venor

Чонгук всматривается в отражение, размытое страхом перед настоящим и разъеденное многослойной тканью вуали, что совсем проста и лишена символических узоров Правящего Дома, ведь служит не для демонстрации собственной значимости, но как раз для ее сокрытия. Черный оттенок будет притягивать к себе еще больше лучей беспощадных светил, однако мать, оправляющая сбившиеся волны вуали позади, уверяет, что это лучший из возможных исходов — даже если Чонгука и поймают, нарушив ход их плана, он не привлечет к себе внимания иного, кроме как наполненного презрением и брезгливостью, ведь такие темные оттенки носят лишь рабы и отступники. — Уже поздно, — тихо говорит он. — Как бы завтрак не пропустили. — Без нас не начнут, — уверяет Ровена. — Мне лишь нужно убедиться, что мы сделали все для того, чтобы твое маленькое путешествие прошло благополучно. Чонгук хмыкает, но не оспаривает ее слова, пусть оба понимают, что ничего безопасного в том, чтобы забраться в одну из машин рабочих, направляющихся на очередные раскопки офана, попросту нет. В конце концов, лишь больше воспалять опасения и без того все утро тревожащейся матери, что все ищет малейшую неровность в его наряде, способную стоить всего успеха, принц совсем не желает. — Я себя не узнаю, — говорит он, глядя в зеркало. — Конечно. Тут от тебя лишь глаза. И правда — все остальное скрыто за свободным халатом поверх тугого костюма, выполненного согласно всем современным технологиям. Множество трубок и проводов, словно лианы, льются вдоль прочного материала, оттенком напоминающего сталь, отчего у Чонгука создается сюрреалистичное впечатление, что под ним действительно нет никакой кожи и плоти, а весь он лишь продолжение неопознанного механизма. Сказывается это ощущение на принце настолько сильно, что он невольно передергивает плечом, вспоминая попытки канувшего в лету человечества Земли поставить на пьедестал рядом с собой разумные машины, что на деле принесли только вред, а не прогресс. — Вот и все, — Ровена отходит от него, удовлетворившись результатом, и небрежно вертит сына, словно на все согласную куклу. — Запомнил последовательность действий? — дождавшись кивка, она помогает Чонгуку выпутаться из вуали и халата. — Тогда поспешим. Они безмерно опаздывают, и на входе принц невольно сглатывает ком стыда и нервозности от ощущения, будто все собравшиеся, включая Высшие Дома, знают о том, чем они с матерью занимались в его покоях. Тихо проскользнув на собственное место, он случайно соприкасается локтями с сидящим по правую руку Тэхеном. Бегло оглянувшись на брата, Чонгук замечает направленный на него взгляд, что преисполнен странной и пугающей до дрожи остроты. Прежде избегавший лишнего контакта, — пусть даже глазами, — ныне наследный принц не позволяет ни внезапно лишенному дыхания Чонгуку, ни самому себе отвести взор. Переглядывания между ними затягиваются настолько, что заставляют обоих пропустить речь аристократов и расспросы императора. Чонгуку кажется, что в следующую секунду его сердце канет в бездну. Принца пугает то, что таится за взглядом Тэхена, однако внешне он старается не подавать виду, пока мерно отпивает из кубка и так же уверенно сосредотачивается на еде, отведя взгляд так естественно, словно ничего невысказанного вслух между ними быть не может. Нечто лежит на самой поверхности глаз наследного принца, отчаянно желая быть прочтенным, однако голова Чонгука слишком забита иными тревогами, чтобы попытаться разгадать одну из многих тайн, которые носит в себе наследный принц. К тому же, обида в нем все еще слишком горит в груди, чтобы позволить себе вот так просто забыть о том, как родной человек предпочел ему кого-то иного. Тарелка полна, Чонгук сыт по горло, а Тэхен все ждет чего-то.

