venor

В тени ночной пустыни притаилась с виду безжизненная фигура, опущенная лицом вниз к песку. Безжалостный ветер, набирающий обороты, трепещет взвившиеся волосы, сумевшие выпутаться из безжалостной хватки давно скомканной у плеч и растерзанной по земле вуали. Буря поднимается из-за дюн, грозясь снести все, что есть на ее пути. На очередном толчке в спину прежде потерявший сознание младший принц Саруимской империи дергается, словно от удара, и глухо стонет, медленно раскрыв глаза. Приподнявшись на локтях, он потерянно оглядывается по сторонам, щурясь в сторону бесконечных горных массивов, что становятся его единственными спутниками в эту кровавую безжалостную ночь. Чонгук ведь даже не помнит, как вообще здесь оказался. Все происходящее кажется ему дурным сном, от которого он вот-вот проснется после зова матери. Наверняка она скажет, что он просто снова зачитался мемуаров известных межпланетных исследователей, доставив лишние хлопоты своему и без того до крайности впечатлительному сознанию. А затем он вспоминает. Вздрогнув от боли, пронзившей сердце, Чонгук порывается было выпрямиться, как тут же обессиленно падает вперед, когда затекшие ноги подводят его, а руки в сотый раз предают, ставя в унизительное положение — прямиком на колени перед планетой, которая была подчинена человеку, но не покорилась ей. И именно в этот момент полного бессилия он слышит звук, ставший главным проклятьем имперцев, живущих на Прайдере. Низкий и клокочущий, он не то сливается с нарастающим ревом бушующей пустыни, не то проникает глубоко под кожу, бередя нечто древнее, давно забытое и инстинктивное, что стремится сбежать от страшнейшей напасти, губившей людей до того часто, что в их генах была заложена сама необходимость как можно скорее спасаться. Это нечеловеческий звук. Чонгук знает, что существо, издавшее его, не принадлежит ни к его виду, ни к животному. Это нечто — что-то куда более страшное, нечто, о чем он боится даже помышлять, но догадка о котором мгновенно всплывает в голове, едва он вспоминает, где находится и какое светило взошло над планетой. Замерев, Чонгук стискивает в пальцах утопающий песок, словно тот может дать ему опору, и медленно поворачивает голову, почти безразлично взирая на фигуру впереди себя. Лишь кадык мимолетно дрогнет, выдавая истинный страх. Выпрямившись на двух изуродованных, разошедшихся в разные стороны ногах, высокое существо, отдаленно напоминающее человека, истекающего слюной зверя и призрака, в упор смотрит на него в ответ. Блеснувшие в темноте безжизненные стальные прорези вместо глаз пускают дрожь в остановившееся на мгновение сердце, тут же забившееся с новой силой. Лишенный очертаний рот растягивается в оскале, обнажая искаженной формы острые клыки, с которых капает слюна. Вместе с улыбкой склонившей голову твари в пустыне раздается звук, напоминающий с десяток беспрерывных щелчков. Дивул, известный как кошмар пустыни и ее обитателей, прежде видимый Чонгуком лишь на картинах, написанных сошедшими с ума очевидцами, взирает на него молчаливо, прежде чем поднять вытянутую форму головы и взвыть пронзительно, разнеся этот нечеловеческий звук по всей пустыне. В тот же миг из-за дюн выбегают еще несколько таких же уродливых, жаждущих крови и сливающихся с самой тьмой и пустотой монстров. Издав сдавленный испуганный звук, Чонгук резко подается назад, принявшись беспорядочно скользить по песку, что не дает ему упереться, забиваясь в ногти. Приподнявшись на немеющих ногах, он силится подняться, но вновь падает, принявшись ползти, что есть силы, и беспрерывно оглядываться. Сзади на него напирают дивулы, почувствовавшие добычу и принявшиеся стремительно нагонять его из-за дюн. Не чувствуя ничего, кроме парализующего ужаса, принц мечется, пытается встать и снова утопает в затапливающем песке, подгоняющем в спину вместе с завивающимися вихрями. Воздуха перестает хватать, когда в горло забиваются песчинки, попавшие в распахнутый в немом крике рот, из которого вырывается лишь жалобный всхлип, едва он чувствует холодящее дыхание на затылке. Вздернув руку, Чонгук тянется к спрятанному за пазухой кинжалу. Но ладонь его там и остается, замирая на мгновение, длящееся целое тысячелетие. Кинжала нет. Лодыжку Чонгука поверх наполовину сползшего ботинка обхватывает костлявая рука с длинными пальцами. Округлившимися глазами он взирает на черные острые когти, оставившие кровавый след на оголенном участке его белой, словно снег, и несдержанно вспоротой кожи. С криком, сорвавшимся с уст, принца беспощадно утягивают вперед. Взбеленившись, Чонгук лягает дивула в бок и виляет в сторону, силясь скрыться от клыков окруживших его с другой стороны тварей, что склонились, чтобы обглодать его без остатка. Он мечется по песку, оставляя на том следы бесконечной борьбы, и не сдерживает болезненного плача, едва оглушительная боль пронзает его плечо. На мгновение вспышка в глазах сменяется темнотой. Впившись клыками в хрупкую