venor

Вздрогнув, Чонгук отстраняется от Тэхена, словно от безумного. Во взгляде его вспыхивает трепещущее отчаяние, полное наивного неверия, обнаженного перед императором в своей надежде. — Ты ведь шутишь, верно?.. — когда ответа не следует, он подается ближе, отчаянно ударяя не двинувшегося с места Тэхена прямо в грудь. — Ты не можешь! Не посмеешь! Как тебе вообще в голову могло прийти… Перехватив его запястья и надежно, но бережно их сжав, император вынуждает омегу поймать его взгляд и остановиться, перестав трепетать в хватке правителя, словно израненная птица. На лице Тайлака ни капли жалости, и это заставляет принца почувствовать себя столь ничтожным, словно он всего лишь грязь под подошвой. Поджав губы, Чонгук взирает на него с неудержимой яростью и такой пронзительной ненавистью, что император вздрагивает, на секунду обнажив свою уязвимость. Воспользовавшись этим, принц заносит ногу и наносит удар в солнечное сплетение, вырвав ладони из захвата. Толкнув сгорбившегося от боли Тэхена, он с презрением подмечает, что тот даже не пытается сопротивляться, смотря на омегу доверчиво, но решительно, и бросается на властителя вновь, нанося порывистые удары, которые император отражает, но не наносит в ответ. Защищается, но Чонгука не ранит. Бессильный гнев одолевает принца, пожирая изнутри до кровоточащей обиды от осознания, что Тэхен просто сам подставляется под атаки, сам их парирует или пропускает и позволяет Чонгуку побеждать. Словно принц ни на что не годен. Словно он слаб и ни на что не способен. От очередного столкновения плечо пронзает прежде спавшей агонией, от которой он не сдерживает болезненного стона, что тут же разоружает Тэхена, потерявшего бдительность и воззрившегося на него с тревогой, подобной разрушительной. Подловив этот момент, зашипевший от боли Чонгук опускает руку, рефлекторно вскинувшуюся к плечу, и наносит новый удар, что куда сильнее предыдущих и нацелен не на глупую попытку причинить ту же боль, что доставил альфа ему, но чтобы схватить руки скривившегося от боли Тэхена, пока тот действовать не может, и прижать его к стене, больно в нее вдавив. Поморщившись, Тэхен поворачивает голову, взирая на него сверху-вниз — всегда сверху-вниз, что до невозможности Чонгука раздражает, потому как даже в этом он не способен до него добраться. Во взгляде Тайлака нет ярости, даже если его щека вжимается в натянутую ткань шатра, а руки немеют от болезненной хватки. — Хватит, Эмир, — шепчет он мягко. — Ты поранишься. Омега только сжимает его сильнее, притираясь практически вплотную. — Закрой свой рот! Никто и никогда больше не посмеет разговаривать с правителем Саруимской империи в таком тоне. А Тэхен только улыбается — вовсе не снисходительно, а печально и нежно, но для Чонгука — до невозможности раздражающе. — У тебя рана открылась, — кивает он на плечо омеги. — Всю повязку кровью залило. Тебе сейчас очень больно, я ведь знаю. Отпусти меня. — И не собираюсь. Но Тэхен лишь продолжает ласково: — Больше не причиняй себе боль, даже если хочешь убить меня, хорошо? Можешь избить и бросить в темницу на сутки, если тебе будет так угодно, но только когда выздоровеешь. Я не хочу видеть твоих мучений. Лицо Чонгука приобретает растерянное выражение, когда он глядит на искреннего в своем порыве Тэхена, покорно принимающего от него каждую крупицу насилия, будто в отношениях с императором это в порядке вещей. Будто Чонгук вообще может себе это позволить. Слова Тайлака отрезвляют, как ледяной таз воды. Омеге внезапно становится страшно от самого осознания, сколь зависим от него этот человек, позволивший нанести себе увечья, только чтобы не сделать хуже Чонгуку, и который, похоже готов принять даже яд с его рук. Он уверен, что Тэхен выпил бы его с той же покорностью, с какой выполняет команду ищущий внимания хозяина щенок. — Ваше Величество! — встревоженный голос одного из воинов императора проникает в шатер. Вскинув напряженный взор, Чонгук взирает на тень, приблизившуюся ко входу вплотную. — Мы слышали шум. Нам следует войти? Омега выжидающе взирает на нахмурившегося правителя, поведя плечом, словно так это поможет унять нарастающую боль. — Никого не впускать! — громко приказывает Тэхен, вынудив Чонгука вздрогнуть от неожиданности. Воин заметно теряется: — Но… — Я отдал приказ, — чеканит альфа, звуча совсем не так, как наедине с Чонгуком, а куда грубее — смертоносно опаснее. — Посмеете ослушаться воли своего императора, командир? — Никак нет! — спешно оправдывается воин и отступает от шатра. — Прошу прощения! Когда звуки его шагов стихают, оставляя лишь мертвенную тишину, в которой, — они оба знают, — разговор императора и его бывшего брата стремится услышать каждый, Чонгук усмехается. — Надо же, какая преданность. Боятся, что их господина убьют за рассекреченные тайны? — Мне плевать, чего они боятся, — Тэхен заглядывает ему в глаза. — Я не хочу знать ничьих страхов, кроме твоих. Лицо Чонгука искажается от пронизывающих его темных в своих оттенках чувств. Резко выпустив руки альфы из захвата, он отступает сразу на несколько шагов, словно силится скрыться. — А каковы же мои страхи? Может, они в том, чтобы увидеть своего отца мертвым из-за нападения, которое организовал его ближайший друг? Или же услышать, как меня прогоняет собственная мать, задержавшая врагов, чтобы позволить мне выжить? — взор