***

С матерью они собираются по раздельности и выходят в разное время, встречаясь лишь на одном из множества перепутий столичного рынка. Ровена утягивает принца за запястье, наказывая строго: — Помни: ты выйдешь, только когда я дам знак. Бросив взгляд на брезгливо поморщившуюся знать, что прошла мимо них, осмотрев его с ног до головы, Чонгук медленно кивает, придав виду как можно больше покорности, словно отношения между ними не семейные, но пронизанные гнетом рабовладения. В повозке Ровена едет, как положено супруге императора, — среди роскошных подушек и удобств, пока Чонгук ютится в небольшом багажнике, в который кучера всегда невесть как умудряются умещать множество вещей, что везут их господа со всех уголков империи. Приближение к границе Мулейка отчетливо ощущается благодаря набирающей градус наклона дороге, а также смене ровной поверхности земли на острые разнородные камни. С того дня, как Чонгук увидел пересечение Дарием границы столицы, он беспрестанно думал о том, каково самому будет испытать это, однако на деле не чувствует ничего особенного и, кажется, даже не определяет момент, когда они успевают ее миновать. Повозка тихо трещит, едва останавливается неподалеку от очевидно большого скопления людей. Громкий гул разговоров сливается в единую полосу вместе с тарахтением специальных открытых машин для передвижения по пустыне. Верный Ровене слуга слегка приоткрывает дверцу багажника, позволяя Чонгуку выглянуть наружу и убедиться в том, что мать уже вовлекла рабочих в незатейливый разговор. Те, пронизанные дружелюбием из-за принадлежности второй супруги императора к простому народу, а также наслышанные о ее связях с обычными людьми, сразу ведут себя непринужденно, но по какой-то причине мать не подает Чонгуку знак вплоть до тех пор, пока они не заливаются смехом, принявшись поддакивать. В тот же миг растянувшая губы в улыбке Ровена вскидывает ладонь, как если бы приказывая что-то слуге, что прислонился к повозке, а затем проходит к дальним машинам, приглашенная рабочими, указавшими рукой вперед. Подождав с пару секунд, Чонгук быстро выскальзывает наружу и ныряет уже в другой, оставленный открытым и наполовину пустым багажник машины, что, несмотря на масштабы, все еще слишком захламлен, чтобы не заставить его потесниться. Спустя пару минут главный из рабочих кричит о том, что им стоит уезжать, если они хотят прибыть обратно в Мулейк к ночи, а потому с супругой императора прощаются тепло, но спешно. Машины трогаются с места, и Чонгук, с непривычки ударившись о дверцу багажника, тихо шипит, надеясь, что звук этот в шуме механизмов останется неуслышанным. Он знает, что мать долго глядит им вслед. Спустя время Чонгуку удается полностью прочувствовать, каково находиться вне купола в течение долгого времени. Если раньше добротная качественная ткань и оснащенная необходимыми регуляторами температуры в случае перегрева техника спасали от того, чтобы испытать подобный опыт на себе, то сейчас Чонгук сжимается в комок, словно так жар, опаляющий со всех сторон, пропадет навсегда. В темном пространстве ему остается только уповать на то, что все скоро кончится, и молчаливо задыхаться в этой дешевой ткани. Но прежде чем младший принц может помыслить о том, чтобы пренебречь всем из-за непривычного дискомфорта и явить себя, машину странно ведет в сторону, отчего он больно ударяется о крышу. Ругань доносится со стороны, прежде чем движение полностью останавливается. Не глуша моторы, рабочие бросаются с лязгом стали на кого-то, посмевшего преградить им путь. На секунду Чонгука пронзает страх, что это могут быть те самые существа пустыни Прайдеры, о