кожу, обездвиживший омегу дивул вонзает клыки глубоко под кожу, доставая до мышцы и вырывая из уст оглушительный крик. Выгнувшись дугой, Чонгук бьет дивула по голове, оттягивая за черные, словно тьма, ростки волос, чтобы хоть так избежать продолжения нескончаемого круга боли. Ладонь его, однако, подергивается, когда прямо поверх запястья приходится другой укус — точно на пару с тем, что пронизывает уже предплечье, пуская целые реки крови течь по коже. Тут же от другого дивула приходит еще один не менее жгучий. Закруживший песок ветер становится единственным свидетелем падения младшего принца, и Чонгуку даже кажется, что тот специально возводит вокруг него и тварей мощные стены природного происхождения, намереваясь скрыть от бескрайних земель столь ужасающее зрелище. По его смутной памяти, в этот момент он зовет маму, отца, Эдит. Чонгук зовет Тэхена жалобным стоном и невоплощенным криком, превратившимся в беспорядочное шевеление губ, отчаянно молящих о помощи. Но человек, который никогда не нарушал своих обещаний, его не спасает. Довольно урчащая тварь, стиснувшая бедра Чонгука до болезненного давления, способного сломить таз, склоняется к груди, где сосредоточено живое бьющееся сердце, с намерением вырвать то после того, как сородичи измучают жертву, и сожрать до обглоданных костей, упившись уходящим из тела дыханием. Чонгук плачет, порываясь прикрыть глаза. Однако вместе очередной агонии, способной стать одной из финальных, на место ему приходит звук пронзительного удара, отражающего хруст гниющей плоти, в которую вонзилась сталь. Буря притупляется, отступив. Чонгук слышит крики ревущих тварей, столкнувшихся с беспощадностью хлесткого оружия, методично их убивающего, но уже не может перевести взгляд, лишь со стремительно одолевающей его смертельной усталостью взирая на бесконечное марево звезд, усеявшее небосклон. Одна из них, возможно, мерцает обликом давно уничтоженной звезды, прежде бывшей домом человечеству. — Эмир! — рядом с ним оседает человек с безумно знакомым голосом. — Посмотри же на меня! Чонгук хочет — он так отчаянно жаждет посмотреть на того, кто его зовет. Чонгуку хочется прокричать его имя. Он узнает жар этих испещренных мозолями от тяжелого труда рук. Чонгуку хочется прохрипеть: — Дарий… Но ему не удается издать ни звука — его тело парализовано. — Дыши, слышишь, только дыши! — Нам нужно отнести его в поселение, сын мой, — говорит низкий голос. — Яд уничтожит Его Высочество, если мы не поможем вовремя… — Ты только держись, Эмир, слышишь? — дрожь в чужом голосе очевидна.  — Проклятье, только не теряй сознание… Но Чонгук не в силах исполнить эту волю. Всевидящий Рок ведь даже не исполнил его собственную.

***

Пустота — вот то единственное, что окружает Чонгука вне его и что живет в нем самом. Не имеющая оттенка, растворяющая облики и голоса, она утягивает Чонгука в неясное марево, топящее и уничтожающее, стирающее всю его личность до того хрупкого и разбитого, что жаждет лишь забыться, стершись в ритме обещанной Всевидящим Роком бесконечности. Временами он чувствует, как та его часть, оставшаяся в осязаемом мире, мечется, но не чувствует ни поверхности под собой, ни боли. Чонгук знает, что это ощущение спокойствия и желание раствориться всего лишь иллюзия, собственного подсознания, стремящегося отгородить его от боли, но поделать с собой ничего не может. Он больше не подвластен не то, что над ходом своей жизни и судьбой — собственным телом, отвергшим его. Но он так не хочет. Видит Всевидящий Рок, он так больше не может. И когда голос из самых глубин бескрайней пустоты зовет его, Чонгук жадно откликается на него — столь знакомого и родного, пропитанного ничем не заменимой хрипотцой в низком тембре. Этот голос — его маятник, его оазис в беспощадной пустыне, каких на Прайдере никогда и не было, а потому оно — иллюзия. Но та, что вытягивает Чонгука наружу. Это иллюзия, что с мыслями о единственном любимом им человеке, оставшимся в живых, помогает омеге, — не принцу, не Эмиру и даже не Чонгуку, но тому, кто он есть на самом деле, как бы ни пытался укрыться от этого, — сделать первый по-настоящему осознанный, прерывистый и свистящий вздох. Распахнув глаза, Чонгук задыхается от слез, набежавших на нах из-за яркого света, и воздуха, огнем затопившего легкие. Затрясшиеся ладони в панике хлопают по мягкой ткани под собой и вцепляются в нее до побелевших костяшек, пока остальное тело на исключительных рефлексах поднимается вверх, силясь не дать себе задохнуться — не дать сердцу перестать работать. Даже если ему очень больно. — Эмир! — бросив тряпку, которую прежде смачивал в тазе, Дарий бежит к его постели и забирает причиняющие самим себе боль ладони в собственные руки, бережно их сжимая. — Все хорошо, слышишь? Дыши. В голове раздаются вспышки чужого голоса в пустыне, призывающего его продержаться еще немного. — Смотри на меня, Ваше Высочество, — треплет Дарий его по плечу. — Не отвлекайся и повторяй за