его становится жестче. — Или, может, мой страх был в том, чтобы услышать, что самый близкий мне человек пошел на поводу собственным желаниям, игнорируя мои чувства, чтобы заиметь возможность привязать меня к себе, сделав своим супругом навеки? — Чонгук, улыбаясь, язвит. — Первым, — какая честь, — и наверняка не последним. Тэхен отрезает: — Ты всегда будешь одним моим единственным. Жжение обжигает глаза. Внезапная усталость ложится тяжелым грузом, придавливая к полу, и Чонгук едва находит в себе силы бороться с позорным омежьим скулежом, что застывает глубоко в горле. Отсутствие настойки, скрывающей феромон, а с годами — и саму омежью сущность, явно дает ему знать о себе. — Зачем? — устало спрашивает, на альфу не взирая. — Просто почему, Тайлак? Неужели лишь нестерпимая нужда сделать меня твоим действительно заставила тебя отринуть мое будущее и мою собственную волю в угоду тому, чтобы навсегда связать нас неразрывными узами? — В первую очередь я хочу защитить тебя. — Подложив под себя? — Даровав тебе статус, который никто не сможет высечь из тебя даже кровью! — Тэхен подается ближе, сокращая между ними расстояние и Чонгука пугая. — Неужели ты действительно верил, что сможешь сохранить свою настоящую сущность в секрете навечно? Если бы это сделал не ты, то другие — через год, два или, может десятки лет! А может, и через день! — К чему ты клонишь? — нахмуривается омега. — Я клоню к тому, что порой даже самые надежные люди могут оказаться предателями, — Тэхен смягчается во взгляде. — Например, такие, как целитель, помогавший тебе скрывать свой феромон и принимавший тайные поставки из Саруима. В ночь после нападения, когда ты бежал, а я только пришел в себя, мне доложили, что он уехал из Мулейка с людьми Лайнартов. Не знаю, было ли это похищением, или он действовал добровольно, — император продолжает уже тише. — Но, думаю, ты понимаешь, что действовать мне нужно было на опережение. Чонгук понимает. Как и то, что было бы с ним, с Тэхеном и с репутацией их семьи, если бы две главных тайны обнародовались перед людьми Нового Человечества не из уст императорской семьи, честно раскрывшейся перед ними после своих потерь, но от тех, кто должен восприниматься как варвары и убийцы. — Даже если так, — соглашается он хрипло, — то причем здесь брак? — Я не могу гарантировать, что сумел бы защитить тебя от участи попасть во владение сумасшедшего альфы, желающего заиметь лучшее потомство — от этого не убережет никакой статус принца и особенно — при неизбежной войне. Однако в роли моего супруга все становится совсем иначе. Никто при дворе не посмеет высказать обвинения против тебя, самовольно вынести приговор в мое отсутствие или даже подумать о тебе в плохом ключе. Я подвергну тебя новым опасностям, не спорю, но они будут теми, с которыми я буду в силах справиться. Эмир, я делаю это ради твоей же безопасности. — И потому что хочешь меня себе. Настойчивость Чонгука действует похлеще любого удара. Вскинув на него мрачный взгляд, Тэхен легко соглашается: — И потому что люблю тебя и хочу быть твоим мужем. Но если ты думаешь, что лишь статус омеги распустил мне руки, то ты глубоко заблуждаешься. Ты бы стал моим, — он оглядывает принца, — стал бы во всех смыслах, будь даже альфой, отступником из пророчества или тем, кто упрямо отрицает свои чувства. Я не отдал тебя смерти однажды и не позволю никому попытаться забрать у меня еще раз. Мои слова об особенности нашего супружества не были пустым звоном. Я стану твоим единственным так же, как и ты — моим. Чонгук взирает на окровавленную повязку. — Даже если это не мой выбор? Осекшись, Тэхен сводит брови, взирая на него с сожалением, способным поглотить океаны. Принц надеется, что сейчас что-то изменится, но он, похоже, действительно забыл все, что касается самого дорогого ему человека. Прежняя человечность скрывается за маской решительного холода — непоколебимостью мужчины, уверенного в том, что все делает правильно. — Даже если так. Мир Чонгука ломается. Он ведь почти… Почти признался хотя бы самому себе. Но теперь все уже не так. — Я обработаю твои раны. Тэхен выглядит пугающе серьезным и властным, общаясь с подчиненными и раздавая им приказы о том, что необходимо принести в шатер. Чонгук наблюдает за ним почти отрешенно, чувствуя лишь онемение в каждой клетке тела, что прежде горела, тянувшись к этому человеку так, как умела. Минуту спустя Тэхен оставляет на небольшом столике все, что нужно, и самостоятельно усаживает омегу, что не сопротивляется, напоминая бездушную куклу. Ладони императора грубы от редких мозолей и привычки ежедневно держать в руках меч, а прикосновения — бережны до дрожи, когда он дует на рану Чонгуку, обращаясь с принцем, словно с самым хрупким существом, и хмурится сильнее, когда омега шипит. Они не разговаривают, но в каждом жесте — все невысказанное, что льется из Тэхена реками — всегда лилось, просто раньше Чонгук закрывал на это глаза, принимая за обычную семейную привязанность, а после — за упрямство от желания получить недосягаемое. Теперь он знает, до какого безумия император его любит. Но он не отвечает ни на одно из тех чувств, что тянется к нему через соприкосновение кожи. Не теперь, даже если хотел. Тэхен старательно делает вид, что ему от этого совсем не больно. Он действительно забывает, что у них с Чонгуком боль — одна на двоих.