которых прежде ему доводилось знать лишь из книг, однако он знает, что они являют себя лишь ночью. Но кто тогда это может быть? И тогда Чонгук вспоминает. — Как только ты переступишь границы Мулейка, я сразу же дам о себе знать. Встрепенувшись, принц осторожно приоткрывает дверцу багажника, вглядываясь в далекие силуэты, окружающие один единственный, что цветом одежд сливается с песками, взвивающимися в вихри от ветра. Гармония бежевых и коричневых оттенков сияет на фоне стали, когда человек с ловкостью уходит от очевидно несерьезных попыток рабочих его отпугнуть. — Чертов клоранец! — эхом доносится до Чонгука. Не теряя ни секунды, он практически вываливается из багажника, едва не падая на топящие пески, и перебежками направляется к одному из двух склонов, образующих подобие врат, за которым Чонгук может скрыться от лишних глаз. Опустившись на землю, он переводит дух и ровно через минуту решает выглянуть из укрытия, но обнаруживает, что рабочие кричат уже не на того, кто нарушил ход их движения, но друг на друга. В голосах их звучит не столько гнев, сколько облегчение. Чонгук терпеливо выжидает, пока все успокоятся и рассядутся по машинам, чтобы отправиться дальше в путь. — Эй, — раздается позади него тихо. — Ваше Высочество! Обернувшись так резко, что тупая боль пронзает затылок, Чонгук встречается взглядом с загнанно дышащим Дарием, что чуть приоткрыл грубоватую на вид вуаль, обнажив сияющую улыбку и смоляные волосы, выбивающиеся из простой прически, скрытой за многослойной тканью. Протянув руку, он помогает принцу встать. Оба синхронно оглядываются на рабочих. — Ты быстро от них отбился. Я и понять ничего не успел. — Мастерство сноровки и никакого обмана, вот и весь ключ к успеху, — Дарий ему подмигивает. — Нам нужно пройти до моей змеи. — Змеи? — удивляется Чонгук. — Так слухи не врали? — Вообще-то нет, — Дарий пожимает плечами. — Надо же использовать на благо мутации, которые имперцы выбросили за ненадобностью. Кивнув, Чонгук осторожно ступает следом за омегой, невольно оступаясь и проваливаясь в песок с непривычки. — Как ты понял, что я среди этих рабочих? — Я не понял. Я ждал, — Дарий оглядывается. — Клоранцы сдерживают свои обещания, помнишь? Чонгук бормочет тихо под чужую усмешку: — Это я уже понял. Спустя минуты, показавшиеся Чонгуку, изнывающему из-за близости двух светил, целой вечностью, они доходят до одинокого змея, юрко ныряющего в песок и грациозно выскальзывающего обратно наружу. Словно почувствовав приближение хозяина, животное поворачивает к ним голову, уставившись на омег широко приоткрытыми глазами, налившимися оттенком крови, и быстро ползет к Дарию, что с тихим смехом обнимает его за покрытое чешуей туловище, словно в такой ласке и привязанности нет ничего необычного. — Залезай, — он похлопывает по плетеному сидению и помогает Чонгуку забраться наверх. Едва же сам омега запрыгивает, усаживаясь впереди него, младший принц позволяет себе впервые по-настоящему оглядеться по сторонам, залюбовавшись красотой пустыни, в которой бывал слишком редко, чтобы воспринять ее, как нечто обыденное. Оглянувшись на него, Дарий крепче натягивает поводья. — Держись за меня. Обвив руками чужую талию, что оказывается удивительно хрупкой в сравнении со всем остальным мощным телом, — впрочем, как и у Чонгука, — он издает тихий звук удивления, едва они резво трогаются с места, и прослеживает за тем, как хвост позади него ударяет по песку, словно весла — по волнам. Вскоре на впечатления, однако, не остается сил — сморенный усталостью из-за бессонницы, он молчаливо наблюдает за постоянно сменяющимся, но всегда похожим на себя прежнего горизонтом.