мной. И Чонгук, воззрившись на омегу отчаянным взглядом, жадно следит за крыльями его носа, вбирающего и отпускающего воздух. Собственная грудная клетка подстраивается под темп дыхания мужчины, позволяя унять бурю, тревожащую душу и дерущую горло. Ощущение ладони, тесно переплетшейся с его собственной, дает опору, как земля под ногами. Слезы текут по щекам, но он все отчетливее видит Дария, терпеливо стоящего на коленях и помогающего ему делать такие простые вещи, как вдох и выдох. — Мои родители… — шепчет Чонгук сломано. — Они… — Я знаю, Эмир, — говорит Дарий тише. — Знаю, и мне так жаль… С уст Чонгука слетает абсолютно жалкий в своей слабости всхлип, который он не может подавить. Боль из-за ослепляющего света сменяется чередой картинок, вставших перед глазами — мертвый отец, чьи волосы треплются на ветру, пока он крепко сжимает меч, безумие в глазах матери, когда она прогоняет его прочь, израненный Тэхен на руках кричащих воинов, потерявших своих боевых товарищей, и разрушенный величественный Каструм — сердце империи, павшее вместе с императором. С истеричным дрожащим звуком, застрявшим в горле, Чонгук подается ближе, ныряя в заботливо распахнутые объятия. Он оказывается стиснутым со всех сторон и крепко прижат к чужому покатому плечу, что мягко, несмотря на сильную мускулатуру — как и полагается омеге, как бы тот ни пытался скрыть свою природу. Чонгук распадается на части, обнажая главную свою уязвимость — внутреннюю омежью сущность, что в стремлении найти утешение сородича ластится к Дарию трепетным зверем, торопливо вдыхая его терпкий феромон и непроизвольно выделяя свой собственный, пока сам Чонгук даже не понимает, что настойка больше не действует, и его истинная сущность давно вырвалась наружу. Он заботится лишь о ладонях, нашедших его спину и водящих по ней со всей бережностью, неразборчивом успокаивающем шепоте и тишине шатра, что будто замер вместе с этой близостью, позволив двум омегам, вынужденным бороться за самих себя и за все, что им дорого, раствориться в этом моменте. — Ты будешь в порядке. Мы тебя защитим, — бормочет Дарий, уткнувшись носом в его висок, и гладит Чонгука по голове, когда тот, порывисто вскинув руку, шипит от боли, пронзившей левую часть тела. — Не делай таких резких движений. Ты сильно ранен. Прошло еще слишком мало времени. — Как долго я не приходил в себя? — хрипло вопрошает Чонгук, напрягшись из-за отведенного Дарием взгляда. — Трое суток, — он стискивает челюсть, обнажая захватившие его тяжелые эмоции. — Мы боролись за твою жизнь именно столько. Проспал ты еще двое. Чонгук выдыхает, тут же громко, — обескураженно, — усмехаясь. Верить, что несколько укусов могли так сильно его сломить, он отказывается. — Неужели я настолько слаб в сравнении с дивулами? — Ты уже был измотан к моменту, когда они добрались до тебя, — напоминает Дарий. — Чрезмерное использование дара истощило тебя, а запах крови, которые источали твои кровоточащие царапины, привлек их внимание. Добавившиеся к этим укусы, в которых был сильнейший яд, конечно, едва не убили тебя, — он понижает голос, звуча отрешенно. — Честно говоря, я думал, мы потеряем тебя. — Но я здесь, — говорит Чонгук. — Здесь, хотя не должен был… — Не смей этого говорить, — перебивает его Дарий, гневно засверкав глазами. — Мой страх никак не отменяет твоей силы. Ты справился, потому что смог бороться. И жить ты должен — так велел Всевидящий Рок, уберегший тебя от смерти сначала во время нападения, а потом и в пустыне. — Это не Всевидящий Рок, — горько смеется Чонгук. — Если бы мы с мамой не полетели на Сахвокум, и она не отправила меня прочь из Каструма ценой жизни своей и экипажа корабля, а ты не пришел мне на помощь, я уже давно был бы мертв. Чужие жертвы спасли меня — никак не высшая сила. — Так не делай же их напрасными, — горячо напирает мужчина, обхватив его плечи. — Не сдавайся сейчас. Произошло так много всего... ты не имеешь права сдаваться. Не сейчас и не потом, слышишь? Ты должен жить ради них, — голос его становится тверже, — ради себя и ради того, зачем тебя все спасали. Ради любви. Во имя веры в младшего принца, что был тенью на фоне своего брата, но оказался одной из сильнейших фигур, способных повести за собой. Чонгук должен жить, потому что ему наставили защитить. Изменить. Спасти. Сделать лучше. Поступить, как будет благоразумнее. — Я слышу, — отвечает он Дарию глухо. — Я тебя понял. Его взгляд опущен на собственное перевязанное плечо и запястье, что с виду чисты, словно под ними не красуются раны, что вскоре превратятся в уродливые шрамы в точности как тот, что нанес ему зверь из Голтлиса. Впрочем, точно такую же жестокость, какую прежде Чонгук видел лишь у этих тварей, продемонстрировал ему род Лайнартов, безжалостно вырезавший половину его семьи и слуг за один несчастный день. Род его кровного отца уничтожил его вторых родителей, воспитавших омегу и сделавших его тем, кто он есть. В глазах Чонгука разгорается ненависть.

