все это время он совсем не осознавал близость этого события. Предвкушая всевозможные тайные пересуды аристократии, острые замечания и общее настроение, младший принц предпочитает занять позицию наблюдателя, предоставив Тэхену разбираться со своим народом самостоятельно. Прислонившись к одной из колонн, Чонгук поправляет манжеты искусно расшитого костюма, чувствуя себя неуютно из-за того, сколь он узок согласно принципам моды, что всегда была беспощадна к интересам тех, кто в любом случае будет вынужден следовать ей. Единственной радостью в его образе становятся традиционные цвета дома, в которых был пошит костюм. Золотистый оттенок красиво переливается с голубым, выделяя как его, так и остальных членов императорской семьи из толпы. Прикованное внимание душит, однако Чонгук скрывает собственные чувства за искривленными в вежливой улыбке устами и внимательно выслушивает каждого, кто желает с ним заговорить. К счастью, их куда меньше, чем ожидалось, — все куда более заинтересованы в том, чтобы добраться до наследного принца, нежели чем до его младшего брата. Чонгук заинтересованно прослеживает за тем, как ловко Тэхен маневрирует меж разговорами и людьми, проявляя подчеркнутую хладнокровность, не терпящую фаворитизма. Словно почувствовав на себе внимание, наследный принц переводит взгляд прямо на брата и тепло улыбается, голову склонив, словно в приветствии. Приподняв кубок, Чонгук отпивает, скрывая горький оттенок в теплом выражении лица за бодрящим привкусом алкоголя. Внезапно на плечо его ложится чужая ладонь. Обернувшись, Чонгук не сдерживает улыбки, со смехом прижимая к себе обнявшую его в порыве радости Ханеул, которой, казалось, совсем безразличны правила приличия. — Ваше Высочество, как же я рада вас видеть! Надеюсь, с вами все хорошо? — Конечно, — говорит Чонгук и пожимает руку улыбающемуся Кону. — Как рана? — интересуется альфа. — Вы не волнуйтесь: скрепленный договор никакое воспаление не порушит. Они одновременно заливаются смехом, наслаждаясь временем, проведенным вместе. Чонгук изредка поглядывает на Тэхена, которого в последующем всюду сопровождает Харин. Будучи главными лицами этого праздника, — во многом несравнимые даже с императором, — они обсуждают с Высшими Домами вопросы о сотрудничестве и сами нередко переговариваются друг с другом. Чонгук надеется, что дружелюбие между ними действительно искреннее — слишком хорошо помнит, каков был последний их диалог в его присутствии. — Ваша мать столь же красива, как говорят, — шепчет Ханеул, восторженно взирая на Ровену, что с достоинством держится в компании высокопоставленных лиц Прайдеры. — У нее потрясающий наряд. Чонгук соглашается вслух, а внутренне напрягается от того, с каким тщательно скрытым ядом, выжидающим любого промаха, взирают на нее аристократы, с очевидно бóльшим дружелюбием обращаясь к стоящей неподалеку Эдит, что разнится с Ровеной в каждой внешней мелочи. — Первая супруга действительно холодна на вид так же, как наша планета, — усмехается Кону. — Удивительно, что родилась она не у нас — отлично бы вписалась в общество тех зазноб, что строит из себя наш Совет. Чонгук тихо прыскает, качая головой, но уже не удивляясь чужой прямолинейности, которая в присутствии остальной императорской семьи или даже аристократии могла возыметь фатальные последствия. — Смотрите, — шепчет Ханеул, голос понизив взволнованно. — Лайнарты. Глава единственного Высшего Дома на планете Рейкро, именуемый Вергилием, входит в зал уверенно, несмотря на очевидно позднее прибытие. Взгляд его решительно скользит по людям, расступающимся в стороны, чтобы дать ему дорогу, а в каждом движении сквозит не гордость, но естественность. Чонгук с ясностью понимает, что альфе этому оружие знакомо явно не по слухам — слишком четко традиционный камзол