***

Когда принц и император покидают шатер, прежде едва слышно перешептывающиеся между собой клоранцы замирают, неотрывно на них воззрившись, а скучавшие воины, встрепенувшись, выпрямляются. Чонгук, однако, ни на кого не смотрит, сосредоточив все свое внимание лишь на Дарие, что беспокойно спешит навстречу. — Все в порядке? — бормочет подошедший омега негромко, чтобы не уловил ни единого слова никто. — В полном. Бросив на императора, непринужденно разговаривающего с командиром, полный презрения взгляд, Дарий подается ближе. — Если он тебя как-то обидел или причинил вред, ты только скажи… — Ничего такого не было, — Чонгук усмехается. — Это я его бил. А он и не сопротивлялся. На лице Дария проступает изумление, а затем он прислоняет ладонь ко лбу омеги, словно не веря. — Это точно мой нежный Эмир, что зла никому не причинит? Кто ты? — Все тот же, просто другой, — Чонгук оглядывает поселение. — Многое изменилось, но в глубине души я всегда таким был. Посмотрев на него еще недолго, Дарий кивает и понимающе уходит от этой темы, лишь интересуясь: — Ты договорился? Император уедет? — Он, — акцентирует Чонгук, — договорился, что я уеду вместе с ним. В глазах омеги вспыхивает гнев. — Ты еще не оправился, разве можно так? Кто он, думает, такой?.. — Мой правитель, — Чонгук мимолетно поджимает губы. — И будущий муж, которому я не могу отказать. Услышав это, Дарий бледнеет на глазах. — Что ты говоришь такое? Разве можно?.. — Мы оба с тобой знали о пророчестве. Ты видел, что Тэхен в меня влюблен, — во взгляде Чонгука — веселая обреченность. — Разве не был очевиден исход? — Но не так, — Дарий машет головой, глядя на него сочувствующе. — Не когда ты выглядишь столь несчастным. — Будущее часто стоит на боли тех, кто его строил, — рассеянно отвечает Чонгук и слабо ему улыбается. — Не переживай за меня. Я не посмею даже самому Всевидящему Року дать себя в обиду. Дарий усмехается. — В этом я даже не сомневаюсь, — потянувшись к здоровому плечу, он кладет на него свою ладонь. — Просто помни, что всегда можешь вернуться, хорошо? — Не думаю, что будет благоразумно подвергать вас такой опасности. Теперь спокойствия не будет нигде — в том числе и если ты член императорской семьи. — В первую очередь ты мой друг и брат, и уже потом — принц или чей-то жених, — резко отвечает Дарий. — А своих близких клоранцы защищают вопреки статусам и страхам, от которых мы должны безжалостно избавляться. — Именно поэтому вы лучший народ на свете, — шепчет Чонгук и обнимает его. — Спасибо тебе за все. — Мы еще встретимся? — давая несвойственной ему надежде разломить голос, интересуется Дарий. — Ты ведь не уйдешь навсегда? — Глупость какая, — усмехается Чонгук, зарывшись носом ниже его шеи. — Мы обязательно найдем друг друга — когда все станет спокойнее. — Либо когда понадобится моя помощь, — продолжает Дарий и смотрит на него внимательно. — Обязательно приди, если не захочешь выстоять один. Тебе помогу не только я, — он кивает на клоранцев, — все, кто здесь есть. Чонгук отстраняется. — И это я ценю больше всего на свете. Он неторопливо подходит к Тэхену и принимает протянутую руку, оказываясь подсаженным на коня без нужды напрягать перевязанное плечо и запястье. Усевшись следом, Тайлак оказывается к Чонгуку так близко, что омега может почувствовать жар, исходящий от него, и становящийся терпким от их близости феромон, что наливается острой глубиной, когда император натягивает поводья, заключая принца в кокон. Или в клетку. Тут уже как посмотреть.

***

Чонгуку тяжело дышать на подходе к Мулейку. Внешне, казалось, ничего не изменилось ни в подъездной дороге, ни в самых крайних бедных домах, но принц знает еще до того, как они переступают купол, — атмосфера здесь подобна многотысячному могильнику. И это подтвердилось, едва он увидел, что ни в одном из окон не горит свет. Люди банально боятся, что сегодня может повториться тот кошмар, что не сотрет история вовек. Чем дальше они продвигаются вглубь, тем тревожнее Чонгуку, потерянно оглядывающемуся на обвалившиеся крыши домов и редкую кровь — наверняка тех воинов, что пытались защитить народ от врагов, словно идущих по следу и точно знающих, кто короне наиболее полезен. Мулейк не разрушен до основания — он даже почти не дает себе знать как о городе, пережившем самое масштабное потрясение для Нового Человечества после войны Саруима с Голтлисом. Однако в людях, робко заглядывающих в укрытые вуалью лица всадников, живет столько горечи, читающейся в глазах и постаревших чертах лица, что принца разрывает от боли куда хуже, чем та, что сосредоточена в плече. Отклонившись спиной ближе к чужой груди, чтобы омеге было лучше слышно, Тэхен шепчет: — Не смотри. Но как Чонгук может не смотреть? — Ты бы послушался, скажи я тебе такое? — спрашивает он хрипло. Заведенная назад рука находит чужую ладонь на своей талии, сжимая несильно — совсем осторожно и без намека на пошлость, но с желанием успокоить. — Послушался, — Тэхен продолжает так же хрипло. — Потому что хотел бы забыть все, что происходило здесь. Оба замолкают, каждый понимая, что по-своему правы. Чонгуку казалось, что хуже быть не может, и он всеми силами готовился к тому, что вскоре увидит вблизи, однако так и не оказался готов к тому, что ни один вид разрушенного Каструма в отдалении не сравнится с тем, как убьют знакомые до истомы стены прямо перед глазами, что наполовину разрушились, пошли трещинами или и вовсе — кого-то под собой похоронили. Левая часть дворца все еще без купола — тот лежит грудами и осколками в прежде прекрасном саду, что столь любил Чонгук. Его оттенок бирюзы, утопающий в блеске темноты, вызывает у омеги приступ тошноты. Дрожащими руками он принимает протянутую ладонь Тэхена, спешившегося первым, спускается с лошади и потерянно оглядывает тот самый