***

Весь последующий день он проводит в постели, еще слишком ослабший и дезориентированный, чтобы иметь возможность твердо стоять на ногах. Дарий настаивает на том, что постельный режим следует соблюдать еще как минимум некоторое время, но на следующее утро Чонгук уже не выдерживает, не то мольбами, не то настойчивостью уговаривая омегу на то, чтобы тот помог ему выйти на свет — за пределы массивного шатра, в котором жизнь словно застыла, раз за разом напоминая ему о случившемся. Чонгук не ожидает, что ему мгновенно станет лучше, однако увидеть гудящее поселение оказывается куда приятнее, чем пялиться в пусть и пеструю, но лишенную человеческого тепла ткань шатра. Держа израненную руку у груди, омега оглядывается по сторонам, с интересом вбирая в себя происходящее торжество повседневности, и мягко качает головой встревоженному Дарию, что так и намеревается его поддержать, словно ранена у принца не верхняя часть тела, но нижняя. Мысли чуть затихают, прежде пожирающие изнутри, когда Чонгук с наслаждением втягивает чуть спертый, островатый на кончике языка из-за специй, но бесконечно освобождающий, как сама пустыня, воздух. А клоранцы при виде вышедшего за пределы шатра раненного принца, который, как думали многие, не выживет дольше пары ночей из-за укусов дивулов, немедленно затихают, оторвавшись от своих дел, чтобы внимательно за ним проследить. Чонгуку это их поведение даже напоминает о его первом приходе в поселение, однако отторжения не вызывает — вместо страха в глазах детей бурной стихии царит облегчение и вместе с тем глубокое уважение, отражающееся в гостеприимно изогнутых в улыбке устах, от которых у принца щемит израненное, лишенное крови, но все еще бьющееся, как бы он ни думал по-другому, сердце. Оно лечится, когда скромная маленькая омега подбегает к нему, доверчиво протянув кусок обгорелой лепешки, из-за не самого достойного вида которой ее отец пристыженно опускает голову, чтобы не лицезреть презрение принца. Но то не наступает. Чонгук склоняется ниже, заглядывая в глубокие карие омуты, и принимает дар с осторожностью, показательно откусив, чтобы девочка могла удостовериться, что ее жертва, — даже в такой простой вещи, как еда, — была не напрасной. Отчего-то такое действие ему кажется правильным. И так и оказывается. Распахнув пухлые губки бантиком, юная омега восторженно улыбается, хлопнув в ладоши, и смущенно убегает к отцу, временами поглядывая на Чонгука игриво, высунувшись из-за крепкой спины. Улыбнувшись ей в ответ, принц переводит взгляд на остальной народ и замечает, что на их лицах взыграла самая настоящая радость. — Откуда ты знал про эту традицию клоранцев? — вопрошает Дарий, склонившись к его уху, и добавляет, когда Чонгук переводит на него непонимающий взгляд. — В нашем понимании поедание того, что было дано нам другим, выражает абсолютное доверие. Как когда волки показывают живот, открывая взгляду свое самое уязвимое место. Пожав плечами, Чонгук вновь смотрит на народ. А те, двинувшись со своих мест, приближаются к нему, каждый держа в руках что-то. Непонимающий принц вскоре обнаруживает себя главным в потоке людей, что продвигаются друг за другом, каждый отдавая ему то немногое, что может, — небольшую миску с супом, старую истерзанную игрушку, лишенную глаза, но все еще крепко напоследок сжимаемую, только что изготовленное ожерелье из клыков и камешков и даже совсем небольшую книгу на незнакомом Чонгуку языке. Каждый подарок он принимает, искренне благодаря, и игнорирует недовольный взгляд Дария, чьи уста поджимаются все сильнее с каждым новым предметом, создающим тяжесть и причиняющим боль удерживающему их Чонгуку. В конечном итоге, смирившись с чужим упрямством, омега отбирает у принца все ненужное и оставляет в его руках лишь миску, из которой тот с наслаждением выпивает весь суп. Небо вновь пересекают две птицы, сливающиеся в танце естественности. Вероятно, они живут где-то неподалеку отсюда. Чонгук глядит на пронырливые светила, освещающие путь и вместе с тем — обжигающие каждый шаг, а затем сжимает кулак здоровой руки, увидев, как почтительно склоняются перед ним клоранцы напоследок, дары протянув. Так обычно кланялись Чонгуку лишь имперцы, но никогда — другой народ. И он знает, что это никак не связано с традициями Саруима — это нечто что-то куда более глубокое и личное. — Так они выражают свое почтение сильному, сумевшему выбраться из лап смерти. Чонгук слушает Дария, не отрывая взгляда от клоранцев даже тогда, когда те, отвернувшись, вновь оказываются на своих местах, принявшись заниматься ранее брошенными делами. Внезапно он понимает, что именно так сильно ему напоминает эта картина — слаженный механизм, который обеспечивает великолепный результат. В случае клоранцев — единство и выживаемость. Здесь каждый на своем