***

Несмотря на то, что змей движется со скоростью, прежде видимой Чонгуком лишь у коней, путь занимает длительное время, ведь поселение клоранцев, объединившихся под одним знаменем в погоне за выживанием в этой дикой и неприступной среде, находится прямо в сердце пустыни. Из-за этого он даже успевает задремать, устав от качки и уморенный мерным шипением змеи, раздающимся над ухом, как Дарий вдруг слегка натягивает поводья, вынуждая животное замедлить ход, а Чонгука — встрепенуться и вглядеться в горизонт. Словно на ладони перед младшим принцем прокладывается прежде сокрытое взору любого постороннего поселение, состоящее из множества гордо возвышающихся над песчаной землей шатров, котлов и веревок с развешанным на них бельем. Моргнув несколько раз, словно так видение могло рассеяться, Чонгук тихо выдыхает, с завороженностью прослеживая за прорисовывающимися по мере приближениями узорами на жилищах, а также одеяниями людей, любопытно, но не без опасения взирающих на них. Некоторые при виде Чонгука за спиной Дария нахмуриваются, переглядываясь друг с другом, однако открыто агрессию не проявляют. Омега же впереди принца держится так уверенно и свободно, что у Чонгука не возникает сомнений — этот человек принадлежит к тем, кто заправляет всеми клоранцами, оставшимися на свете после геноцида. — Давай, — спрыгнув, Дарий помогает Чонгуку слезть со змея, тут же с шипением уползшего за склон. — Нам туда. Кивком он указывает на самый большой из шатров, расположенный в центре — совсем неподалеку от места, в котором они остановились. Ступив на шаг в сторону при виде ребенка, прежде гревшего руки у костра, а ныне в судорожном страхе прижавшего их к груди, Чонгук нахмуривается и старается сосредоточиться лишь на сильной фигуре впереди, игнорируя всех остальных, своим беспокойством вызывающих дискомфорт и у него самого. Вход в шатер звенит множеством маленьких колокольчиков, возвысившихся над головами. Внутри обнаруживается множество ковров, скрывающих песок, простые, но цветастые подушки и длинный низкий столик, за которым восседает мужчина. Его седые волосы не дают размениваться на вопросы о возрасте, однако больше глубоких морщин и сурово поджатых, словно всегда находящихся в напряжении губ Чонгука завлекают глаза — мутно-белые, что выглядят неживыми, но пронзают насквозь. — Отец, — Дарий почтительно склоняется перед стариком. — Я привел к нам желанного мною гостя. Странная формулировка режет слух Чонгука. — Гости любого из нас — всегда гости всех клоранцев, — старик кивает сыну и неожиданно смотрит прямо на принца, отчего тот едва не отступает на шаг из-за мимолетно кольнувшего в груди страха. — Вы прекрасны, как и любой омега, Ваше Высочество. — Рад знакомству с вами… — Зовите меня Вождем, — старик взирает в сторону света, проникающего вовнутрь палатки. — Свои имена мы доверяем лишь семье, избранным братьям и нашим спасителям. Чонгук с удивлением взирает на Дария, невозмутимо держащегося в стороне, вспомнив, что мужчина назвал ему свое имя еще до того, как младший принц согласился оказать помощь. Если быть откровенным, задолго до. — Я надеюсь, что ветра пустыни будут к вам благосклонны, а она сама услышит ваш внутренний зов. Не тревожьтесь волнением нашего народа — они не привыкли видеть чужого на своей территории. Дайте им немного времени и увидите, сколь гостеприимными мы можем быть. — Благодарю, — Чонгук, несмотря на знание о чужой слепоте, склоняет голову в искреннем порыве проявить уважение. — Я уже удостоверился в этом благодаря одному Вождю и его сыну. Старик растягивает губы в улыбке — слегка треснутой, однако очень нежной, почти отеческой. — Дарий — самый неугомонный клоранец из всех, кого я знал, но самый дружелюбный к вам, имперцам. Только вот не будь вас, боюсь, едва ли кто-то из тех, в кого он верит, его бы спас. Потому спасибо, — уже Вождь склоняет голову перед Чонгуком. — Если бы не Ваше Высочество, наш народ лишился бы наследника и светлого пути, по которому ему предстоит нас провести. — Если такова была воля Всевидящего Рока, ничто бы не уберегло меня от того, чтобы кануть в небытие, — подает Дарий голос. — То, что я подхожу под описание омеги из нашего пророчества, это еще не значит, что я действительно