вход, подход к которому все так же залит кровью видимых им в лицо воинов и членов экипажа, отдавших свою жизнь ради его собственной. Просто потому, что она, по мнению всех, стоит куда больше любой из тех, что они потеряли в тот день. И это так неправильно, что Чонгуку кажется, будто его тело вновь разрывают клыки дивулов, оставляя внутри лишь израненную пустоту. Они поднимаются по лестнице, запекшиеся алые струи на которой холодят руки, и принц не находит в себе сил, чтобы отказаться от протянутой ладони Тэхена. Тот прислоняет его к себе, игнорируя присутствие собственной армии и правила этикета в угоду тому, чтобы не дать омеге, с трудом хватающему воздух, упасть. Его пальцы сжимает ладонь принца до того сильно, чтобы не дать потерять себя в потоке воспоминаний и боли. Чонгук уязвленно сглатывает, пока рассматривает наполовину уничтоженную лепнину, символизирующую их род, разбитые вдребезги вазы и мимолетные следы тех трупов, которых убрали, но напоминание о борьбе которых забыли скрыть. А может, и не захотели. Они медленно поднимаются по лестнице, и принц с четкостью может различить, где именно побывало мощное оружие, оторвавшее со ступеней кусок с целью пронзить цель, что всего лишь пыталась не дать оплоту империи пасть. С его губ срывается сдавленный звук, на который Тэхен тут же притягивает его к себе — за талию и так близко, что больше уже некуда. Просто потому, что они не справятся по раздельности. Чонгук никогда не расскажет о том, что в этот момент увидел, как по щеке Тэхена покатилась мимолетная слеза, которую тот не стер, слишком беспокоясь не за себя. Слишком это болезненно. В момент их обоюдной слабости даже вопрос брака уходит на второй план, когда они останавливаются в коридоре, без слов взирая друг на друга — так долго, что Чонгук забывает о существовании чего-либо, кроме Тэхена. Он перестает видеть крыло их семьи, оскверненное и полностью обезображенное, сосредоточившись лишь на императоре, который, не выжидая словесного приглашения, что и так им обоим не нужно, ступает ближе, прижимая омегу к себе. Уложив ладонь выше затылка, он нежно гладит омегу по волосам, зарываясь в те носом, чтобы впервые вдоволь насладиться настоящим феромоном, и Чонгук позволяет ему это, потому как понимает, что здесь и сейчас они выступают не как враги, не как возможные супруги или даже братья. Тут они выступают лишь как два человека, делящие одну боль на двоих и чувствующие страдания другого, как свои собственные. — Похороны назначены на завтрашнее… — Тэхен исправляется, — вернее, сегодняшнее утро. Прах родителей пустят вместе. Чонгук говорит тихо: — Как они и хотели. Они молчат, растворяясь в тишине стенающего замка, что ревет беспрерывно, оплакивая тех, кто погиб, и что было порушено без мгновения на сомнение. — Я выяснил многое на Саруиме. Мой настоящий отец… — Не будем сейчас об этом, — прерывает его Тэхен. — Здесь могут услышать. Кивнув, Чонгук стоит еще с пару секунд, прежде чем отстраниться. Взгляд его упирается в дверь, ведущую в собственные покои. — Там ведь больше ничего нет, верно? — спрашивает он глухо. — Они забрали все. Прежде опущенные уголки губ Чонгука искривляются в усмешке — яркой, болезненной и полной ненависти. — Я доберусь до них, и каждый получит свое возмездие, — омега повторяет, словно в бреду. — Я доберусь, чего бы мне это ни стоило. — Сначала нам нужно прийти в себя. Дворец еще не восстановлен, похороны не проведены, а армия совсем не подготовлена, — он прерывается, замолкнув. — Нам предстоит много работы. — И мы будем трудиться ради победы и мести, — кивает Чонгук. — Вместе. — Только после того, как организуем помолвку. С лица омеги исчезают всякие эмоции. — И когда же это будет? Тот отвечает почти беззвучно: — Я планировал на следующий день после похорон. Чонгук смотрит на него, не моргая, а затем усмехается вновь, но уже куда более довольно, и в удовлетворении этом — опасность. — Отлично, просто отлично. Быстрый ты, однако. Прах самых близких развеять не успели, а ты уже… — Не смей так говорить, — прерывает его Тэхен, впервые звуча по-настоящему жестко. — Я делаю это, потому что изменение твоего статуса не терпит отлагательств, в случае которых у тебя есть все шансы пострадать еще сильнее, чем ты мог бы. Меня тоже не радует подобная спешность во всех наших действиях без возможности на полноценный траур, но в империи уже введено чрезвычайное положение, а история человечества не знает правителей, что в такой ситуации выбирали бы скорбь в угоду жизням многих людей. Родители того бы тоже не хотели. — Как и помолвки, правда? Могли бы они себе подобное представить? — Уж Ровена — точно бы могла! Тэхен не повышает голос, но он срывается у него настолько, что Чонгук перестает желать спорить — лишь отворачивается, рассматривая разбитое чем-то острым изображение, прежде открывавшее вид на просторы Рейкро. Проклятый Рейкро, который красив, но который он ненавидит всей душой. Теперь точно и безвозвратно. Просто потому что ни одна тяга к родному не спасет от обиды, стремительно перетекающей в пожизненное презрение. Тон Тайлака смягчается. — Я устал, Эмир. Пожалуйста, давай больше не будем спорить. Твои покои — вот тут, — указывает он рукой, — сразу после моих. Да, смежные. Говорю сразу, чтобы больше нам не пришлось соревноваться в том, кто своими словами лучше изведет и уничтожит. Я принял это решение, чтобы иметь возможность сразу защитить тебя в случае чего. Не злись. Чонгук ничего ему не отвечает, спешно войдя в открытую императором дверь. Оставшись наедине, он вздыхает прерывисто, оглядывая ныне скудное убранство своих новых покоев, лишенных прежней роскоши просто потому, что ее безжалостно растоптали те, кому доверяли. Чонгук не говорит Тэхену, но слова эти и вложенное в них немое обещание были очень ему важны.