месте и, очевидно, отнюдь не недоволен тем, что делает, считая это важнейшей частью того общего адского труда, что позволяет потомкам имперских рабочих, живших возле полезных ископаемых, существовать даже спустя века. Внезапно в голове Чонгука возникает мысль — что, если подобную картину можно воссоздать и в давно расколовшемся на части Саруиме, на разъединенность которого прежде не обращали внимание? Что если это государство еще можно спасти — не только войной, как наверняка будет, но еще и банальной верой людей? Она ведь способна менять сам ход Вселенной — Чонгук это видел. И здесь, и когда экипаж корабля спас его с матерью жизни. — Ты выглядишь… — Дарий замолкает на секунду, — решительным. Что происходит в твоей голове? — Я просто делаю выводы из того, что вижу, — говорит Чонгук умиротворенно. — И восхищаюсь вами. Ответа от омеги не следует, но принцу не надо оборачиваться, чтобы понять, — тому явно полюбилось то, что он сказал. — Ваше Высочество. Отозвавшись на обращение, Чонгук оборачивается, с удивлением воззрившись на задернувшего край ткани, скрывавшей вход в большой шатер, Вождя. Невидящим взглядом обведя пространство вокруг себя, тот впивается внимательными блеклыми глазами в принца, опять словно видя его насквозь. Омега нахмуривается, припоминая, что слышал и его голос там, в забытье пустыни. — Отец, — оставив на песке встревоженные следы, Дарий приближается к Вождю. — Я же сказал тебе поберечь себя и не выходить из шатра. Тот, посмотрев на него властно, отчеканивает: — Ты еще не правишь, чтобы решать за меня. Задохнувшись от возмущения, омега пытается было сказать: — Да я… — И слышать не желаю, — отрезает седовласый альфа, а затем кивает в сторону шатра, снова устремив взгляд прямиком на Чонгука. — Пройдемте со мной. И принц, обогнув недовольного Дария, проходит в шатер, вновь с интересом взглянув на переливающиеся в звоне колокольчики, что дребезжат лишь сильнее, когда омега ступает за ним следом. Положив рассеянно шарящую по воздуху ладонь на стол, Вождь кивает на мягкие сиденья у выхода. — Присаживайтесь. Негоже с вашими травмами долго усердствовать. Подчинившись, Чонгук занимает одну из подушек, проследив за Дарием, усевшимся следом и скрестившим ноги. Переведя взгляд на Вождя, он не удерживается от вопроса: — Как вы так точно определяете, где кто находится, если вы… — Слеп? — подсказывает Вождь. — Не бойтесь этого слова, Ваше Высочество. Я такой от рождения и никогда не считал это дефектом, как принято в империи. — Я такого и не говорил, — смущается Чонгук. — Но подумали, потому что вас к тому приучили. Это нормально — ваш народ устроен иначе, чем наш. Но для клоранцев слепой — все равно, что знак Всевидящего Рока, — принц понятливо мычит, пока мужчина продолжает. — Что же насчет того, как я понимаю, где вы…. Не думаю, что это можно точно объяснить. Если не вдаваться в подробности, я вижу что-то вроде вашей жизненной энергии, собирающейся в точное очертание вашей физической оболочки. Глаза же я за годы научил определять по наитию, — он добавляет с усмешкой, — и тренировкой на добровольцах, позволявших вдоволь исследовать свои лица. — Это удивительно, — искренне говорит принц. — Простите мне это прошлое предубеждение. — Не существуй их в мире, и мы все были бы обречены, — края тонких уст Вождя растягиваются в улыбке. — И, Ваше Высочество, я надеюсь, что ветра пустыни будут к вам благосклонны, а она сама услышит ваш внутренний зов. Вспомнив эту фразу, звучавшую при первой их встрече и, вероятнее всего, являвшейся чем-то вроде обязательной части приветствия, Чонгук вновь склоняет голову, но уже без лишних мыслей: — Благодарю. — Зачем ты позвал Его Высочество в шатер? — интересуется Дарий, прежде не прерывавший их разговор. — Как будто ты и сам не знаешь. И что-то в выражении лиц правящего рода клоранцев вынуждает Чонгука напрячься, подобравшись. — Что-то случилось? Вы хотите поговорить о… — голос его дрогнет, — случившемся в Каструме? — Мои соболезнования никак не облегчат вашу боль — я знаю это, потому как сам не раз страдал от разрушений, что несли за собой набеги воинов Саруима. И это не в укор вам, Ваше Высочество, — просто чтобы вы понимали, что я чувствую и понимаю вашу боль, — Вождь вздыхает. — На самом деле, я решил, что не хочу больше держать вас в неведении, пусть Дарий и отказывается согласиться с моим мнением… — Ему нужен отдых, а не лишние тревоги, — отрезает омега. — И мы оба знаем, что этот отдых может закончиться в любую минуту. Чонгук чувствует, как внутри медленно начинает закипать волнение. — О чем вы говорите? Вы про что-то, связанное с Каструмом? — и продолжает уже тише, страшась. — Есть какие-то новости про моего брата? И первыми в голову лезут те, что самые страшные. — Он жив, об этом можете не переживать, — заверяет