им являюсь, отец. — Пророчество?.. — Чонгук с изумлением оборачивается к нему. — Значит, и у вас оно есть?.. — Есть, — кивает Дарий. — Только звучит оно не так расплывчато, как у вас, но суть одна. Пока омеге Саруимской империи обещано изменить порядок мира, будь он за или против власти, омеге клоранцев уготовано объединить нас под светилами, найти мир и привести к лучшему будущему. — И именно ты им и являешься, — встревает Вождь. — Внешний облик и нрав предсказанного омеги тебе идентичны, а твой статус в качестве моего сына буквально кричит о том, что мы все понимаем правильно. Пока Дарий начинает слова отца оспаривать, Чонгук, задумавшись, бормочет: — Как жаль, что у омеги Саруима нет никаких примет. Нас ведь узнать, как пригодную для жизни планету в космосе искать — шансов почти нет. А он мне нужен, — Чонгук вспоминает Тэхена и слова пророчества о том, что омега тот станет единственным возлюбленным правителя. — Очень нужен был бы. Замолкнув одновременно, Дарий и Вождь взирают на него внимательно. — Давай не будем гадать, — с осторожностью говорит омега. — Попрощайся с моим отцом и выходи. Я пока закончу все приготовления к первому уроку. Чонгук остается наедине с Вождем и берет себя в руки, от мыслей лишних избавляясь. — Я выражаю вам благодарность за то, что позволили мне ступить сюда. Обещаю, что не позволю кому-либо узнать о местоположении вашего поселения. — Очень на это надеюсь, — старик взирает поверх его головы, словно обращаясь не к нему, но к самому небу и Всевидящему Року. — Вам нужно уйти до наступления ночи. Дивулы не любят присутствие людей. Я не побоюсь воспользоваться этим, если вы предадите наше доверие, — он вновь обращается взглядом к младшему принцу. — Надеюсь, вы понимаете, что говорю так я в первую очередь ради своего народа, а не из-за ненависти к вам, Ваше Высочество. Чонгук давит ком в горле, завязавшийся при упоминании существ, которыми пугают каждого ребенка Прайдеры с младенчества. Он солидарен с чужим выбором слов — обиды нет никакой. Вряд ли Чонгук поступил бы иначе, учитывая, сколь живы в нем предрассудки касательно клоранцев сейчас, и как ярки были раньше. — Конечно, — отвернувшись, он собирается было ступить из шатра, как что-то его останавливает. — Скажите, это правда, что клоранцы могут не только чувствовать скопления офана, но и управлять дивулами? — Управлять, — Вожак усмехается, словно слово это его позабавило. — Эти твари — результат неудачных экспериментов Саруима, люди которого позволили себе ставить опыты на главной для империи планете, а затем сбросили их на самые дальние от столицы расстояния, едва осознали масштабы бедствия. Они тени, людоеды, смесь зверя и человека — называйте, как хотите. То, что настолько отличается от всех законов природы, неспособно быть управляемым — скорее подавляемым. И нам, как тем, кто был вынужден принять весь удар чужих ошибок на себя, пришлось научиться обуздывать их для того, чтобы не вымереть окончательно. Чонгук поджимает губы и говорит тихо, перед тем как уйти: — Мне жаль, что многовековая глупость моих предков нанесла вам столь сильный вред. Обещаю, если это будет в моих силах, я сделаю все, чтобы изменить подобный распорядок дел. Он не видит, но Вождь улыбается ему вслед, тихо бормоча про пророчество и чужой героизм, тесно переплетшийся с отрицанием очевидного.

***

Выйдя из шатра, Чонгук ежится из-за порывов ветра, сметающих часть песка в отдалении, и становится возле Дария, что смешил детей неловкими играми с самодельными куклами. Заметив принца, омега поднимается с места, треплет самого маленького из собравшихся у костра клоранцев по голове и кивком головы указывает вперед. Последовав за ним, Чонгук временами оглядывается на поселение, натыкаясь на столь же любопытные взгляды в ответ. Его внимание, однако, полностью сосредотачивается на Дарие, едва он понимает, что они устремляются прямиком к одной из самых высоких в ближайшей местности дюн, вокруг которой нет ни намека на продолжение поселения. — Нам туда? — Туда, — соглашается Дарий. — Так надо. И Чонгук, на удивление самому себе, не задает иных вопросов, доверяясь, по сути, абсолютно незнакомому человеку, который, однако, сильно что-то в нем меняет одним своим