***

Следующим утром омега не находит в себе сил на то, чтобы подняться, несмотря на то, что уже давно пора — тело вдруг совсем прикипело к кровати, и его едва хватает на то, чтобы выдержать перевязку, с хмуростью, залегшей меж бровей, отказавшись от завтрака. Тошнота подкралась к горлу еще ночью, обжигая полным отсутствием аппетита и урванными мгновениями сна, растворяющимися в бодрствовании, с которым он долго смотрел в стену, не то силясь услышать в скорби замка воинственный бег шагов, не то голоса родителей. Он даже не знает, что было бы хуже. У Чонгука мыслей столь много, что они до сих пор раскалывают его голову на части, безжалостно вручая каждую в руки очередному воспоминанию, что был наложен очередным слоем на весь пережитый кошмар. И именно поэтому, когда к нему, уже давно собранному, но все еще свернувшемуся калачиком в порыве спрятаться от того, к чему принц никогда не был готов, стучатся, он не сразу это понимает, продолжая бездумно глядеть на острый угол тумбы. — Эмир, это я. Встрепенувшись, Чонгук медленно и несколько рассеянно, несмотря на одолевающую его изнутри бурю эмоций, идет к двери. А распахнув, всматривается в обеспокоенно сверкающие глаза императора, что надел точно такой же черный плотно прилегающий костюм с вкраплениями чешуи на спине, как и у него, и сейчас выжидающе смотрит, ладонь протянув. — Пойдем? — Да, — кивает Чонгук, оглянувшись на покои. — Пойдем… Мысль о том, что сейчас будет, поселяет в нем агонию, топящуюся в полном изнеможении от раны, дававшей о себе знать ноющей болью, и войны, ведшейся в его голове за право определенной проблемы быть первой и лишить Чонгука покоя. Впрочем, омега и без них чувствует себя больше мертвецом, чем настоящим человеком. В тронном зале, где прежде проводились важнейшие заседания, ныне пусто и одиноко — кажется, вот-вот загуляет ветер, силясь спрятать вскрытые раны дворца, нож в который воткнули и прокрутили столько раз, что невозможно. Чонгук и Тэхен, разъединив руки по желанию омеги еще после спуска с лестницы, проходят вперед, минуя собравшихся в этих уцелевших стенах Высшие Дома, чьи взгляды принц явственно ощущает на себе. Некоторые из них прожигают, оставляя клеймо даже на скрытой под тканью кожей, другие — смотрят с сожалением, что душит, потому как омеге оно не нужно. Но еще одни… В еще одних взглядах Чонгук ощущает странное благоговение, почти безумное в своем желании дотронуться до столь редкой диковинки, вдоволь изучить и, быть может, даже присвоить себе. Кулаки его бессильно сжимаются, когда он видит тщательно скрытую похоть в глазах тех, кто должен склоняться перед ним без нужды в приказе. Не потому что Чонгук высокомерен и того от каждого желает, но потому что так правильно. Потому что он все еще член королевской семьи, даже если и он сам, и ему многие годы врали. Он уводит взгляд в сторону, не желая больше отражать это внимание, и невольно замирает при виде Эдит, что, в отличие от всех остальных, стоит к ним спиной, не придав никакого значения ни приходу императора, ни потерянного младшего принца. Ее темное, словно сама бездна, платье волнами струится к полу, а прежде роскошные вороные волосы, что первая супруга бывшего правителя никогда не стеснялась распускать и демонстрировать, ныне тщательно скрыты за идентичного оттенка вуалью — каждая прядь прибрана, чтобы никто не видел. Через ее плечо Чонгук явственно видит сложенные в жесте абсолютной покорности и мольбы руки. Кажется, она же и застыла на тонких устах, когда Эдит оборачивается. Принц же вздрагивает от того, какая мертвенная опустошенность застыла в ее глазах, что прекрасны в своей пронизывающей ледяной глубине, но полны трещин из-за очевидно продолжительного плача. Взгляд женщины падает точно на принца, и он ждет, что она выкажет хоть что-то, — хотя бы пренебрежение, — но первая супруга императора только долго в него всматривается и столь же медленно, как прежде, отворачивается, полностью сосредоточившись на виде впереди себя. Уязвленно сглотнув, принц продолжает путь, не смотря на остановившегося в ожидании него Тайлака, в чьих глазах всплеснулась тревога. Подняв головы, словно так можно сохранить свое достоинство и мощь, они поднимаются по лестнице, ведущей на возвышение с постаментом в центре, на котором обычно аристократия оставляла свои дары, а верные люди — послания. Ныне на их месте покоятся две небольших урны — золотисто-голубых, почти лазурных и ровно тех оттенков, какие принадлежат дому Ким Аверваль. Чонгук внезапно понимает, что страшно хотел бы сейчас поменять их с родителями местами, оставшись там взамен их жизней. Все, что осталось от прежде прекрасного облика Ровены, ее золотистых волос, собирающей морщины у рта солнечной улыбки и нежной кожи — один лишь прах, не дающий представления о том, кем была та, кого обратили в него. Все, что осталось от прежней силы императора Талгана, — или же Туана, — его гордой осанки и зрелости, пробравшейся первой сединой в волосы и отпечатками времени — на лицо, так это пепел, что даже сейчас, — Чонгук знал, — отчаянно тянулся к своей любимой. Теперь бывший правитель и его вторая супруга, отдавшие свои жизни во время нападения на Каструм, остались лишь в маленьких урнах, неспособных передать их величие при жизни и значение для своих подданных и детей. Воззрившись нечитаемым взглядом на урны, Тэхен первым оборачивается спустя минуту полной тишины, начав свою речь. Чонгук медленно и нехотя, но следует за ним. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы проститься с теми, кто озарял наш путь в светлое будущее на протяжении двух десятков лет. Здесь и сейчас я не побоюсь заявить, что правление моего отца являлось одним из лучших на памяти империи, ведь именно он окончательно оставил в прошлом войну между Саруимом и Голтлисом, наладил торговлю, развил науку и принял те решения, что пошли на благо укреплению наших позиций. Вы все прекрасно знаете, сколь участлив был Его Величество к каждому делу, с которым к нему обращалась. Знали и что всегда можете к нему обратиться. Туан Ким Талган Аверваль, в конце концов, делал все, чтобы объединить корону и все Высшие Дома, что верно ей служат, — губы его кривятся в усмешке. — И именно от тех, с кем желал единства, он получил удар в спину. Чонгук делает прерывистый вздох, видимый в абсолютной стагнации зала, словно в иллюзии — проблеск яви. — Я могу долго говорить о человеке, воспитавшем меня, привившем главные ценности в жизни и сделавшем меня тем, кто я есть, но я не стану, потому что знаю, что он тоже хотел бы, чтобы я напомнил вам, по какой причине мы скорбим и почему нельзя эту скорбь забывать. Род Лайнартов незаконно вторгся на территорию Мулейка, выбрав подходящий момент, когда мы все оказались наиболее уязвимы из-за уезда многих воинов на Глейвок для проведения тренировочных боев. Люди этой безжалостной семьи убили Его Величество и его вторую супругу, лишили Каструм былого величия и превратили наши жизни в поток сплошных сомнений в том, а переживем ли мы сегодняшний день или нам следует ожидать конца или, еще лучше, порабощения. Мы не знаем их цели, даже не знаем, почему правитель Рейкро, Вергилий, на это решился, однако в одном я уверен — свободы никому из собравшихся здесь не увидеть, если они одержат победу. Поэтому именно сейчас, в этот тяжелый, но важный день и момент я хочу воззвать к вашей гордости, вашей совести и чувству свободы. Я хочу, чтобы вы воспрянули духом, собрали все имеющиеся у вас силы и отомстили за человека, дававшего вам уверенность в завтрашнем дне, наказали тех, кто беспощадно обезобразил ваш дом и убил ваших знакомых, родных или слуг, и избавили своих потомков от необходимости бороться за свое право жить в последующем будущем — том самом, о котором мы все так беспокоимся, — Тэхен вскидывает уверенный взгляд. — Не как император, но как простой человек, пострадавший так же, как и вы, я прошу вас прислушаться к моему голосу и отомстить! И, прежде затихнув, члены Высших Родов вторят ему хором, противореча, но вместе с тем звуча в унисон: — Да здравствует Его Величество Тайлак! И, глядя на то, как они скандируют его имя, у Чонгука щемит в сердце. Довольно улыбнувшись, Тэхен благодарно кивает, вскинув руку, чтобы утихомирить взволновавшуюся толпу, и указывает на Чонгука. — Мы с Его Высочеством, в свою очередь, сделаем все возможное для того, чтобы лишить вас волнений и тревог о том, что будет. Но мы не справимся без вашей помощи, — Тэхен тянется к его ладони, беря омегу за руку и поднимая их сплетенные ладони на уровень лица, чтобы оставить целомудренный, но подчеркнуто глубокий поцелуй на костяшках Чонгука. — Император и его будущий супруг нуждаются в том, чтобы вы поддержали их на этом пути. Уши Чонгука закладывает, оставляя лишь гул, исходящий из глубин разума. Он видит, как искажаются чужие лица, но не может понять их эмоций, не слышит, о чем они кричат, что спрашивают и чего требуют. Его взгляд даже не может толком уцепиться за Фариду, что пошатнулась, воззрившись на омегу с такой пронзительностью, что даже едва понимающий себя Чонгук различает в этом оттенке лютующую ненависть, которую в корне подавляет ее отец, Гордей, притянувший дочь за локоть, чтобы не дать ей так открыто бросать вызов. Чонгук внезапно ощущает себя распятым и обнаженным перед всеми в той правде, что перевернула всю его жизнь, — в любви Тэхена и его непоколебимости перед их судьбой и окончательным решением взять Чонгука в мужья, сделав человека, бывшего ему братом, но оказавшегося чужаком, своим супругом. Первым и единственным, о чем пока не знает никто. Повернув голову к Тэхену, что слегка возвышается над ним, встав столь близко, словно намеревается продемонстрировать, что они вместе и его жених находится под защитой, Чонгук долго взирает на него, обескровленными губами промолвив едва слышно: — Так теперь о помолвке объявляют? Ладонь Тэхена ложится поверх его локтя. — Мы не можем ждать, — повторяет он. — Я не стану терять ни секунды, чтобы спасти тебя, даже если это будет стоить мне чужого мнения, репутации и твоего доверия. У Тэхена Ким Тайлака Аверваля всегда было свое представление о любви. Чонгук знал об этом с самого начала и только молился Всевидящему Року, чтобы человек попался ему правильный. А попался тот, ради кого он пошел против всего — и пойдет снова, даже если ради этого потребуется уничтожить все живущее и существующее. — Мне нехорошо, — бормочет принц. — Совсем… — Что