Вождь. — А вот будет ли после моей с ним встречи — уже не факт, — цедит Дарий. — Да что именно он сделал? — восклицает Чонгук, не сдержав повышенных интонаций. — Подписал акт о капитуляции? Атаковал без армии? — Его Величество, — подчеркивает Вождь обращение, вынудив принца вздрогнуть от непривычки, — взошел на престол на следующий же день после атаки, едва только прибывшее с Хейврона подкрепление смогло отбить атаку. Большими усилиями и многочисленными жертвами, к сожалению. А потом, прямо на своей инициации, заявил… — О том, что ты императору не родной сын, а по вторичному полу — омега, — заканчивает за отца Дарий и пожимает плечами в ответ на его недовольный взгляд. — Ты решил быть честным, так будь до конца. Ни к чему Его Высочество нянчить. — Не переноси собственные страхи на себя, — на омежью сущность намекает. Чонгук же даже не показывает, как больно впивается невидимая игла в его сердце. Лишь непроизвольно сильнее сжав ладонь, прежде лежавшую на одном из укусов на запястье, он мимолетно вздрагивает от пронзившей его боли и спешно убирает руку, воззрившись на ожидающих его реакции Вождя и Дария. На устах расцветает полная горькости усмешка. — Эмир? — осторожно зовет его омега. — Я не знаю, что сказать, — Чонгук качает головой. — С одной стороны я не мог предполагать, что это произойдет, а с другой… в подобном исходе я был уверен. Просто оно должно было случиться не сейчас. Совсем, черт возьми, не сейчас. Чонгук не может Тэхена понять — ни его мысли, ни причины принимаемых им решений. Будь его воля, и он бы забрался альфе под кожу, чтобы хоть так узнать больше о том, что Тайлак оставляет при себе все эти годы. Но Чонгук не может. Он слишком далеко, в сердце пустыни, а Тэхен — в разрушенной столице. Раскрыл всем две главных тайны младшего принца так легко, словно даже не осознает, какие для Чонгука это несет риски, будь он даже мертвым или, — особенно, — живым. Внезапно поселение клоранцев превращается для него в клетку, но вовсе не по их воле — лишь из-за того человека, от которого Чонгук никогда не ожидал удара в спину. — Мы долго думали над тем, как тебе помочь, и поняли, что не знаем, — Дарий усмехается, потирая переносицу. — Проклятье, мне ужасно даже произносить эти слова. Мы не знаем, черт бы их побрал. — Язык, Дарий, — напоминает ему Вождь. — Тэхен произнес это при всей аристократии? — уточняет Чонгук у мужчины. — Вы знаете о том, какова была их реакция? — Шок, конечно, и гнев. Но император их успокоил. Расплывчатыми речами и заверениями, смысл которых наш человек не смог мне передать. Принц не поднимает вопрос о том, как клоранцы все же нашли в себе смелость заслать своего соплеменника в место, где их безжалостно порабощают. — Он предпринимал другие действия? — На тебя открылась охота, — устало говорит Дарий. — В буквальном смысле. Младшего принца ищут повсюду, как остатки армии прошлого императора, уже почти павшие, так и войска наследного принца и Высшие Дома. Доставить приказано живым. А награда за помощь — очень даже приличная для правителя государства с уничтоженной столицей и врагом в виде влиятельнейшего рода. Признаться, услышав сумму, я даже присвистнул. — Вот бы и сдали меня, — подмечает Чонгук. — Зная размах Тэхена, вы на эти деньги могли перевооружиться и пойти на Мулейк, окончательно его добив. В шатре устанавливается тишина. — У тебя ужасное чувство юмора, Эмир, — говорит явно не оправившийся от такого заявления Дарий. — Пожалуйста, больше не пытайся шутить. — Мой сын пытается сказать, что мы не бросим тебя, — смягчает чужие слова Вождь. — Ты давно стал близким нам чужаком. А близких мы не предаем. И Чонгук понимает, что это «близкий чужак» ему дороже всего. — Но он ведь придет сюда, и я даже не знаю, что он может сделать с вами… Он никак не в силах справиться со своим страхом, расцветшим после того, как все, что он знал о себе, рухнуло в один миг, а образ прежде недостижимого брата подернулся правдой о том, насколько сильно и отнюдь не по-семейному тот его любил — любит до сих пор. Чонгуку проверять не надо — по Тэхену было это видно, и когда он узнал о том, что младший принц от него скрывал. И даже когда спас, без раздумий закрыв собой, словно от его жизни не зависит вся империя, а смысл есть лишь в одном единственном человеке. Но Чонгук понимает и этого Тэхена. Он знает принца Тайлака, но не императора. Чонгук знает все его стремления, заверения и принципы, но не знает, обратились ли они в прах в тот миг, когда он заполучил настоящую власть. И, на самом деле, узнавать боится. До безумия боится. — Не будь так уверен, — усмехается Дарий. — Клоранцев нелегко найти, если мы того не желаем. — Он найдет, — упрямо повторяет Чонгук. — Тэхен всегда находит. Особенно, если дело касается него. Это младшему принцу стало ясно еще задолго до.