очерчивает сильные линии мышц. За локоть главы держится его супруга, Майра Лайнарт, которая, вопреки привычкам Высших Домов, ровесница мужа, а не омега, годящаяся ему в дочь. Приравненная к его статусу, она держится уверенно и изредка оглядывается на своего сына — наследника рода, Мамерка. Приблизившись к трону, на котором восседает скучающий император, вместе со свитой они останавливаются в низком поклоне, выражая свое почтение правителю Саруима и вызывая волну перешептываний. — Они действительно выражают свое почтение так глубоко, как говорят, — бормочет Ханеул. — Даже сестра так низко не склонилась — а это ведь празднество в честь нашего мира. — Лайнарты известны своей верностью императорскому роду еще со времен войны между Нарлой и Саруимом, — в голосе Кону сквозит раздражение. — В конце концов, именно они с Реурелями когда-то переметнулись от нас на сторону Авервалей. — Не забывай, что Его Высочество все еще здесь, — одергивает его Ханеул, виновато взирая на принца. — Но он прав, — легко соглашается Чонгук. — Только преуменьшать не стоит — Реурели пострадали из-за своего выбора куда больше, потому как примкнули к нам раньше, подвергшись гонениям и пыткам. Лайнарты же стали нашими союзниками лишь спустя четыре десятка лет, когда поняли, что противостояние не окончится вашей победой, — он делает паузу. — Но сейчас они, конечно, вернее всех других Домов. Ханеул лишь вздыхает: — В конце концов, все мы жертвы и виновники той войны. Они замолкают, внимательно прослеживая за тем, с какой радостью император принимает подношения и даже позволяет себе тепло обнять Вергилия. — Кажется, они с императором росли вместе, да? — интересуется Кону. — До двадцати лет Вергилий воспитывался в Каструме, но ни его, ни их семью я не помню. Они давно не посещали Прайдеру. Последний раз был, кажется, когда мне исполнилось три года. — Действительно долгий срок. — Насколько я знаю, жена Мамерка умерла при родах, подарив супругу наследника спустя два года после рождения дочери, — голос Ханеул понижается, как если она боится, что ее услышат. — Они еще совсем маленькие. — Он, похоже, хранит ей верность, — безразлично подмечает Кону. — До сих пор не взял никого в супруги, а ведь уже лет пять прошло. Все трое замолкают, с минуту размышляя. — Еще поговаривают об их первенце, Луциане, — добавляет Ханеул, прочистив горло. — Изначально именно он должен был стать правителем Рейкро после отца, однако погиб в ходе последнего восстания… — интонация ее становится заметно горше, — Голтлиса. — Он вел армию против наших людей, — отрезает Кону, заслышав в ее голосе сожаление. — Вы, точно так же, как и мы, убивали людей. Сотнями, если не тысячами, — оспаривает Чонгук, заставляя альфу отвести взгляд. — Я не говорю, что мы невиновны, однако глупо судить мертвого человека, который считал, что защищает свой народ от непомерного зла. — О Луциане часто говорят лишь хорошее, — с жалостью молвит Ханеул. — Кажется, он был безумно красив, но отвергал все предложения о браке, объясняя это тем, что уже нашел любовь всей своей жизни. — Куда же она делась после того, как он погиб? — усмехается Кону, однако, уже без издевки. — Вроде как умерла сразу после него, — Ханеул вздыхает. — Никто не знает точно — в лицо ее никогда не видели. Но мне все же очень жаль его родителей. Кажется, они до сих пор не могут смириться с потерей сына даже спустя двадцать лет. Чонгук не может сказать, тоскуют ли они прямо сейчас или нет, пока наблюдает за тем, как император с улыбкой проводит главу Рейкро и его семью к своим супругам. Куда интереснее ему становится мать, что при виде давних друзей мужа напрягается, на мгновение перестав улыбаться. В привычной для себя манере она приветствует как Вергилия, так и Майру с Мамерком, однако нечто заставляет принца не вестись