присутствием. Вместе они взбираются на вершину дюны, и Дарий, не размениваясь на выжидание, усаживается в песок прямо так, не подстилая под себя ничего. Недоуменно за ним проследив, Чонгук пожимает плечами и осторожно усаживается рядом, что вызывает у омеги усмешку. — Не думал, что ты, весь такой правильный, просто возьмешь и сядешь следом. — Во мне полно сюрпризов, — Чонгук оглядывает его, беззаботно взирающего на горизонт. — Ты достанешь то, что все это время для меня готовил? — Я тебя обманул, — признается Дарий, глазом не моргнув. — Мне просто нужен был повод, чтобы сбежать к своим ровесникам по уровню развития. Чонгук взирает на него, словно на самого глупого человека, которого он когда-либо видел. Только Дарий смеется заливисто и вдруг щелкает его по носу. — Какой же ты все-таки забавный, Ваше Высочество, — он снимает вуаль, а затем распускает и саму прическу, позволяя волосам разметаться по плечам, а ветру — растрепать их. — Первый урок совсем прост: мы будем учиться покою. — Покою? — Именно. Без него ты никогда не научишься брать дар под контроль, — Дарий становится серьезнее. — Поверь, не только у тебя проблемы с тем, чтобы его обуздать. Способности, которыми обладают все мужчины-омеги, просто не могут подчиниться без прилагаемых владельцами усилий. Таков закон Всевидящего Рока. А ты знаешь, с ним не спорят. Чонгук кивает. — Что мне нужно будет делать? — Медитировать. Сначала ты научишься контролировать дыхание, потом собственное тело, а затем — часть тебя, которую ты от себя отделяешь. Чонгук прикрывает глаза, втягивая носом воздух, состоящий из пыли, пекла и остроты, фантомом доходящей до них с поселения. Мысли не дают покоя. — А потом? — Мы будем учиться направлять твои порывы только в голос, а затем — сдерживать и их. Так они не будут иметь воздействие на твой разум. Принц кивает и, наконец, успокаивается. Дарий контролирует ход его попытки сосредоточиться исключительно на себе и своем внутреннем мироощущении, а потому учит Чонгука, как избавляться от мыслей не только лишних, но и всех живущих в голове в принципе. Контролировать дыхание благодаря тренировкам выходит куда проще, чем собственное тело, которое научено лишь вовремя реагировать и бушевать, но никогда — расслабляться и отпускать. Первый урок проходит без тех знаменательных успехов, на который обычно рассчитывает всякий, кто захотел чего-то добиться. Однако, открыв глаза, Чонгук не чувствует привычной вины и злости на себя — вместо этого его одолевает подобие сонливости, удовлетворенности и спокойствия. Взглянув на Дария, он позволяет и себе стянуть с головы вуаль, явив покрасневшее от жара лицо и растрепанные волосы, а затем растягивает губы в улыбке столь по-настоящему искренней и ничем не обремененной, что омега напротив невольно замирает, словно видит его впервые, а затем осторожно и словно бы даже бережно улыбается в ответ. — Скоро будет смеркаться, — замечает Чонгук. — Мне пора возвращаться. — У нас еще есть время, — оспаривает Дарий и встает, протянув ему руку. — Останься ненадолго. Мои люди приготовили вкусную похлебку — настоящее сокровище пустыни. Ты обязан ее попробовать. Чонгук улыбается еще шире, только в выражение лица его вплетается лукавство, на которое Дарий вскидывает брови. — Что такое? — Забавно, как ты отрицаешь пророчество, но называешь этих людей своими, как любой вождь или правитель. Дарий прикрывает глаза в раздражении и отворачивается, ускорив шаг. — Вы с отцом… — доносится до принца бормотание, — одного разума, клянусь Рамидой. Сговорились, что ли, пока я вышел? Чонгук смеется, чуть запрокинув голову. Наблюдавшие за их приближением клоранцы, видя несерьезную перепалку между двумя омегами, перешептываются друг с другом, но уже без оттенка настороженности. Приглашающе расступившись в стороны, они позволяют пройти к самому дальнему костру и усесться возле котла, источающего притягательный запах. Дарий тут же подхватывает миску и наливает супа, тихо шипя, когда горячий бульон случайно попадает на пальцы. — Держи, — он осторожно передает миску Чонгуку. — Не обожгись. — Что вы с братом… — принц показательно кривится, — сговорились, что ли, меня нянчить? Дарий сначала пораженно на него косится, не понимая, о чем он, а