***

— У меня появляются мысли, что ты безнадежен. Бросив на Дария, в отчаянии взмахнувшего руками, полный обиды взгляд, Чонгук снова полностью сосредотачивает свое внимание на котле, не переставая помешивать похлебку, варящуюся в нем. — А ты попробуй сам приготовить что-то с одной нормально функционирующей рукой — я с удовольствием на это посмотрю. К тому же, я пытаюсь. Пытаюсь, ясно? Да еще и в самый первый раз. Вздохнув, Дарий, прежде стоявший над ним, как занесенный над головой меч, усаживается рядом и отбирает у Чонгука внушительную мешалку, чтобы самому окончить приготовление с трудом дающейся им элементарной похлебки. — Надо было не соглашаться на твою просьбу, — продолжает ворчать омега. — Так не соглашался бы, — подтрунивает над ним Чонгук. — Чего жалуешься теперь, когда все уже готово? — Надеялся, что смогу насладиться твоей злостью. В итоге сам и зол, — говорит Дарий и усмехается себе под нос. — Какая же глупость. — Да ладно, — Чонгук толкает его здоровым плечом. — Мы же шутим. Тот поднимает на него серьезный взгляд: — Значит, у нас с тобой одно дерьмовое чувство юмора на двоих. Засмеявшись, Чонгук запрокидывает голову и открывает глаза, чтобы всмотреться в бесконечное марево звезд, повисшее над головой. В пределах Мулейка такого полотна не видно — возможно, из-за купола. А может, потому что в пустыне в принципе абсолютно все ощущается по-другому. В один миг, однако, он явственно ощущает, как меняется все, кроме звезд. Продолжающий двигаться небосвод будто не видит, как под ним меняется нечто в самом ветре, стихшем до мертвенной тишины, накрывшей вместе с тем мгновением, в котором немногочисленные отдыхающие у костров клоранцы застывают, предчувствуя опасность. Медленно опустив голову, Чонгук взирает на Дария, бросившего на него мимолетный взгляд, прежде чем встать, устремив все свое внимание на темноту дюн, лежащих впереди. Словно взойдя из-за самого песка, навстречу ним из-за очередного провалившегося горизонта мчатся с два десятка всадников. Некоторые из них держат знамена в руках, пока другие, — Чонгук видит, — держат руку у блестящей в свете ночи стали. Процессию возглавляет скрывшийся за накидкой, укрывшей все тело и голову, высокий мужчина. Чонгук знает, кто это, раньше, чем любой другой человек. Взойдя на территорию поселения, всадники резко натягивают поводья, останавливая лошадей, — таких драгоценных, едва ли больших в количестве, чем те, что видит перед собой Чонгук, — прямо на границе последних шатров. И нарушив устои, и вместе с тем вызов не бросив. Спешившийся мужчина спрыгивает вниз, игнорируя ржание ближайшего коня, вставшего на дыбы, и ступает ближе, словно не видя высунутые кинжалы, со всех сторон направленные на него. Клоранцы уязвимо жмутся друг к другу, пока другие спешно выходят из шатров, заслышав нехарактерный шум. В их руках — мечи, а в глазах — ненависть, вызванная внезапным вторжением, и они готовы защищаться до последнего от самих посланников империи. Только Вождь, неспешно покинувший свой шатер, не выглядит враждебным. — Не подходи! — звонко предупреждает Дарий, выставив свой собственный клинок — вперед. — Ни шагу дальше! Покорно остановившись, мужчина вскидывает руки в смиренном жесте, прежде чем потянуться к краям капюшона, накинутого на голову. Сбросив его, он обнажает до боли знакомое Чонгуку и такое родное лицо. — Тэхен, — выдыхает он. Улыбнувшись, новоиспеченный император смотрит на него, не отрываясь, и взгляд его обезумевший, как если бы он не мог поверить, что Чонгук действительно здесь, жив и дышит. Так же, как не мог поверить сам Чонгук, но еще в Каструме. — Я не причиню зла, — мягко говорит Тэхен, интонации эти обращая исключительно к омеге. — Пусть они уберут оружие. — А ты гарантируешь, что не тронешь нас? — усмехается Дарий. — Пока в твоих воинах я вижу лишь пафос и угрозу для нас и Его Высочества. — Я не сделаю ничего, что могло бы причинить кому-либо из всех, кто находится здесь, хоть малейшую боль. Вокруг устанавливается тишина. Взгляды устремляются к