Волк в овечьей шкуре.

      Теперь пойду стану Гостем этой ночью. Поплачу немного.       Поплачу немного.       Поплачу...       

***

      Еловые лапы леса, искаженные длинные тени, скрип шапок сугробов над высокой травой в полях. Вой метели и холод, проклятый холод задувающий под куртку, гуляющий по скрипучим половицам дома, шумящий сквозняком в ванной, трещащий в трубах и щелях под окнами. Если я чувствую холод, я существую?       Откуда этот сквозняк?       Это открылась нараспашку входная дверь.       Это холод снаружи гуляет между одиноких стен, по замороженным лужам крови, колышет грязные шторы. Больше нет ничего, что мешало бы морозу ползти по дому; все двери выпали, пока он спал, все люди исчезли. Остались лужи льда, остались твердые глыбы тел, осталась кровь под ногтями. Кто-то вломился в дом?       Почему от него тепло?       Это обморожение. Финальная стадия.       Потому длинные пальцы точно живой огонь, горячие. Из-за этого лопнули капилляры в глазах. Это все обморожение, его не отвадило старое одеяло и теплая парка, которая когда-то казалась огромной. Наверное, потому что в те годы, когда носил ее, только поступил в институт; верно? Наверное, потому что тогда еще не вырос так сильно, и не бился головой об дверные косяки отцовского дома.       Да, это так.       Дверь уже не починишь. Тела в гостиной, тела на кухне, тела в кабинете. Холодный ствол в руках Домовладельца не спас никого, ничего, кроме его шкуры. Его побоялись. Его не тронули. Остальных — разорвали в клочья.       Тошнота подступает к горлу, след из органов Сказочника тащится к коридору. Его сердце твердое, словно камень. Пахнет железом. Ощущается на языке теплом.       Это сделал я?       Нет, я не мог.       Ты не мог.       Я ведь не Гость? У меня есть дом. Я не могу быть Гостем.       Ты не гость, дорогой.       Что-то теплое возле самого уха, мягкое жужание в голове, голос жены, голос матери; словно пение тонкое:       Никто уже не зайдет в этот дом. Надо идти. Одному опасно.       Одному опасно. Это так. Нужно взять ружье. Нужно плотнее застегнуть куртку. Нужно взять: сигареты, её фотографию, плакат, ружьё... Пусть останется. Надо идти.       Через хвойные лапы, через высокую траву, через темный лес. К свету, к теплу дома, к другим людям; к тем, кто поможет. К тем, с кем не будет голодно и одиноко.       Мне же нравилось одиночество?       Тебе нравилось быть одному, но никто не хочет быть одиноким.       Через хвойные лапы, густую смолу, через бледный свет, отражающийся от снега, бьющий в больные глаза. Нужно успеть до ночи, пока не замерз; пока сугроб по колено, а не по самый свитер. Нужно идти, искать дом, искать другого домовладельца, искать людей. На улице ведь холодно, ужасно холодно. Нужно найти кого-то, кто не один. Нужно...       Смотри! У них свет!       Тонкие стволы сосен, запах смолы и дыма, расчищенная дорожка к темной высокой двери. Это как дар свыше, как трапеза для голодного. Источник тепла посреди невыносимой пурги, и почти смеркается. Маленький домик посреди непроглядного леса, разговоры за стенами, люди.       Постучи, не бойся. Тебе откроют.       Длинные руки, окоченевшие ноги, горячие пальцы. Занесенный в надежде кулак, волнение на лице, кровь из прикушенной губы, хмурые брови. Тонкие сосны-свидетели, мусорные пакеты у покосившегося забора, запах пороха и трав у самой двери. Откройте, пожалуйста, мне страшно быть одному. Я замерзну здесь насмерть, пожалуйста, впустите погреться. Я не гость, у меня свой дом был, но кто-то всех перебил, теперь жутко. Пожалуйста, я не хочу...       Слышно возню за дверью. Щелчок взводимого курка. Глухое: «Чего тебе надо?»       Вместо этого говоришь:       — Привет. Ты не один дома?