на ее подчеркнуто безупречное поведение. Задуматься о причинах подобного отношения к Лайнартам Чонгуку не выходит — объявляют о традиционных саруимских танцах. Встрепенувшись, Ханеул хватает брата за руку и утягивает в собирающуюся толпу, принимаясь восторженно кружиться в самом центре. Чонгуку не дают остаться в стороне ни положение принца, ни приблизившаяся к нему Харин, со схожим нежеланием кивающая на скапливающиеся в одном месте пары. Рассмеявшись, принц берет ее за руку и помогает слиться с толпой, поддерживая за талию, пока в нескончаемом тесном потоке движущихся в такт музыке людей наследница Голтлиса пытается свыкнуться с ритмом. — Глупость какая, — морщится Харин, взирая на то, как девушки притоптывают ногами и тут же поворачиваются спинами к партнерам, позволяя им вести в опасном танце. — Не подумайте, Ваше Высочество, я не про традицию, а про то, что мне вообще нужно танцевать, будучи неопытной в этом вопросе… — Ничего, — заверяет ее Чонгук, и склоняется ниже, пока руки их, разведенные в стороны, переплетаются друг с другом, словно ростки растений. — Я вас понимаю. Скажу по секрету: еще нам даже предстоит меняться партнерами. Возмущенно округлив глаза, Харин поворачивается к нему, однако принцу уже приходится толкнуть ее в чужие руки — прямо к Фергусу, отцу Эдит, что встречает ее с холодным пренебрежением. Мысленно Чонгук желает удачи. Конечно, главе рода Кан Реурель, потому как Харин вовсе не та омега, что станет терпеть снисходительность. Сам он утягивает в танец симпатичную девушку из делегации Рейкро, что несколько чрезмерно пронзительно вглядывается в каждую черту его лица, словно ища в нем нечто. Чонгуку от такого внимания становится не по себе, однако он не позволяет дискомфорту повлиять на него и с улыбкой поддерживает ненавязчивый разговор, мысленно же с нетерпением дожидаясь смены партнера. Однако в следующий момент ему, вскинувшему руки верх и сделавшему оборот вокруг себя, становится не до того, чтобы радоваться тому, что они расстались со странной незнакомкой. Чонгук оказывается в руках своего старшего брата. Упершись ладонями в чужую грудь, младший принц удивленно вскидывает взор, возненавидев их совсем небольшую, но очевидную в таком положении разницу в росте. Тэхен же, довольный настолько, словно они не нарушают всевозможные правила этикета, прижимает его к себе как можно ближе и широко улыбается. — Ты такой красный, — он заправляет прядь волос брата ему за ухо. — Тяжело даются танцы с красивыми омегами? — Мы должны найти других партнеров сейчас же, — Чонгук дергается, силясь отстраниться от наследного принца, однако тот неумолимо крепко держит его за запястья, не намереваясь отпускать, а затем и вовсе сплетает их пальцы в замок, помогая Чонгуку повернуться, прижавшись спиной к сильной груди. — Тэхен, ради Всевидящего Рока… — Я ничего не делаю, — шепот, опаливший побагровевшее ухо, вызывает у принца треснутую дрожь в теле. — Да и правил, воспрещающих танцевать членам семьи, попросту не существуют. — Но не когда вы оба альфы, — Чонгук заметно нервничает. — Это странно. Тэхен прижимается еще ближе, носом проводя по линии шеи. Чонгук судорожно втягивает носом воздух, молясь, чтобы никто не увидел, насколько откровенна близость между ними. Смущение опаляет с головой, смешавшись со злостью. Страшнее всего, что Чонгук точно знает, какого чувства в нем сильно меньше. — Просто доверься мне, — младшему принцу кажется, что на секунду сухие губы касаются его виска. — Я тебя не подведу. И Чонгук, осознавая, что уже не в силах ничего изменить, и что прекращение танца спустя столько времени привлечет к ним еще бóльшее внимание, расслабляется, отдаваясь чужим рукам, и позволяет брату вести. Вскоре ему, однако, даже становится весело, когда Тэхен с легкостью покидывает его в