Чонгуку, выжидая его вердикта. А тот все не может наглядеться на лицо новоиспеченного императора — уставшее, обнажившее мучившие его душевные и телесные раны, но все еще прекрасное в своем неповторимом, с любовью воссозданным Всевидящим Роком лице с едва заметным шрамом и огнем, горящим в глазах. Огнем, предназначенным только для его Чонгука. — В это действительно трудно поверить, — наконец, подает голос принц и кивает в сторону воинов, изваяниями застывших подле. — Все твои люди — на лошадях, которые используются лишь для демонстрации преимущества и величия, а сами наездники вооружены до зубов. Опасаться есть чего. — Ты должен верить мне, Эмир. Я просто хочу с тобой поговорить. Наедине. Чонгук молча смеряет его взглядом, задерживая ответ. — Я не смею ослушаться Его Величества,  — говорит он, почтительно склонив голову. — Опустите оружие. И клоранцы, — никогда не подчинявшиеся имперцам клоранцы, что больше всего ненавидели зависимость, — медленно и нехотя, но отступают, послушавшись чужого приказа. Чонгук же, отступив, поворачивается к альфе спиной, обнажив свою уязвимость, и проходит к главному шатру, получив на то молчаливое дозволение от Вождя, отступившего в сторону. Тэхен следует за ним, так и не приказав воинам вступить в битву, как того ожидали. Войдя под перелив колокольчиков, Чонгук останавливается в сердце шатра, вслушиваясь в то, как те замирают в своем звоне, оставляя внутри абсолютную тишину. Спиной он чувствует присутствие Тэхена, стоящего недостаточно далеко, чтобы омега не ощутил его желание приблизиться. Прижать к себе. — Я скучал, — хрипло произносит альфа. — Все эти дни я сходил с ума, не зная, где ты и что с тобой. Ты не представляешь, через что я прошел, Чонгук. — Разве должно у тебя было остаться время на мысли обо мне, если за то время, пока меня спасали из забвения, ты уже успел стать императором? — Я всегда думаю о тебе. Чонгук оборачивается к нему с усмешкой. — Может, поэтому и разболтал всем о том, что я не только омега, но еще и неродной императору сын? Чисто случайно, правда? Тэхен стискивает челюсть, и омега с непонятной даже для себя завороженностью прослеживает за чужими желваками, заигравшими на лице. Резко двинувшись с места, молодой император в мгновение преодолевает установленное между ними почти подчеркнутое расстояние и хватает Чонгука за здоровое плечо, несильно сжимая и к себе несопротивляющегося омегу притягивая. — Не будь таким. Не скрывайся от меня за маской язвительности и холода. Прошу тебя. Дыхание, коснувшееся уха, ворочается узлом внизу живота. Чонгук вздрагивает, ощутив прикосновение ласковых ладоней к его ранам. — Кто тебя так? Люди? — голос императора становится грубее. — Эти клоранцы навредили тебе? — Мне навредили дивулы, — хрипло отвечает Чонгук. — Те самые, которых ты никогда не видел. Лицо Тэхена дрогнет, искажаясь от осознания чужой боли. Словно ощущая ее вместе с тем Чонгуком, что кричал в муках. — Эмир… — Знаешь, а я ведь звал тебя, — непринужденно говорит принц. — Все надеялся, что каким-то неведомым образом ты придешь и спасешь меня, как бывало всегда, — голос его становится безжалостнее. — А ты меня предал, прямо когда я был на смертном одре. — Чонгук, пожалуйста… Облизнув губы, Тэхен подается ближе, силясь поймать его лицо ладонями, остановить столь желанный взгляд на себе и не дать омеге, — снова, — уйти, но тот выворачивается из чужой хватки и трет занывшую на плече рану. — Зачем вы рассказали обо мне, Ваше Величество? И только попробуйте не иметь веской на то причины. — Она веская, — Тэхен выпрямляется, вновь становясь тем, кем принц всегда его знал — сильным, властным и подчиняющим все себе альфой. — Но ты меня за нее возненавидишь. — Правда? — губы Чонгука искривляются в усмешке. — Докажи. Какой же резон может быть в том, чтобы осознанно поставить жизнь, как ты говоришь, любимого тобою человека под угрозу? — Ты не будешь в опасности. Не когда сменишь свой статус, — взгляд Тэхена становится жестче. — Ты станешь моим мужем, Чонгук. А говорил, больно не будет.