болит? — Плечо. А про душу не упоминает. — Сейчас. Тут же подставив свой локоть, на который Чонгук обессиленно опирается, Тэхен вещает еще с минуту, отвечая на вопросы, призывая успокоиться и предлагая выдвинуться на улицу — в разрушенный сад, с конца которого они отправят прах родителей рассеиваться по ветру, навсегда их отпустив. Процессия идет медленно, но Чонгуку, держащемуся из последних сил, это кажется еще более длительным действием — почти бесконечным. Через обвалы, минуя осколки и части купола, они продвигаются к самому краю сада, откуда открывается вид на несколько домов снизу, поставленных вплотную к Каструму, и абсолютно неизвестную в своих просторах пустыню, что утягивает и манит. Выпрямившись, Чонгук осторожно принимает от слуги урну с прахом своей матери. Ладони, овившиеся вокруг керамики, сжимают ее столь крепко, что со стороны кажется, будто еще немного, и он сможет преломить. Слезы обжигают его глаза, делая образ стоящих неподалеку людей, Каструма и искусственной природы совсем расплывчатым, почти призрачным. — Пора, Эмир. Чонгук не реагирует на прикосновение ладони к своему здоровому плечу и не отзывается на зовущий его голос — только бредет первым вопреки всяким правилам, традициям и порядку и останавливается лишь у самого края, явственно чувствуя тревогу спешно пошедшего за ним следом Тэхена. Невидящим взглядом уставившись в пропасть, он откручивает крышку и заносит урну над собой и тем провалом вниз с горы, что напоминает пропасть. Альфа становится рядом, в точности повторяя его движения. — Один, — говорит он, — два… Чонгук твердо, почти безжизненно произносит: — Три. Они наклоняют открытые урны, позволяя праху осыпаться вниз, растворившись в горе и земле. Ветер, поддувающий в спину, наверняка закручивает мелкие частицы в водоворот, что устремляется туда, к дюнам, где все равны и свободны. У Чонгука и Тэхена теперь остались лишь воспоминания, чтобы напомнить им о том, что прошлая жизнь не иллюзия, и их родители действительно были рядом. Принцу кажется, что с того момента прошла уже целая вечность, в течение которой он и сам словно успел умереть. Того Чонгука больше нет. — Я знаю, что это трудно, но нам нужно отпустить, — тихо говорит Тэхен. — Если не ради себя, то ради родителей. Они бы не хотели, чтобы мы потопили себя в этом горе, так и не выбравшись наружу. — Мы отпустим, — соглашается Чонгук. — Но не знаю, как для тебя, а для меня это точно займет время. Он оглядывается на притихшую толпу. Некоторые из членов Высших Домов действительно сдерживают слезы, но Чонгук не сомневается, что есть и те, кому это все безразлично, и в сгорбившихся спинах новоиспеченного правителя и его жениха они видят инструмент для получения власти большей, чем кому-либо постороннему должно быть дозволено. — Отведи меня обратно, — просит он Тэхена. Тот не говорит ни слова, снова позволяя опереться об него. Чонгуку кажется, что идут они не то по родительскому праху, не то по трупам, что были убраны, но навсегда остались и в земле, и в душах.

***

В покоях темнее, чем в любом уголке дворца, и холоднее, чем на самом Голтлисе. А может, так кажется лишь Чонгуку, со стоном, застрявшим в горле, опустившимся в кресло, мягкость которого принесла облегчение. Тэхен же, достав спрятанные повязки из шкафа, кладет их на столик рядом и опускается на пол, оказываясь прямо напротив омеги, что с усмешкой подмечает про себя ироничность их позы. Сам император стоит перед ним на коленях, будто так и положено. — Болит? — интересуется Тайлак тихо, кивнув на плечо. — Немного. — Давай я посмотрю. С трепетной невесомостью коснувшись перевязанного плеча, как дотрагиваются только до величайшей ценности, Тэхен медленно разматывает повязку, морщась на каждое ерзанье Чонгука, будто ему невыносимо от самой даже мысли о том, что омеге может быть просто дискомфортно. Предусмотрев все меры осторожности, он приступает к удалению совсем мелких кусочков повязки, вплетшихся в кожу. Все это время Чонгук неотрывно за ним следит. — Почему не позвал лекарей? — Разве могу я доверить тебя кому-то, кроме себя? Чонгук отворачивает голову, чтобы не встречаться с этим взглядом, вскинутым на него, — жаждущим и пронзительным, как бы сгорающий от собственного желания альфа ни пытался этот голод скрыть. Тот, словно почувствовав, что сказанное становится для омеги чем-то чрезмерно давящим, спешно добавляет: — К тому же, больше ни одному лекарю мы не сможем доверять так, как это делали прежде. По крайней мере, пока в Каструме столь небезопасно. А Чонгук вдруг говорит: — Что если я скажу тебе, что во мне течет кровь предателей? Не изменившись в лице, Тэхен бросает на него всего один внимательный взгляд, прежде чем отложить щипцы, дотронувшиеся ран на запястье, и потянуться к мазям, взяв те в руки. — Это ты сам так решил? Чонгук восклицает раздраженно: — Это родословная мне так говорит! — затихнув, он произносит уже куда менее эмоционально, но оттого еще более истощенно. — Моя мать — дочка нынешней настоятельницы Годив Миде. Чуть больше двадцати лет назад она отправилась на порученное ею задание, пересекла империю и встретила моего… отца, — он неожиданно требовательно взирает на Тэхена, словно его обвиняя. — Ты