затем заливается смехом столь громким и низким, что некоторые дети и омеги невольно вздрагивают. — Не знал, что у тебя столь острый язык, Ваше Высочество. — Называй меня Эмир, — с мягкой улыбкой просит принц. Смех прерывается. Дарий взирает на него внимательно. — Ты уверен? — Вполне, — Чонгук отводит взгляд на расписную миску. — В конце концов, едва ли какой человек станет придерживаться формальностей, когда переживет вместе с кем-то столько же трудностей, сколько мы. — В этом есть логика. А Чонгук добавляет со слабой ухмылкой: — К тому же, ты эти правила не соблюдал с самого начала. Кто вообще обращается к принцу на «ты»? — Извини, но во сне ты производил впечатление больше напуганного котенка, чем грозного принца Саруимской империи. Это больше по части твоего брата, знаешь ли. Чонгук кивает, соглашаясь. Между ними устанавливается тишина, прерываемая лишь разговорами позади, треском костра и стуком ложек о миски. — Вкусная похлебка, — тихо говорит он. — И люди у вас хорошие. Я все не могу перестать думать, что никогда не должен был говорить о вас плохо. — Поверь, твое отношение к нашему народу куда лучше, чем у большинства имперцев. Да и никогда я не слышал от тебя ничего абсолютно непростительного. Осторожность с незнакомцем — это нормально. Осторожность с незнакомцем, приходящим в твой сон, — тем более. — Я думал плохо о тебе. О вас, когда окончательно запутался в себе после нашей первой встречи. Я говорил слова, которые не должен был, просто другому человеку, который вовремя меня исправил. Не знаю, это все… — Чонгук морщится, — странно. Предрассудки меня пугают. Я старался им не поддаваться, но, похоже, у них безграничная власть. — Без предрассудков людям жилось бы куда тяжелее, — Дарий взирает на темнеющее небо, наливающееся ярким оранжевым оттенком. — Они помогают верить, что на свете есть хоть какая-то правда, и что она — лишь их одна. Представь, сколь несчастны мы бы были, если бы принимали всех, но так и не обрели покой? В этом и заключается смысл. Предрассудки дают нам право думать, что наша боль имеет основу. — Наверное, ты прав, — он не удерживается от того, чтобы клоранца подколоть. — Из тебя бы вышел отличный мыслитель. — Мне просто с тобой приятно говорить, Эмир. Куда проще, чем с твоим братом. Чонгук удивляется. — Ты встречался с ним? — После Крифранских игр. Суть разговора дело не меняет, но… — Дарий усмехается. — Было бы хорошо, если бы мы оба встали во главе своих народов. Вождь и император, являющиеся омегами. Звучит здорово, не правда ли? — О, нет, нет, — Чонгук качает головой. — Только не это. — Почему нет? — Роль правителя уже отведена Тайлаку. Меньше всего я хочу в этом участвовать. — Зря ты так. Даже конкуренцию старшему брату ощутить не даешь. — Ее попросту нет. Я никогда не стремился занять трон, потому что понимаю, насколько велика эта ответственность. Тэхен идеально справится с ней. — Нрав у него крутой, — Дарий качает головой. — Еще круче, чем у вашего отца, знаешь ли. — В этом я не сомневаюсь, — Чонгук усмехается. — Но он не самый плохой человек. Тэхен научил меня всему, был опорой и поддержкой в самое трудное время. Он умеет любить и сопереживать. Я видел, как он справляется со своими обязанностями, и знаю, что он прислушивается ко мне и хочет изменить империю и Новое Человечество к лучшему. Я верю ему. Не отрицаю, что он неидеален, но и не считаю, что не стоит давать ему шанс. Тот я, который тебе нравится, во многом результат его стараний. Даже имя, которым я прошу тебя называть меня, было дано при рождении им, — он задерживает мысль на языке. — Стал бы недостойный, злобный человек так к другому относиться? Я считаю, что нет, и в нем не сомневаюсь. Дарий вдруг говорит: — Знаешь, Эмир… — тихо, — ты ведь никогда не пережил бы его потерю. — Он мой… — Чонгук запинается на слове «брат», вдруг странно сильно не желая употреблять это слово, — близкий человек. И сердце сжимается при самой только мысли о том, что его когда-нибудь может не быть. Принц взирает на сумерки, вступающие в свои права, и не понимает, откуда в нем вдруг возросли ростки сомнений, фундаментальных в осмыслении самого важного человека в его жизни. Того, кто был ему всем, но вдруг перестал иметь лишь одно значение.