воздух, вызывая взаимный искренний смех. Полная нежности улыбка прослеживается на безупречном лице, когда наследный принц подхватывает брата и осторожно ставит на пол, принимаясь кружить его в бесконечных резких, балансирующих на грани чувств поворотах. Чонгуку внезапно становится безразличен весь остальной мир — все суживается лишь до пытливых черных глаз Тэхена, взирающих на него ласково, крепких рук, надежно держащих принца в этом ритме дошедшего до своего пика танца, и их слившихся воедино дыханий. Все прекращается неожиданно — одно движение заставляет их резко отступить друг от друга, разорвав касание ладоней, и обернуться к своим следующим партнерам. Улыбка мгновенно исчезает с лица Чонгука, когда он замечает, как Тэхен уверенно подхватывает под талию смеющуюся Фариду, пока сам он остается наедине с застенчиво улыбающейся девушкой. Ощутив острую и почти беспричинную для него злость, младший принц извиняется перед омегой, заявив о своем плохом самочувствии, и спешно покидает пределы зала, не оглянувшись на мать, встревоженно проследившую за его уходом, но мимолетно приметив в толпе Харин, томительно ведущую в танце свою младшую сестру. Внутри звенит спираль, когда он преодолевает один коридор за другим, силясь скрыться от торжества жизни, на котором Тэхен позволяет себе быть близким с той, кого прежде всегда отвергал прямо при нем. Чонгук устал задыхаться в этих масках, нарушенных заверениях и приличиях. Он сворачивает вновь, намереваясь выйти в сад и насладиться свежим воздухом в полном одиночестве, как всего одним движением его прижимают к стене, лишая дыхания и опоры. Упершись ладонями в стену, Чонгук отталкивается назад, намереваясь развернуться и ударить неизвестного, приблизившегося к нему со спины, как знакомый голос накрывает лавиной: — Почему сбежал так спешно? Замерев на секунду, Чонгук медленно оборачивается — на этот раз Тэхен ему позволяет. Их лица оказываются так близко друг другу, что младший принц невольно ощущает чужое дыхание на лице и, кажется, слышит собственный оглушительный стук сердца, отдающийся шумом крови в ушах. — Почему вышел за мной следом? Как Тэхен смог нагнать его так быстро? В голове образуется бездна, когда глаза старшего брата опускаются на его губы и впиваются в них с той внимательностью, что заставляет дрогнуть. Чонгук боится даже пошевелиться, словно это раззадорит не то в наследном принце, не то в нем самом нечто, что слишком запретно. Он сглатывает гулко, когда Тайлак облизывает собственные губы. — Не хотел, чтобы ты бродил неизвестно где, будучи удрученным, — говорит тот несколько хрипло. Чонгук тихо вздыхает. — Что происходит, Тэхен? — он уже не может сдерживать бушующую внутри него злость. — Сначала ты не разговариваешь со мной множество дней, затем делаешь вид, словно ничего и не было, а теперь пытаешься озаботиться моим самочувствием, словно не ты все это время обижался на меня не то потому, что я чуть не погиб не по своему желанию, не то из-за еще чего… — Я не был зол на тебя из-за этого, — мягко поправляет его Тэхен. — Но мне нужно было время, чтобы справиться со своими чувствами… Чонгук не сдерживает яда: — Случаем, не теми, которые нельзя испытывать к родному брату? Тэхен замирает, а Чонгук перестает дышать, осознав, что только что признал реальность не только перед наследным принцем, но и перед самим собой. Тайлак влюблен в него. Испугавшись, Чонгук пытается вырваться из чужих рук, вот только его перехватывают за запястья, не давая вырваться, и прижимают к стене, жадно впитывающей неправильное прикосновение. Тэхен стискивает челюсть, отчего желваки отчетливо проступают на раздраженном лице. — А кто тебе, Эмир, сказал, — цедит он медленно, — что ты вообще мой брат? Чонгук отчетливо слышит, как на мгновение перестает биться его сердце.