догадываешься, кем он был? — Судя по тому, сколь ты взвинчен и что сказал ранее, догадаться нетрудно, — император продолжает непринужденно очищать рану. — Твой отец из рода Чон Лайнартов. Луциан, верно? Чонгук усмехается, с непонятной даже для себя злобой на него взирая: — Именно. Что, ничего не скажешь и на это? — А как ты хочешь, чтобы я отреагировал? Прямо сейчас встал и велел тебе убираться вон или и вовсе пронзил твою грудь мечом? — Я из рода убийц! — голос омеги срывается в своей громкости, стремительно притупляющей жжение ран из-за пронизывающей ее боли. — Из рода тех, кто убил наших родителей! — И я никогда не перестану любить тебя меньше. Эти слова припечатывают Чонгука к месту, заставляя весь хаос, поселившийся в его голове и окрасивший разум в чернильный оттенок, за секунду замереть. Тэхен же, отложив мазь, берется за повязку и поднимает на омегу мягкий взгляд. — Послушай. Мы не выбираем, от кого нам родиться. Ты ведь не можешь указать Всевидящему Року пальцем на тех, кого видишь в качестве своей кровной семьи, так зачем спихивать на себя всю вину? К какому роду принадлежал твой отец, не имеет значения. Ты вырос в совершенно другой среде, у других людей и никогда не знал, каково это — быть Чон Лайнартом. Ты ничем на них не похож. Все, что в тебе есть — чистое следствие влияния рода Ким Аверваль. И последнее, чего я хотел бы в этот момент, так это чтобы ты винил себя в том, над чем не властен, и посчитал, будто именно ты имеешь причастность к этой жестокой расправе. За нее должны поплатиться те, кто задумали и воплотили ее в жизнь, но никак не ты, — он добавляет уже ласковее, видя, что Чонгук едва балансирует на грани. — К тому же, я убежден, что Луциан не одобрил бы действия своей семьи. — С чего ты так уверен? — Потому что все, что я о нем слышал, ни разу не говорило не в его пользу, — склонившись ниже, Тэхен проводит пальцами вдоль неровной волны на повязке. — Луциан был человеком праведным и верным. Он до последнего сражался на стороне Саруима во время восстания Голтлиса и погиб за нашу империю. Так как думаешь, был бы он доволен всем тем, что его семья сотворила? — Он любил свою планету и семью. — Действительно любящий человек не слеп — он видит ошибки того, что ценит. Опустив взгляд, Чонгук в бессилии стискивает челюсть. — Он бы поддержал нас? — уточняет тихо, силясь поверить. Себя простить, даже если вины как таковой и нет. — Ты его сын. А родители, — те, что действительно являются таковыми, — всегда будут на стороне своих детей. Так что он точно был бы рядом. Чонгук мелко кивает и всматривается в сосредоточенное лицо Тэхена, заканчивающего с перевязкой ран на запястье, уже успевших покрыться коркой — мази действуют так быстро, как могут. — Ты никогда не перестанешь любить меня меньше, — вдумчиво, словно смакуя сказанное, повторяет омега чужие слова. Застыв на мгновение, император вновь возвращается к своему делу. — Именно так. — А знаешь ли ты, Тайлак, что вообще такое эта любовь? На что мы ради нее готовы? Я уже выяснил, что ты — на многое, но… — он неожиданно хватает Тэхена за подбородок. — Если бы не существовало опасности, и у тебя была бы возможность оставить меня рядом в роли все того же младшего принца, ты бы сделал это? Сделал вопреки собственной любви? Голос Тэхена становится на несколько тонов ниже и нежнее, как ветерок, ласкающий зелень и достающий до жаждущих чуда людей. — Нет. Я не буду тебе лгать — я знаю, что не позволил бы. Застыв с указательным пальцем, положенным поверх чуть шероховатого подбородка, Чонгук прикрывает глаза на секунду, а затем усмехается — тягуче и победно. Только вот над кем была она одержана, неизвестно. — Как я и думал. Кажется, они оба проиграли, даже не попытавшись. — Ты сам спрашивал, на что мы готовы ради любви. Я дал тебе честный ответ. Ты не мог ожидать от меня другого, Эмир. Ты знал, что услышишь, и все равно задал этот вопрос, только чтобы еще больше возненавидеть меня за него. — Я не ненавижу тебя, — отрезает Чонгук. — Хотя иногда отчаянно того желаю, — он поднимает на него взгляд — в их глазах завязывается война. — Ты отравляешь мою душу, Тэхен. — Я уже давно отравил собственную, позволив себе то, о чем не имел право даже думать, — отложив кусочки бинтов в сторону, император поднимается с коленей. — Мое решение о помолвке не изменится, задай ты хоть тысячу этих вопросов, сталкивающих нас друг против друга. Считай, это в первую очередь потому, что я эгоист и хочу присвоить тебя себе. Я же, на самом деле, давно разъяснил все, что хотел донести, — он оборачивается к Чонгуку, не дойдя до двери. — Ты не можешь осуждать меня за искренность. Только не ты. — Мне горько, — Чонгук добавляет негромко. — Ты сделал мне больно. — Мы оба обидели друг друга, — Тэхен улыбается. — У нас ведь одна боль на двоих, думаешь, я забыл? — Порой мне кажется, что так и есть. Молчание разливается бурей, не сошедшей на берег. На лице императора вдруг проступает сожаление, словно ему в эту секунду так же невыносимо, как и Чонгуку. Словно он его… Понимает. Чувствует. Снова. — Прости, Эмир, но я не могу по-другому. Захлопнутая дверь оставляет Чонгука наедине с цветами, так и не распустившимися в груди — их некому дарить.